КУБАНСКАЯ ЗЕМЛЯ - МОЁ НАЧАЛО

С приз­на­тель­ностью пос­вя­щаю это эс­се

Ма­ри­не Алек­санд­ров­не Пле­шив­це­вой

и Вик­то­рии Бо­ри­сов­не Кан,

сот­руд­ни­цам Цент­раль­ной го­родс­кой биб­лио­те­ки

име­ни Н.К. Крупс­кой го­ро­да Ар­ма­ви­ра

Крас­но­дарс­ко­го края РФ

 

В пол­день 12 ию­ня 1937 го­да я поя­ви­лась на свет в восточ­ном по­лу­ша­рии на­шей пла­не­ты в го­ро­де Ар­ма­ви­ре на Се­вер­ном Кав­ка­зе. Ров­но в пол­день да ещё и в 1937 го­ду (ну и го­дик!). “Мо­ло­дое ле­то”, - ска­зал об ию­не Вла­ди­мир На­бо­ков. Я ро­ди­лась в мо­ло­дое ле­то. Еще об ию­не го­во­рят - “ру­мя­нец го­да”. 1937 год - год Крас­но­го или Ог­нен­но­го Бы­ка, то есть по всем при­ме­там зло­ве­щий год. Год нео­быч­ной сол­неч­ной ак­тив­ности и, меж­ду про­чим, год взры­ва рож­дае­мости (пе­ред вой­ной?).

Вооб­ще-то, ес­ли быть точ­ным (а точ­ным нуж­но быть во вся­ком де­ле), на свет поя­ви­лось то, что уже жи­ло де­вять ме­ся­цев. Но жи­ло без све­та. Ес­ли, ко­неч­но, сок­ро­вен­ный свет не при­ни­мать во вни­ма­ние. Выш­ла я, зна­чит, на бо­жий свет (ин­те­рес­но, а там, в ут­ро­бе, не бо­жий свет, что ли?). Осо­бо­го кри­ка не бы­ло, так как мла­де­нец скло­нен был ско­рее ка­ме­неть от стра­ха, чем кри­чать. Эта тен­ден­ция сох­ра­ни­лась и в пос­ле­дую­щей жиз­ни.

Пре­дысто­рия мое­го появ­ле­ния на свет оз­на­ме­но­ва­лась не­боль­шой дра­мой. В Ар­ма­ви­ре к моей двад­ца­ти­лет­ней ма­ме сва­тал­ся хо­ро­ший ар­мянс­кий па­рень Ва­ня (Ова­нес), не на шут­ку влюблённый в гиб­кий стан, в ог­ром­ные чер­ные, го­ря­щие пыт­ли­вым ог­нем гла­за, в нео­бык­но­вен­ную жи­вость моей смуг­лой ма­мы. Как он лю­бил ее! Но, как го­во­рит­ся, не в пер­вый раз на зем­ле имен­но по­то­му она не лю­би­ла его. Моя двад­ца­ти­лет­няя ма­ма (ко­то­рая моей ма­мой тог­да ещё не бы­ла) жаж­да­ла учить­ся и по­лу­чить выс­шее об­ра­зо­ва­ние, а по­то­му вслед за своей стар­шей сест­рой стре­ми­лась в боль­шой го­род. Хо­чет­ся ска­зать, и дост­ре­ми­лась, расп­ла­тив­шись за это ро­ко­вое стрем­ле­ние моим бу­ду­щим нев­ро­зом. Ах, по­че­му, по­че­му она не выш­ла за ми­ло­го, хо­ро­ше­го, пре­дан­но­го, обо­жав­ше­го ее Ва­ню! По­че­му? Да по­то­му, что она бы­ла соз­да­на для ло­вуш­ки неу­дач­но­го бра­ка, а с Ва­ней, яс­ное де­ло, ни о ка­ком неу­дач­ном бра­ке не мог­ло быть и ре­чи. Это не вхо­ди­ло в пла­ны про­ви­де́­ния. Прав­да, вый­ди она за Ва­ню, у них ро­ди­лась бы не я, а дру­гая дочь или сын. Ну и пусть не ро­ди­лась бы имен­но я, лишь бы ребёнок был счаст­ли­вым. Но встре­тить­ся две от­вер­жен­ности (ибо и ма­му нель­зя бы­ло наз­вать ве­зу­чей), яс­ное де­ло, не мог­ли.

Вот так, че­рез горь­кие мо­ло­дые сле­зы бе­зу­теш­но­го Ва­ни, про­ле­гал мой путь к появ­ле­нию на зем­ле. Мож­но ска­зать, он пла­кал на мою го­ло­ву. На мою тог­да еще не су­щест­во­вав­шую го­ло­ву. Впро­чем, ла­дош­кой от судь­бы не зас­ло­нишь­ся. Хо­ро­шо еще, что ма­ма пе­ре­да­ла мне врож­ден­ное эсте­ти­чес­кое чувст­во: ху­дож­ни­ку во мне бы­ло чем уте­шить­ся. Да, нель­зя ска­зать, что в мо­мент мое­го рож­де­ния “в не­бе пля­са­ла звез­да” (Шекс­пир).

При­ро­да по­за­бо­ти­лась о том, что­бы под­го­то­вить ме­ня к пи­са­тельст­ву: я ро­ди­лась су­ту­лой… Как буд­то на­роч­но для то­го, что­бы скло­нить­ся над пись­мен­ным сто­лом. Пи­са­тель - че­ло­век без осан­ки. От про­чих мла­ден­цев вок­руг я от­ли­ча­лась толь­ко тем, что вви­ду очень ра­но проя­вив­ше­го­ся приз­ва­ния мне вместо сос­ки, ви­ди­мо, сра­зу ку­пи­ли ав­то­руч­ку.

Уве­ряю вас, бу­ду­щий пи­са­тель да­же в сло­ве “ма­ма” - в пер­вом из то­го, что все мы произ­но­сим на зем­ле, - уга­ды­вает сна­ча­ла не­ко­то­рую зву­ко­вую лад­ность и вы­го­ва­ри­вает его с чувст­вом рит­ми­чес­ко­го нас­лаж­де­ния, а уже по­том вни­кает в его смысл.

