Калле Каспер: «Эстонцы вообще весьма злопамятны и мстительны. Я не исключение, но, общаясь с армянами, я стал мягче».

Что помогает Вам преодолевать трудности и идти вперёд?

Характер. Я очень упрямый.

Есть вещи, которые Вы не готовы простить?

Эстонцы вообще весьма злопамятны и мстительны. Я не исключение, но, общаясь с армянами, я стал мягче.

Из черт характера больше всего не люблю приспособленчество.

Что пережить для Вас было сложнее всего?

Не могу ответить, это слишком личное.

С каким периодом жизни, с какими событиями у Вас связаны самые тёплые воспоминания?

С периодом, который принято называть «перестройкой». Это было удивительное время, когда одна власть была уже при смерти, а другая еще не родилась. Я не анархист, но государство как явление мне очень не нравится. По-моему, это некая кумуляция бездарности. Возможно, во времена Медичи дела обстояли лучше, я вообще заодно с Геродотом - единовластие вселяет больше надежды, чем демократия.

Что, по-Вашему, меняется со временем, а что было и будет всегда?

Меняются декорации, актеры, возможно, режиссер. Но драма или, вернее, трагедия все та же.

Верите, что большинство происходящего – дело рук судьбы или это наш собственный выбор, наше решение?

Это очень интересный вопрос. Ну, как я мог решить, в каком веке и в какой стране родиться, кто мне даст это выбрать?

С другой стороны, все, что люди делают, они действительно делают сами. Но это довольно узкий выбор. И даже тут останется вопрос, свободны ли они в этом выборе или это тоже детерминировано. Как у Верди – «Сила судьбы».

И третья грань. Кто задает общие «правила игры»? По-моему, это самое интересное. Один из моих персонажей, например, полагает, что это дьявол. Она (это – женщина) считает, что бога, естественно, нет, но вот сатана точно существует.

Согласитесь, что это отнюдь не необоснованное мнение.

Какими людьми Вы стараетесь себя окружать?

Чем меньше их, тем лучше. Мне вполне достаточно Гоар, книг и оперных записей.

Какие черты характера в себе Вы цените, а с какими пытаетесь бороться?

Я никогда не оглядывался на то, что думают другие о том, что я пишу, был – в интеллектуальном смысле – довольно бесстрашным человеком. В последнее время замечаю, что меня иногда тянет осторожничать, и пытаюсь с этим бороться, но без особых результатов.

Самый трудный выбор, который когда-либо стоял перед Вами?

Пожалуй, у меня такого момента даже не было. Меня никогда не пытались купить по-настоящему, только по мелочи. Или понимали, что бесполезно, или сочли, что товар не стоит денег, не знаю.

Чему необходимо научить своих детей в первую очередь?

Тут бы я мог написать многое, потому что люди обычно с особенным удовольствием учат других тому, о чем сами понятия не имеют. Я дважды развелся, ни первого ребенка, ни второго не воспитывал – целое поле для фантазии. В основном же я сейчас всем родителям сочувствую – по-моему, в нашу эпоху победившего плебса вообще невозможно никого воспитывать. Ну, прививаешь ты ребенку любовь к Беллини, а он как включит динамики с роком… И наказывать ведь нельзя – могут посадить. Делается это, конечно, специально, чтобы иметь всегда под рукой молодого потребителя – чем меньше ребенка воспитывали, тем лучший потребитель из него получается.

Помните ли Вы свои детские мечты? Какие из них сбылись?

Не помню. Возможно, не дошел еще до того возраста, когда углубляются в детство. Вот подростковые мечты помню, они связаны не то, что просто с любовью, а с каким-то сверхполным соединением душ. Конечно, это бред, но бред характерный.

Есть вещи, которые сразу же напоминают Вам о детстве, вызывают ностальгию? Если да, то какие?

Детство у меня было грустное, я был одиноким мальчиком, вырос без отца, он рано заболел, стал инвалидом, потом умер. Так что особенной ностальгии по этому времени не чувствую. Ну, есть, конечно, кое-какие смешные воспоминания – вкус солянки, например, в забегаловке рядом с домом.

С чего Вы обычно начинаете свой день?

Мы с Гоар оба занимаемся йогой, делаем асаны, она утром, я – и утром, и вечером. Начинает утром она, а я пока читаю в кровати, в последнее время, в основном, по-итальянски, одновременно учу язык и знакомлюсь с итальянской литературой, и эстонцы, и русские, увы, ее знают плохо. Увы, потому что, на мой взгляд, она заметно художественнее англосаксонской. Полюбил Д`Аннунцио, Буццати, Вергу... Потом Гоар идет умываться, а я занимаю матрац на полу. Раньше я еще каждое утро принимал холодную ванну, но в последнее время бросил.

Правда ли, что творческие люди более чувствительны и восприимчивы?

Я думаю, да, я, по крайней мере, весьма чувствительный, да и нервный, последнее, возможно, необязательно, Гоар, например, весьма спокойная, но у меня все это вместе. А как можно творить, не воспринимая остро мир, его глупость, несправедливость, подлость, не только в социальном, но и в экзистенциальном смысле. После развала СССР в России, и не только там, снова подняло голову религиозное мракобесие. Так вот, у меня к религии тоже очень острое отношение. Подумайте, ведь если кто-то действительно создал этот мир, то этот субъект был ведь жутким садистом? Иначе как воспринимать болезни, кратковременность жизни, смерть, да хотя бы даже климатические неудобства, «то дождь и холод, то жара». К христианской церкви я раньше относился довольно спокойно, тоже считал, что «бога, конечно, нет, но религия необходима», но после того, как побывал в Риме, постоял на Капитолийском холме, посмотрел вниз, на римский форум, увидел все это великолепие, уничтоженное церковниками, растащенное на постройку их храмов и дворцов – после этого я христианство возненавидел.

Когда Вы написали своё первое произведение?

Когда я учился в университете, на третьем курсе мне предложили спецпрограмму с научным руководителем в Москве, в институте языкознания. Я год занимался этим, было довольно интересно, руководительница оказалась чрезвычайно умной женщиной, возможно, кто-то из вас читал ее книги, это Рита Марковна Фрумкина. Жизнь моя, таким образом, как бы наметилась – диплом, аспирантура, научная работа… И вдруг я все это бросил, почувствовал – не мое. Мой замечательный преподаватель общего языкознания Борис Михайлович Гаспаров еще долго меня уговаривал, я объяснял, что хочу стать писателем, он доказывал, что писать можно и тогда, когда ты имеешь профессию. Конечно, он был прав, но я его не послушал, как уже сказано, я ужасно упрямый. Было это во второй половине семидесятых, тогда я и стал писать. Но можно ли называть мои первые литературные труды произведениями, в этом я сомневаюсь. Прозаику нужен человеческий опыт, а этого у меня тогда не было.

Ваш самый первый источник вдохновения?

Ощущение человеческой смертности.

Насколько признание и талант связаны друг с другом в наше время?

По-моему, сейчас они находятся в обратно-пропорциальной зависимости.

По-Вашему, слава и деньги меняют человека в худшую сторону?

Не сами деньги, а постоянная борьба за них. И в этом самая мерзость капитализма.

Когда Вы ощущаете себя по-настоящему счаcтливым?

Когда любимый человек здоров.

О чём Вам приходилось сожалеть: о том, что сделали или о том, чего так и не успели совершить, сказать?

И то, и другое.

За что Вы благодарны судьбе?

За то, что она привела меня в Армению.

?>