Ес­ли бы я зна­ла, по­че­му ме­ня наз­ва­ли стран­ным за­морс­ким име­нем Нел­ли, я бы расс­ка­за­ла об этом без про­мед­ле­ния. Но всё, что мне уда­лось уз­нать, - это то, что, идя в Ар­ма­ви­ре в ЗАГС, ма­ма всё еще не зна­ла, как на­речь ме­ня. И ког­да ре­гист­ра­тор­ша ска­за­ла, что се­год­ня в их ЗАГ­Се уже де­вять де­во­чек по­лу­чи­ли имя Нел­ли, дес­кать, пусть бу­дет и де­ся­тая, - ма­ма не про­ти­ви­лась. Слу­чай опять вошёл в мою жизнь, и сно­ва как хо­зяин. Бед­ная ар­ма­вирс­кая ре­гист­ра­тор­ша ведь не мог­ла знать, что я ста­ну че­ло­ве­ком пи­шу­щим и пе­ча­таю­щим­ся и что мое имя бу­дет бес­счет­ное чис­ло раз тор­чать под или над мои­ми пуб­ли­ка­ция­ми, мо­зо­ля гла­за и на­по­ми­ная, что мною ок­руг­ли­ли ка­кое-то чис­ло дру­гих без­вин­ных де­во­чек и что кон­ве­йер про­шел­ся по моей ду­ше уже в пер­вые дни мое­го появ­ле­ния на свет, как го­во­рит­ся, “с ми­нут бес­чувст­вен­ных рож­денья”. Это бы­ло вре­мя, ког­да и в Рос­сии ис­чез­ли име­на Нестор, Иг­нат, Сав­ва, Ер­мо­лай, Ви­кен­тий и т.д., за­то поя­ви­лось мно­го Ра­ди­ков и Эди­ков. Что я мог­ла по­де­лать с этим? Взять псев­до­ним? Но в сло­ве “псев­до­ним” мне в пер­вую оче­редь слы­шит­ся “псев­до”, что для моей пря­мой и склон­ной ко все­му на­ту­раль­но­му и естест­вен­но­му на­ту­ры не­прием­ле­мо. Этот шрам остал­ся на­веч­ным, нес­мы­вае­мым, как на­кол­ка. “В име­ни - судь­ба”, го­во­ри­ли древ­ние.

Те­перь по­ра уже объяс­нить чи­та­те­лю, как на­ша семья ока­за­лась в Ар­ма­ви­ре. Прои­зош­ло это в 1905 го­ду пос­ле оче­ред­ной рез­ни в Ка­ра­ба­хе, в част­ности, в его сто­ли­це го­ро­де Шуша́. Семья мое­го пра­де­да, свя­щен­ни­ка Тер-Алек­са­на Баг­да­са­рян­ца, вы­нуж­де­на бы­ла бе­жать из Шу­ши. По при­ме­ру мно­гих ар­мян - на Се­вер­ный Кав­каз. Вы­бор пал на Ар­ма­вир. Бе­жать из оби­хо­жен­но­го раз­рос­ше­го­ся куль­тур­но­го цент­ра, из это­го ал­ма­за За­кав­казья, ка­ким бы­ла Шу­ша, не­лег­ко. Приз­нать­ся, я за­ви­дую пра­де­ду: ка­кая паст­ва! Он был са­ма доб­ро­та, са­мо бес­ко­рыстие, са­мо вра­че­ва­ние. Энер­ге­ти­чес­ки я очень ощу­щаю пра­де­да в се­бе. Я зак­ры­ваю гла­за. Вот уз­кий свет в вы­со­ком ок­не церк­ви. Вот об­ры­вок пе­чаль­но­го пес­но­пе­ния. Вот ру­ка ло­жит­ся на грудь, вот тя­же­лый крест дро­жит в не­мо­ло­дой ру­ке. Дро­жит по­то­му, что речь взвол­но­ва­ла и са­мо­го го­во­ря­ще­го. И на рес­ни­цах дро­жит сле­за, де­лаю­щая очи кристал­лом: “Братья, сест­ры мои! Оди­нок че­ло­век в час мо­лит­вы, как оди­нок пос­лед­ний и са­мый пер­вый час че­ло­ве­ка. Как оди­нок че­ло­век в миг проз­ре­ния и в ми­ну­ту го­рест­ной до­гад­ки, а так­же в час страш­ной вести, не­су­щей бес­по­щад­ное но­вое оди­но­чест­во. Оди­но­ка ду­ша в до­му своем, и этот дом ее - на­ше те­ло. Но есть на зем­ле огонь, ко­то­рый сог­ре­вает все эти оди­но­чест­ва. Этот огонь - мысль об От­це, раз­го­вор с ним без­молв­ных уст. И стоит ска­зать “От­че!” - как нет боль­ше оди­но­чест­ва, как все мы де­ти и, ста­ло быть, под кры­лом. Стоит ска­зать: “Э­то лю­бовь Твоя по­сы­лает мне ис­пы­та­ния!”, как рас­прям­ляет­ся дух и ве­ра уде­ся­те­ряет си­лы.

И пес­но­пе­ние сно­ва раз­ры­вает го­ря­чую ти­ши­ну и рвётся в ку­пол. Ста­рень­кий тя­же­лый крест под­нят вы­со­ко над го­ло­вой. Он боль­ше не дро­жит, по­то­му что ду­ша об­ре­ла устой­чи­вость еди­не­ния. И се­дой про­по­вед­ник стоит меж­ду Бо­гом и людь­ми, сам страст­но ве­руя во всё то, что толь­ко что произ­нес. Он убе­ди­те­лен, по­то­му что убеж­ден. Ко­ло­дез­ная мгла церк­ви на­пол­няет­ся то­ка­ми. Пусть это толь­ко миг, но этот миг даёт ду­ше опо­ру. Доб­рые си­лы в сцеп­ле­нии. И оди­но­чест­во отсту­пает от врат ду­ши.

Пос­ле та­ких про­по­ве­дей он спал тре­вож­но. Всё-та­ки пси­хи­чес­кая энер­гия истаи­ва­ла. За­то при­хо­жа­не слад­ко за­сы­па­ли под пос­лед­ним бест­ре­вож­ным не­бом Шу­ши. Гро­за по­ка на­бу­ха­ла в от­да­ле­нии. Да­же ещё и не на­чал ко­вать­ся тот мо­лот, ко­то­рый оста­вит от этой за­кав­казс­кой жем­чу­жи­ны од­ну толь­ко пыль. Пыль раз­ва­лин и зо­лу пе­пе­лищ. Но по­ка - мир­ный час куль­ту­ры. Пло­ды древ­не­го осед­ло­го ра­зу­ма. Проц­ве­та­ние ис­кусств и ре­ме­сел. По­ка по­рог жесто­ких вре­мен. Мир­ная ночь под звёзда­ми в пасту­шес­кую, вет­хо­за­вет­ную ве­ли­чи­ну. И тре­вож­ный сон про­по­вед­ни­ка с пер­вы­ми пред­вестия­ми той бо­лез­ни, ко­то­рая све­ла его по­том в мо­ги­лу.

Го­лос у пра­де­да мяг­кий, теп­лый, но не­боль­шой. Да ведь и церк­вуш­ка бы­ла не­боль­шая. Так что - эта­кий до­маш­ний ба­тюш­ка. Де­ло не в том, что он стал свя­щен­ни­ком, а в том, по­че­му он стал свя­щен­ни­ком. Вот эта чер­та и оп­ре­де­ля­ла род. Он стал свя­щен­ни­ком, по­то­му что у не­го бы­ла боль­шая ду­ша, жаж­дав­шая при­но­сить поль­зу ближ­не­му. А это пер­вей­шее ус­ло­вие лю­бо­го, в том чис­ле и про­фес­сио­наль­но­го, ус­пе­ха. На­ли­чие го­ло­са и дар крас­но­ре­чия - это хо­ро­шо, но без та­кой ду­ши преус­пеешь уме­рен­но. Лю­ди долж­ны к те­бе тя­нуть­ся, а не фор­маль­но при­сутст­во­вать на про­по­ве­ди. Встре­ча с то­бой долж­на быть для них ра­достью. И, нас­коль­ко я мо­гу су­дить, всё это важ­но не толь­ко в свя­щен­ни­чес­ком де­ле. Долг, по­ни­мае­мый как ра­дость. Вот и всё. И чем но­ша тя­же­лее, чем не­по­силь­нее от­ветст­вен­ность, тем ра­дост­нее, тем боль­ше све­та в ду­ше. “У каж­до­го, кто уте­шает дру­го­го, - Христо­вы уста” (Готф­рид Бенн).

Ах, с ка­ким удо­вольст­вием взош­ла бы и я на ам­вон! Сме­ни­ла бы в эти мои го­ды свою про­фес­сию (пи­са­тельст­во) на свя­щен­ни­чес­кое де­ло. Ка­кие воз­мож­ности для имп­ро­ви­за­ции в све­те и в кру­гу уст­рем­лен­ных на те­бя жи­вых бла­го­дар­ных глаз. Но жен­щи­не за­ка­зан путь на ам­вон.

Учи­тельс­кие ге­ны пов­то­ри­лись по­том в ро­ду. И учи­тель­ные, про­по­вед­ни­чес­кие. Ес­ли это, ко­неч­но, не од­но и то же. Пов­то­ря­лась са­ма жаж­да слу­же­ния, прос­ве­ти­тельс­кая жил­ка. Ведь всё за­ви­сит от мо­щи альт­руисти­чес­ких уст­рем­ле­ний лич­ности. Чем круп­нее в этом смыс­ле по­па­дает­ся особь, чем боль­ше под­хо­дя­ще­го ге­не­ти­чес­ко­го ма­те­риа­ла в ней сос­ре­до­то­че­но и сов­ме­ще­но, тем ра­зи­тель­ней пло­ды про­жи­той жиз­ни.

Ка­кая-то неп­рояс­нен­ная энер­гия би­лась и в де­тях Тер-Алек­са­на: двух до­че­рях и сы­не. Уже в Ар­ма­ви­ре моя ба­буш­ка и её сест­ра с осо­бой прон­зи­тель­ностью тан­це­ва­ли на ба­лах, гор­до выг­нув стан. Вып­рав­ка в тан­це глав­ное. Си­луэт фи­гу­ры. Кли­нок, а не про­филь тан­цую­ще­го. Мои ба­буш­ки мо­ло­ды, и они тан­цуют. Над ни­ми солн­це, от­лич­ное от ар­мянс­ко­го, но мо­ло­дость лег­ко вжи­вает­ся в лю­бую сре­ду. Моих ба­бу­шек объем­лют вре­ме­на, в ко­то­рых ме­ня ещё нет. Но ка­ков по­лет! Ше­пот ног, поч­ти не ка­саю­щих­ся по­ла. Не та­нец - ду­но­ве­ние. Неч­то приз­рач­ное, но и ог­не­вое. Толч­ки поч­ти воинст­вен­но­го рит­ми­чес­ко­го ри­сун­ка тан­ца. Кру­ги, кру­ги быст­ро­го пос­луш­но­го те­ла. Ру­ки, вы­ра­зи­тель­но ме­няю­щие кры­ла­тость. Шпа­га, а не ру­ка. Кисть всег­да под ост­рым уг­лом. Пе­ву­чая кисть. Лом­кая, гиб­кая, пя­тиз­везд­ная. Пе­ву­чая мяг­кая ступ­ня. Пру­жи­нисто, по-ко­шачьи сги­баю­щее­ся те­ло. И темп, темп! Как всад­ник, как стре­ла, как пу­ля. Мои му­зы­каль­ные ба­буш­ки (еще бы - до­че­ри свя­щен­ни­ка!) кру­жат­ся в тан­це. От этой се­мей­ной му­зы­каль­ности и мне, поэ­ту, кое-что пе­ре­па­ло.

В Ар­ма­ви­ре рож­дает­ся ма­ма (в 1912 го­ду). В Ар­ма­ви­ре рож­даюсь и я (в 1937 го­ду). Тан­ца ба­бу­шек я, естест­вен­но, ни­ког­да не ви­де­ла и ви­деть не мог­ла (это расс­каз ма­мы). Но ху­дож­ник вы­зы­вает из не­бы­тия то, сви­де­те­лем че­го он не был. Это на­зы­вает­ся вооб­ра­же­нием. Это мож­но наз­вать и вос­по­ми­на­нием о ни­ког­да не ви­ден­ном. Жи­ли ба­буш­ки в ниж­ней, са­мой цент­раль­ной части го­ро­да, не­по­да­ле­ку от ре­ки Ку­бань. Тан­цует и поёт и моя ма­ма-под­росток вместе с дру­ги­ми деть­ми на ули­цах Ар­ма­ви­ра. Чу­ма­зая, хо­ро­шо го­во­рив­шая на язы­ке но­во­го ок­ру­же­ния, а пос­ле окон­ча­ния шко­лы пре­по­да­вав­шая в ок­рест­ных ста­ни­цах. Хо­ро­шо го­во­ри­ла по-русс­ки уже и мать моей ма­мы Ни­на Алек­санд­ров­на, ко­то­рая унас­ле­до­ва­ла от свое­го от­ца (мое­го пра­де­да) тя­гу к на­чи­тан­ности и лю­бовь к ли­те­ра­ту­ре. Ста­вя, ска­жем, на обе­ден­ный стол суп­ник, она мог­ла вдох­но­вен­но ци­ти­ро­вать лю­би­мо­го Алек­санд­ра Бло­ка. Мой дед, ее муж, креп­ко стояв­ший на зем­ле обеи­ми но­га­ми, по­ра­жал­ся пы­лу своей же­ны, пы­лу, ко­то­рый и у до­маш­ней пли­ты, и при трёх де­тях ни­как не вы­вет­ри­вал­ся. И не­ма­ло его оза­да­чи­вал. Вот и те­перь он не знал, что де­лать: то ли вместе с деть­ми присту­пать к обе­ду, то ли ап­ло­ди­ро­вать по­то­ку воз­вы­шен­ных мыс­лей же­ны, при­шед­ших­ся не к месту. Она же вдох­но­вен­но раз­ли­ва­ла суп, всем своим ви­дом по­ка­зы­вая, что при­го­тов­ле­ние похлёбки - не пре­пятст­вие оза­ре­нию. Ско­рее на­обо­рот - весь­ма бла­го­дат­ный фон для мыс­лей. Ду­маю, нет ни­ка­ко­го сом­не­ния в том, что та­кая ба­буш­ка и долж­на бы­ла пусть и че­рез по­ко­ле­ние (а ку­да ге­нам спе­шить?) по­ро­дить поэ­та и пи­са­те­ля.

Уст­раи­ва­ла ба­буш­ка в ар­ма­вирс­ком детс­ком са­ду, ко­то­рым за­ве­до­ва­ла, и то, что она на­зы­ва­ла “Кав­казс­кий уго­лок” - с ков­ра­ми и круп­ны­ми юж­ны­ми пло­да­ми. Ка­кие наг­ляд­ные на­тюр­мор­ты! Ска­зы­ва­лась тос­ка по Шу­ше. Ну и, как истин­ная шу­шин­ка, она, ко­неч­но, вы­ши­валь­щи­ца. В ос­нов­ном гладью. А ка­кие блиста­тель­ные и пла­мен­ные (не пу­тать с вы­со­ко­пар­ны­ми) тосты произ­но­си­ла она во вре­мя засто­лий и до­ма, и в до­мах дру­зей. Дочь свя­щен­ни­ка, она сла­ви­лась на всю ок­ру­гу как неп­рев­зойдённый та­ма­да. А ведь это дар зла­тоуста. И на весёлых или пе­чаль­ных тра­пе­зах под­ни­ма­лась с места се­дая как лунь не­вы­со­кая жен­щи­на, па­ли­мая внут­рен­ним ог­нем, и, на­чи­ная из­да­ле­ка, уво­ди­ла соб­рав­ших­ся в те нео­боз­ри­мые да­ли мыс­ли и ду­шев­но­го жа­ра, от­ку­да они еще не ско­ро возв­ра­ща­лись к ат­мос­фе­ре за­­­мкну­той ком­на­ты, а так­же к за­кус­ке и хме­лю в бо­ка­лах. Она зна­ла всех соб­рав­ших­ся, но она зна­ла и жизнь и уме­ла сое­ди­нить пре­хо­дя­щее с веч­ным. Ау­ди­то­рия си­де­ла без­ды­хан­ная. “Божье уме­ние, божье уме­ние”, - вос­хи­щен­но го­во­ри­ли при­сутст­вую­щие. “Ну, Дмит­рий, бе­ре­ги своё сок­ро­ви­ще”. И си­дел он, ни в чём не по­вин­ный, зем­ной, уже окон­ча­тель­но сби­тый с тол­ку. Нео­жи­дан­но сва­лив­шая­ся на его го­ло­ву сла­ва же­ны ма­ло по­мо­га­ла ему в его зем­ных де­лах. К то­му же в его остав­лен­ном вы­со­ко­гор­ном се­ле в Ка­ра­ба­хе, от­ку­да он был ро­дом, жен­щи­ны тостов не произ­но­си­ли. Но же­на его бы­ла не из се­ла, а из сто­ли­цы Ка­ра­ба­ха Шу­ши, и он усту­пал. Функ­ции бы­ли стро­го по­де­ле­ны: он вел дом, она этот дом ок­ры­ля­ла. Но, сми­рив­шись с но­вы­ми эман­си­пи­ро­ван­ны­ми вре­ме­на­ми, дед всё же до­зи­ро­вал по­ры­вы своей ху­до­жест­вен­но ода­рен­ной же­ны. Но дес­по­том, ви­дит Бог, не был и же­ну по­чи­тал. Она, в свою оче­редь, це­ня в нем его му­жест­вен­ность, уме­ние взва­лить на се­бя все за­бо­ты о семье, ни­ког­да его не уни­жа­ла. И брак их, не бу­ду­чи, ко­неч­но, идеаль­но счаст­ли­вым, нес­част­ным то­же не был. Ат­мос­фе­ра в до­ме бы­ла ров­ная, родст­вен­ная, при­вя­зан­ность друг к дру­гу по­жиз­нен­ная. Ес­ли это не луч­ше лю­бо­го ско­ро­теч­но­го счастья, то возь­ми­те боль­шой ка­мень и брось­те им в ме­ня. Де­тям за­пом­ни­лась имен­но эта бла­го­же­ла­тель­ная ат­мос­фе­ра и хо­ро­шее от­но­ше­ние их от­ца к тёще, ко­то­рая пос­ле смер­ти свое­го му­жа, свя­щен­ни­ка Тер-Алек­са­на, дол­гие го­ды жи­ла у до­че­ри в цент­ре тог­даш­не­го Ар­ма­ви­ра.

Ко­неч­но, об этих тостах ба­буш­ки то­же расс­ка­зы­ва­ла мне ма­ма. Как и о том, что ау­ди­то­рия за сто­лом бы­ла очень ин­тел­ли­гент­ная и, что при­ме­ча­тель­но, раз­но­на­цио­наль­ная. До­ре­во­лю­цион­ная ин­тел­ли­ген­ция еще дол­го эхом от­зы­ва­лась и в со­ветс­кие го­ды. И да­ла за­ме­ча­тель­ное по­томст­во. О ко­то­ром на­до пом­нить столь же тре­пет­но, как и о русс­кой эмиг­ра­ции пер­вой вол­ны. О, эта ин­тел­ли­ген­ция ма­лень­ких го­род­ков! Неиз­ба­ло­ван­ная, неч­ван­ли­вая, вер­ная идеа­лу ис­кусст­ва, с тон­ким слу­хом на сло­во.

Жи­ла семья в бельэ­та­же (что в пе­ре­во­де оз­на­чает кра­си­вый этаж). Вто­рой, бо­лее ук­ра­шен­ный и обуст­роен­ный этаж, арен­да ко­то­ро­го стои­ла, соот­ветст­вен­но, не­де­ше­во. Но дед, ви­ди­мо, за­ра­ба­ты­вал неп­ло­хо, раз семья из шести че­ло­век мог­ла се­бе поз­во­лить се­лить­ся в бельэ­та­же. Впро­чем, ра­бо­тя­щий че­ло­век всег­да и всю­ду бу­дет ра­бо­тя­щим.

Стрем­ле­ние ма­мы к уче­бе в боль­шом го­ро­де, к со­жа­ле­нию, сбы­лось. Она уе­ха­ла в Ба­ку, где и посту­пи­ла в пе­да­го­ги­чес­кий инсти­тут. Пе­да­го­гом она бы­ла, вне вся­ко­го сом­не­ния, от Бо­га, а вот лич­ная жизнь ее, мож­но ска­зать, не сло­жи­лась. С от­цом они раз­ве­лись и не в пос­лед­нюю оче­редь из-за ее стрем­ле­ния учить­ся. Осо­бен­но ког­да пос­лед­ний курс пед­ву­за бы­ло ре­ше­но пос­лать на усо­вер­шенст­во­ва­ние в Моск­ву. Моя ре­ши­тель­ная и пыт­ли­вая ма­ма ми­гом соб­ра­лась в до­ро­гу, при­чем со мной, двух­го­до­ва­лой. Отец был про­тив. И его, ко­неч­но, мож­но по­нять. Как мож­но по­нять и ма­му, хо­тя под­вер­гать мла­ден­ца та­ким ис­пы­та­ниям не сле­дует. И пусть лек­ции им в Моск­ве чи­тал в чис­ле про­чих и Кор­ней Чу­ковс­кий, но хо­ро­шо ли ска­за­лось на мне то, что весь курс поо­че­ред­но прис­мат­ри­вал за мной, по­ка ма­ма сда­ва­ла эк­за­ме­ны? Как го­ро­да в граж­данс­кую вой­ну, я пе­ре­хо­ди­ла из рук в ру­ки, а ведь ре­бе­нок я бы­ла впе­чат­ли­тель­ный. Так что под­вер­гать кро­ху та­ким ис­пы­та­ниям не сле­до­ва­ло, да­же ес­ли бы на ка­фед­ру взо­шел сам апостол Па­вел.

В Моск­ву мы с ма­мой еха­ли че­рез Ар­ма­вир. Мож­но бы­ло бы вы­са­дить ме­ня с поез­да пря­мо в объя­тия ба­буш­ки, но имен­но в это вре­мя (вес­на 1939 го­да) ба­буш­ка на­ча­ла бо­леть и за два ме­ся­ца сго­ре­ла от ра­ка пе­че­ни. Так что в Ар­ма­ви­ре ме­ня не вы­са­жи­вают и во вре­мя стоян­ки поез­да ма­ма в пос­лед­ний раз ви­дит свою ма­му - се­день­кую, сог­бен­ную, ис­ху­дав­шую, жел­то­ли­цую, над­ры­ваю­щую ду­шу своим ви­дом. В ночь на 19 мая 1939 го­да, ког­да умер­ла ба­буш­ка, ма­ма вне­зап­но вска­ки­вает на посте­ли в об­ще­жи­тии в Моск­ве с кри­ком “Ма­ма!”, уви­дев ее во сне тан­цую­щую в бе­лом платье, ра­дост­ную, пол­ную жиз­ни. Вот ка­ко­вы глу­бин­ные свя­зи на­шей пси­хи­ки с чем-то та­ким, че­му расстоя­ние и вре­мя - не по­ме­ха.

И с тех пор связь ма­мы со своим гнез­дом - Ар­ма­ви­ром - ста­ла еще креп­че. Каж­дое ле­то на дол­гие ка­ни­ку­лы мы с ней ли­бо в ста­ни­цах Ла­бинс­кая или Кур­ган­ная, ли­бо в ее от­чем до­ме в Ар­ма­ви­ре. Для ме­ня это бы­ли райс­кие два ме­ся­ца: ку­па­ние в ре­ке (в но­ро­вистой Ку­ба­ни), мо­ло­ко сра­зу пос­ле дой­ки, ко­за Зой­ка, на спи­не ко­то­рой я всё хо­те­ла прое­хать­ся, по­ка од­наж­ды она не вон­зи­ла мне ро­га в бок, ку­банс­кие се­меч­ки (чер­ные, ма­лень­кие, пу­за­тые, пол­ные мас­ла, вкус­ней­шие пос­ле жар­ки). Од­наж­ды мне усту­пи­ли уди­ла на под­во­де (ко­неч­но, под прис­мот­ром), что­бы я уп­рав­ля­ла ло­шад­кой. Вот упое­ние! И пес­ни. Ка­кие пес­ни и как их тог­да пе­ли в ста­ни­цах! А ле­том 1945 го­да на­ша со­сед­ка те­тя То­ня в Кур­ган­ной да­же до­ве­ри­ла мне на час та­зик с ма­ло­соль­ны­ми огур­ца­ми, что­бы я вместо нее пош­ла на пер­рон про­да­вать их пас­са­жи­рам поез­да. А это еха­ли сол­да­ты с фрон­та. “Эй ты, чер­ня­вень­кая, дай мне па­ру огур­чи­ков!” И я их имен­но да­ла, а не про­да­ла. И раз­да­ла все огур­цы сол­да­ти­кам. Про­да­вать ка­кие-то там ма­ло­соль­ные огур­цы на­шим за­щит­ни­кам? Нет, на та­кую не­бла­го­дар­ность я пой­ти не мог­ла.

Ве­че­ром ма­ма пок­ры­ла не­доста­чу те­те То­не, и они еще дол­го смея­лись над пол­ным от­сутст­вием у ме­ня тор­го­вых спо­соб­ностей. А я за­во­ро­жен­но слу­ша­ла на пер­ро­не пе­ние сол­дат под гар­монь: “Хо­ро­ша стра­на Бол­га­рия, но Рос­сия луч­ше всех”. А ес­ли Рос­сия луч­ше всех, то пра­виль­но ли брать с них, стос­ко­вав­ших­ся по ро­ди­не, день­ги? И не­че­го на­до мной смеять­ся.

Чест­но го­во­ря, я и се­год­ня пре­зи­раю лю­бой биз­нес, хо­тя умом и по­ни­маю, что он ну­жен. Умом по­ни­маю, а серд­цем нет. Хоть убей. И раз­ве Алек­сандр Ма­ке­донс­кий был не прав, ска­зав: “Нет ни­че­го бо­лее рабс­ко­го, чем бо­гатст­во и не­га”? Ка­за­лось бы, пол­ко­во­дец, а как по­ни­мал обыч­ную жизнь.

В Ба­ку над ма­мой еще дол­го доб­ро­душ­но пос­меи­ва­лись: “Сей­час нач­нет го­во­рить о своем лю­би­мом Ар­ма­ви­ре”. И го­во­рок крас­но­дарс­ко­го края у нее до кон­ца ее дней так и не вы­вет­рил­ся окон­ча­тель­но. Для нас с ней Ар­ма­вир был той Ат­лан­ти­дой, ко­то­рая уш­ла под во­ду, но оста­лась настоль­ко не­заб­вен­ной, что не возв­ра­щать­ся к ней хо­тя бы мыс­лен­но бы­ло со­вер­шен­но не­воз­мож­но. К то­му же ста­рый (вре­мен детст­ва и юности ма­мы) Ар­ма­вир был го­ро­док лад­ный, в выс­шей сте­пе­ни год­ный для жиз­ни, на­пол­нен­ный об­ще­нием, ка­ко­го се­год­ня уже не сы­щешь в ме­га­по­ли­сах и по­лу­ме­га­по­ли­сах.

Ког­да мне ис­пол­ни­лось сем­над­цать лет, рент­ген выя­вил не­боль­шой оча­жок в од­ном из лег­ких. Ма­ма тут же при­ня­ла не­укро­ти­мые ме­ры: по­вез­ла ме­ня ле­том на род­ную Ку­бань и мощ­ной смесью трех сы­рых яич­ных желт­ков с боль­шой сто­ло­вой лож­кой сли­воч­но­го мас­ла и та­кой же лож­кой мёда ежед­нев­но два ра­за в день пы­та­ла ме­ня в те­че­ние двух ме­ся­цев. Этим соста­вом она за­гна­ла оча­жок так, что он уже боль­ше ни­ког­да не под­ни­мал го­ло­ву. За­то под­ня­ли го­ло­ву желч­ный пу­зырь и пе­чень, нас­лед­ствен­но бо­лее неб­ла­го­по­луч­ные у ме­ня, как и у ба­буш­ки. О, эта не знаю­щая бе­ре­гов ма­те­ринс­кая лю­бовь, ко­то­рой я по­лу­чи­ла столь­ко, что все пос­ле­дую­щие го­рест­ности и неп­ри­каян­ности бы­ли мне уже по ко­ле­но!

И еще со мной бы­ли прек­рас­ный русс­кий язык, ус­воен­ный ма­мой, а по­том и мной, мла­ден­цем, и вкус на русс­кое сло­во. Я пе­да­ли­рую это - русс­кое сло­во - по­то­му что, на мой взгляд, ве­ли­кая русс­кая ли­те­ра­ту­ра обя­за­на своим ве­ли­чием имен­но то­му, что она бы­ла соз­да­на на русс­ком язы­ке. Язык всег­да пе­ре­дает ду­шу на­ро­да. Но русс­кий язык осо­бен­но. Ни в чем так не прояв­ляет­ся русс­кий че­ло­век, как в сло­ве. От­те­ноч­ный дар русс­ко­го сло­ва не имеет ана­ло­гов. Как и русс­кая ду­хов­ность. А ведь это за что-то по­лу­че­но. Есть вы­ра­же­ние “Слиш­ком ма­ло дал, что­бы взять”. Так сколь­ко же стра­даль­чес­ко­го от­да­ла Рос­сия, что­бы по­лу­чить та­кое бо­гатст­во?

Ве­ли­кий зо­ло­той век русс­кой ли­те­ра­ту­ры обя­зан своим ве­ли­чием еще и то­му, что это бы­ла дво­рянс­кая уса­деб­ная куль­ту­ра, что соз­да­ва­ли ее лю­ди не­за­ви­си­мые и обес­пе­чен­ные. Ху­до­жест­вен­ные проз­ре­ния как-то не лю­бят го­но­ра­ры, бесс­реб­ре­ность осо­бен­но охот­но ле­пит­ся к вдох­но­вен­но­му сло­ву. “В сло­вах, на­пи­сан­ных для хле­ба, не слы­шит­ся при­кос­но­венья не­ба” (Ру­да­ки).

Но на­до ска­зать и о сест­ре ба­буш­ки Ев­ге­нии Алек­санд­ров­не Баг­да­са­рянц, ко­то­рая выш­ла в Ар­ма­ви­ре за­муж за чер­ке­са Там­бие­ва. Это был брак по боль­шой люб­ви. Ска­жу и о бра­те ба­буш­ки, моем де­де - Еги­ше Алек­санд­ро­ви­че Баг­да­са­рян­це, ко­то­рый то­же уе­хал из Шу­ши, но не в Ар­ма­вир, а в Санкт-Пе­тер­бург, где посту­пил в кон­сер­ва­то­рию. Гар­мо­нии учил его зна­ме­ни­тый про­фес­сор Ана­то­лий Констан­ти­но­вич Ля­дов. Дед мно­гие го­ды ди­ри­жи­ро­вал хо­ром при мос­ковс­кой ар­мянс­кой церк­ви, а поз­же и светс­ким хо­ром. Кон­цер­ты де­да по­се­ща­ли не толь­ко ар­мя­не. В за­лах Им­пе­ра­торс­ко­го русс­ко­го теат­раль­но­го об­щест­ва, Мос­ков­ской кон­сер­ва­то­рии, Рос­сийс­ко­го бла­го­род­но­го соб­ра­ния часто мож­но бы­ло встре­тить Юрия Ве­се­ловс­ко­го, Ги­ля­ровс­ко­го, Та­нее­ва, Ип­по­ли­то­ва-Ива­но­ва, Констан­ти­на Са­рад­же­ва. Но вот гря­ну­ла ре­во­лю­ция, и в тяжёлом 1919 го­ду дед по­дал­ся к сест­рам в Ар­ма­вир, на­деясь, что на юге бу­дет по­лег­че. Увы, в поез­де он за­ра­зил­ся брюш­ным ти­фом, ко­то­рый тог­да бук­валь­но ко­сил всех. И умер на ру­ках сестер, жар не спа­дал сут­ка­ми.

Он по­коит­ся на ар­ма­вирс­ком клад­би­ще, ко­то­ро­го те­перь уже нет, ко­то­рое дав­но вош­ло в чер­ту го­ро­да и на месте ко­то­ро­го вы­рос жи­лой мас­сив. У ве­ка свои ско­рости, а у ро­ка свои при­страстия. Но де­ло не в унич­то­жи­мости сле­дов - фи­зи­чес­ких сле­дов на зем­ле. Нез­ри­мые сле­ды ду­ха жи­вут доль­ше. Пла­мень ду­ши - что знаем мы о нем? Но, на­вер­ное, что-то да знаем, раз го­во­рим - пла­мень…

Ар­ма­вир еще раз на­пом­нил нам с ма­мой о се­бе в Ба­ку в ли­це Та­ма­ры Ку­си­ко­вой. Наш ста­рень­кий ба­кинс­кий дво­рик в са­мом цент­ре го­ро­да, на­се­лен­ный в ос­нов­ном просты­ми слу­жа­щи­ми, на фо­не ко­то­рых вы­де­ля­лась семья «не­до­би­тых» в ре­во­лю­цию (как хо­ро­шо, что не всех до­би­ли!) Ку­си­ко­вых (Ку­си­кян­цев). Та­ма­ра Ку­си­ко­ва, ее муж Ле­ва и ее сын. Родст­вен­ни­ком Та­ма­ры был мос­ковс­кий поэт Ку­си­ков, близ­кий друг Есе­ни­на. Ку­си­ко­вы - из­вест­ные предп­ри­ни­ма­те­ли до­ре­во­лю­цион­ной эпо­хи Рос­сии. Це­лые ули­цы рыб­ных ма­га­зи­нов в го­ро­дах Се­вер­но­го Кав­ка­за. Отец Та­ма­ры - один из этих бо­га­чей. Моя ма­ма пом­ни­ла Та­ма­ру еще де­воч­кой в Ар­ма­ви­ре. Рос­кош­ная жизнь, лан­до, де­воч­ка в ки­пе­ни бе­лых кру­жев, ок­ру­жен­ная бон­на­ми. Они бе­жа­ли от ре­во­лю­ции в Ба­ку, где у них то­же бы­ли ма­га­зи­ны, но вско­ре со­ветс­кая власть настиг­ла их и там. Я ви­де­ла уже ста­рень­кую Та­ма­ру, чи­тав­шую фран­цузс­кие ро­ма­ны в бе­лых пер­чат­ках то ли по ста­рой дво­рянс­кой при­выч­ке, то ли для то­го, что­бы кни­ги не вет­ша­ли. Мое оше­лом­ле­ние этой не­ве­до­мой мне жизнью бы­ло пол­ным.

Неп­рис­по­соб­лен­ные к жиз­ни (тем бо­лее к со­ветс­кой жиз­ни), они всей семьей бо­ле­ли ту­бер­ку­ле­зом, би­чом тех лет. И все от этой бо­лез­ни умер­ли в го­ды вой­ны. Из боль­ни­цы Ле­ва пи­сал го­ря­чо лю­би­мой же­не пись­ма, под­бад­ри­вая ее. Он за­го­то­вил це­лую стоп­ку та­ких пи­сем, что­бы их при­но­си­ли Та­ма­роч­ке и пос­ле его смер­ти и что­бы она уз­на­ла о его кон­чи­не как мож­но позд­нее.

Се­год­ня же­ны, де­ти и вну­ки бо­га­чей не чи­тают фран­цузс­ких ро­ма­нов. Они вооб­ще ма­ло чи­тают, тем бо­лее в бе­лых пер­чат­ках. А элит­ные шко­лы, в ко­то­рых эти отп­рыс­ки учат­ся, расс­чи­та­ны не на то, что­бы да­вать элит­ные зна­ния, они просто ог­раж­дают де­тей очень обес­пе­чен­ных лю­дей от опас­ностей обыч­ной жиз­ни. Та­кая вот вы­со­ко­постав­лен­ная ре­зер­ва­ция. Об­ра­зо­ва­тель­ные же ус­лу­ги там ма­ло чем от­ли­чают­ся от скуд­ных обыч­ных школ. Что­бы в этом убе­дить­ся, доста­точ­но вслу­шать­ся в язык ны­неш­не­го так на­зы­вае­мо­го креа­тив­но­го клас­са: не то что пол­ная ут­ра­та сти­ля, но, боюсь, и пол­ная ут­ра­та смыс­ла. Ба­на­ли­за­ция ми­ра. Скуд­ной, су­хой и жест­кой ста­ла жизнь.

Не мо­гу не кос­нуть­ся и те­мы о миг­ран­тах, столь ак­туаль­ной ны­не. Но миг­рант миг­ран­ту рознь. Всё, как всег­да и во вся­ком де­ле, упи­рает­ся в от­дель­ных лю­дей. Лю­ди, как го­во­рил Эзоп, не­рав­ны, как паль­цы на ру­ках. О те­ме миг­ра­ции я за­ду­мы­ваюсь уже дав­но. По­нят­но по­че­му: де­ды мои то­же бы­ли ски­таль­ца­ми. В 1905 го­ду страш­ная рез­ня в Ка­ра­ба­хе в оче­ред­ной раз сог­на­ла ты­ся­чи древ­них на­сель­ни­ков с на­си­жен­ных мест, в том чис­ле и наш тру­до­лю­би­вый и, что са­мое глав­ное, бла­го­дар­ный за лю­бое бла­го­дея­ние род. Че­ло­век, знаю­щий це­ну бла­го­дея­нию и госте­приимст­ву, миг­рант осо­бый. Его за­да­ча - ум­но­жить доб­ро своим слу­же­нием тем, кто прию­тил его. По­ни­мае­те, пти­це на ее дол­гих и то­же миг­ра­цион­ных пу­тях нуж­ны стоян­ки для от­ды­ха. Крыльям ну­жен хоть крат­ков­ре­мен­ный по­кой. Нуж­ны пи­ща, во­да и сон. И пти­цы хо­ро­шо за­по­ми­нают та­кие бест­ре­вож­ные стоян­ки. И эту па­мять пе­ре­дают по­томст­ву. Вот и мне мои пред­ки пе­ре­да­ли бла­го­дар­ность Ар­ма­ви­ру, не­ког­да дав­ше­му им по­кой. Воз­мож­но, мои мо­ло­дые го­ды, как вся­кая мо­ло­дость, мно­гое расп­лес­ка­ли бы и пок­ры­ли пе­ле­ной заб­ве­ния, но ге­ны есть ге­ны - это стой­кие вои­ны: род мой, к счастью, был скло­нен к оте­чес­ким чувст­вам, чувст­ву дол­га. От­сю­да ре­зуль­тат: серд­це мое берёт под своё кры­ло всё, что его тро­ну­ло, и это свойст­во за­ви­сит не от раз­ме­ра и раз­ма­ха крыльев, а от внут­рен­ней ду­шев­ной пот­реб­ности воз­дать, воз­лю­бить воз­дая­ние, му­чить­ся от не­воз­мож­ности возв­ра­тить бес­цен­ное. Ник­то не ви­но­вен ни в кра­со­те, ни в не­кра­со­те поступ­ков. Ху­дож­ник во мне ещё и уси­лил эту тя­гу к кра­со­те (а возв­ра­щен­ный с приз­на­тель­ностью долг - чем не кра­со­та). И пусть нет зас­луг в том, что чувст­во чести силь­но в от­дель­ных осо­бях, как и неп­ра­виль­но по­ри­цать тех, кто по­лу­чил от при­ро­ды глу­хо­ту к это­му выс­ше­му в нас чувст­ву. Не бу­дем ки­дать ни в ко­го ка­мень: об­делённый не ви­но­ват в об­де­ле­нии. Бу­дем луч­ше на­хо­дить срод­ное се­бе в беск­рай­нем мо­ре со­циу­ма, а най­дя, об­ме­ни­вать­ся сиг­на­ла­ми сим­па­тии. Вот и всё. Шко­ла жиз­ни муд­ра, но не мудрёна. Она учит нас не отв­ле­кать­ся на раз­лич­ные за­мо­роч­ки. Как вся­кая экст­ре­маль­ность (а жизнь есть выс­шая из экст­ре­маль­ностей), шко­ла жиз­ни учит нас бе­речь си­лы для са­мо­го цен­но­го - проч­ной и осоз­нан­ной ру­ки по­мо­щи ближ­не­му. Да­же и неб­ла­го­дар­но­му ближ­не­му, ко­то­рый ста­но­вит­ся в этом слу­чае чуть ме­нее неб­ла­го­дар­ным. Это хо­ро­шая це­поч­ка. Де­лай и не ог­ля­ды­вай­ся на сде­лан­ное. Прин­цип этот мы уз­наём в сказ­ках: доб­ро, со­вершённое ге­роем да­же и невз­на­чай, на­хо­дит его на об­рат­ном пу­ти. Доб­лест­ные сиг­на­лы не про­па­дают, ибо о них по­за­бо­ти­лось про­ви­де́­ние. Не­да­ром го­во­рят, что всё, что де­лает слу­чай, сде­ла­но хо­ро­шо. А слу­чай, как я дав­но уже по­ня­ла, это язык Бо­га. Кто не ве­рит, мо­жет про­ве­рить. Слу­чай нель­зя под­го­то­вить, им мо­гут толь­ко наг­ра­дить. Так же, как кра­со­той, умом, та­лан­том, обая­нием, здо­ровьем, бо­гатст­вом и уда­чей. Ни ку­пить, ни вы­мо­лить всё это не­воз­мож­но. Всё это или дает­ся, или не дает­ся Бо­гом. И ни­кем дру­гим. А вот за­да­вать­ся воп­ро­сом - по­че­му? - не сле­дует. Не бу­де­те же вы столь са­мо­на­деян­ны, что возь­ме­тесь инс­пек­ти­ро­вать Бо­га… У не­го даль­ние це­ли и столь же из­да­ле­ка иду­щие. Его пла­ны муд­ро скры­ты от нас. По­верь­те мне, то, что они скры­ты, это бла­го, ведь по­лу­чен­ное невз­на­чай и как бы да­же без ви­ди­мых зас­луг пот­ря­сает осо­бен­но.

Расс­ка­жу и о том, как я по­па­ла в Ере­ван. Окон­чив шко­лу в Ба­ку, я пое­ха­ла на зов от­ца посту­пать на фи­ло­ло­ги­чес­кий фа­куль­тет Ере­ванс­ко­го уни­вер­си­те­та (русс­кое от­де­ле­ние). Естест­вен­но, вместе со мной пе­рее­ха­ла в Ере­ван и ма­ма. Отец так и не же­нил­ся, семьи у не­го не бы­ло, по­то­му и звал ме­ня. Он ку­пил нам с ма­мой кро­хот­ную квар­тир­ку, в ко­то­рой мы про­жи­ли поч­ти всю жизнь и в ко­то­рой те­перь до­жи­ваю я од­на. Пос­ле окон­ча­ния уни­вер­си­те­та я ра­бо­та­ла в русс­коя­зыч­ных га­зе­тах, посте­пен­но пе­ре­хо­дя от жур­на­листи­ки на пи­са­тельс­кие руб­ри­ки. По­сы­ла­ла ма­те­риа­лы и в Моск­ву, ку­да вре­мя от вре­ме­ни на­ве­ды­ва­лась, бук­валь­но заг­ла­ты­вая куль­тур­ную жизнь сто­ли­цы. Всту­пи­ла в Союз пи­са­те­лей. Из­да­ла во­семь книг, по­лу­чи­ла нес­коль­ко пре­мий. И вот настал миг, ког­да я возг­ла­ви­ла га­зе­ту для русс­коя­зыч­ной ин­тел­ли­ген­ции, ко­то­рую ве­ла де­вят­над­цать лет. Это бы­ла не толь­ко га­зе­та о куль­ту­ре, но и куль­тур­ная га­зе­та. Од­на­ко при­шел час, ког­да в семь­десят шесть лет я са­ма оста­но­ви­ла вы­ход га­зе­ты, ибо на­ча­ла пи­сать кни­гу о Шекс­пи­ре (на то и на дру­гое сил уже не хва­та­ло). Ник­то ме­ня не гнал с места ре­дак­то­ра, нап­ро­тив, го­то­вы бы­ли фи­нан­си­ро­вать из­да­ние и даль­ше, ибо «Эли­тар­ная га­зе­та» поль­зо­ва­лась ус­пе­хом. Но кни­га о лич­ности ве­ли­ко­го бри­тан­ца уже зах­ва­ти­ла ме­ня. И я сос­ре­до­то­чи­лась на том глав­ном, че­го хо­те­ла моя ду­ша. Я уз­на­ла столь­ко о том че­ло­ве­ке, ко­то­рый скры­вал­ся под мас­кой Шекс­пи­ра (у не­го бы­ло мно­го и дру­гих псев­до­ни­мов), что это­го хва­ти­ло бы не на од­ну кни­гу. Бо­лее то­го, я уз­на­ла, что он был по­том­ком ви­кин­гов, ко­то­рые приш­ли в Анг­лию из се­вер­ной Фран­ции: его дед пе­ре­шел Ла-Манш вместе с Виль­гель­мом За­вое­ва­те­лем. В се­вер­ной Ев­ро­пе ви­кин­ги зва­лись нор­ман­на­ми, а в Рос­сии ва­ря­га­ми. И всё выст­рои­лось: вот от­ку­да Да­ния (принц датс­кий), вот от­ку­да Фор­тинб­рас, иду­щий че­рез Эль­си­нор в свою лю­би­мую Нор­ве­гию, то есть пер­во­на­чаль­ное гнез­до ви­кин­гов. И та­ких оше­лом­ляю­щих фак­тов - мо­ре. Вот так уже нес­коль­ко лет я пи­шу кни­гу, ко­то­рую, воз­мож­но, в пе­чат­ном ви­де и не уви­жу. Но не это глав­ное. Глав­ное, что ста­рость моя ок­ры­ле­на. Мне уже поч­ти во­семь­де­сят лет, и ду­маю, что не каж­до­му вы­па­дает воз­мож­ность так за­вер­шить жизнь.

Но ока­за­лось, что и это (кни­га о Шекс­пи­ре) бы­ло не пос­лед­нее, чем ода­ри­ла ме­ня жизнь. Что судь­ба за­мыс­ли­ла но­вый ви­ток моей жиз­ни. И вот од­наж­ды… Всё на све­те на­чи­нает­ся с это­го сло­ва. Од­наж­ды в ере­ванс­кую русс­коя­зыч­ную га­зе­ту «Го­лос Ар­ме­нии» приш­ло элект­рон­ное пись­мо из Ар­ма­ви­ра. Оно на­чи­на­лось сло­ва­ми: «Об­ра­щают­ся к вам ра­бот­ни­ки Цент­раль­ной го­родс­кой биб­лио­те­ки го­ро­да Ар­ма­ви­ра Крас­но­дарс­ко­го края. Нам из­вест­но, что с ва­ми сот­руд­ни­чает из­вест­ный жур­на­лист и поэт Нел­ли Вар­та­нов­на Саа­кян. Она ро­ди­лась в Ар­ма­ви­ре, и нам очень хо­те­лось бы с ней поб­ли­же поз­на­ко­мить­ся. На­ша биб­лио­те­ка соз­дает сайт «Ли­те­ра­тур­ный Ар­ма­вир», где раз­ме­щают­ся ма­те­риа­лы об оте­чест­вен­ных и за­ру­беж­ных пи­са­те­лях, ко­то­рые так или ина­че свя­за­ны с го­ро­дом. На этом сай­те бу­дет и статья о Н.В. Саа­кян. Го­то­вя сооб­ще­ние о ней, мы поз­на­ко­ми­лись с ря­дом ее пуб­ли­ка­ций, раз­ме­щен­ных в Се­ти. Она по­ко­ри­ла нас своим та­лан­том, ин­тел­лек­том, лю­бовью к зем­ле пред­ков, яр­ким об­раз­ным язы­ком и поэ­тич­ностью. Мы гор­дим­ся тем, что она пи­шет на русс­ком язы­ке!»

Так ко­нец моей жиз­ни встре­тил­ся с моей ко­лы­белью. А та­кая встре­ча для поэ­та не про­хо­дит бесс­лед­но. Я сно­ва прош­ла по пу­тям, ко­то­рые сфор­ми­ро­ва­ли ме­ня. От­рад­ное чувст­во. Тем бо­лее от­рад­ное, что со­вер­шен­но неж­дан­ное. «Прия­тен при­дет к те­бе час со­вер­шен­но неж­дан­ный».

Кто же пи­сал мне из Ар­ма­ви­ра? За­ве­дую­щая ре­дак­цион­но-из­да­тельс­ким от­де­лом биб­лио­те­ки, зас­лу­жен­ный ра­бот­ник куль­ту­ры Ку­ба­ни Ма­ри­на Алек­санд­ров­на Пле­шив­це­ва и за­ве­дую­щая ин­фор­ма­цион­но-биб­лиог­ра­фи­чес­ким от­де­лом Вик­то­рия Бо­ри­сов­на Кан. Пос­ле появ­ле­ния этой весточ­ки из го­ро­да мое­го рож­де­ния всё в моей жиз­ни, мож­но ска­зать, ста­ло на место. Луч­шее за­вер­ше­ние зем­но­го пу­ти труд­но при­ду­мать. Так слу­чай опять во­шел в мое бы­тие как пол­нов­ласт­ный хо­зяин. Соз­да­ние сай­та «Ли­те­ра­тур­ный Ар­ма­вир» са­мо по се­бе де­ло за­ме­ча­тель­ное, но глав­ное - Ма­ри­на Алек­санд­ров­на и Вик­то­рия Бо­ри­сов­на про­де­ла­ли не­ма­лую ра­бо­ту, ис­ка­ли и наш­ли в ин­тер­не­те необ­хо­ди­мые им све­де­ния. А поиск - это свя­тая вещь. Ска­за­но же - «ищи­те и об­ря­ще­те».

На­ша элект­рон­ная пе­ре­пис­ка на­ча­лась. Они позд­рав­ля­ли ме­ня с празд­ни­ка­ми и с днем рож­де­ния, а в ап­ре­ле 2016 го­да, во вре­мя че­ты­рехд­нев­ной вой­ны, об­ру­шив­шей­ся на Ка­ра­бах, вы­ра­зи­ли мне иск­рен­нее со­чувст­вие. Чем я мог­ла отб­ла­го­да­рить их? Толь­ко од­ним: отк­лик­нуть­ся, и отк­лик­нуть­ся щед­ро, от все­го серд­ца воз­дать им. Чем боль­ше я уз­на­ва­ла сот­руд­ниц биб­лио­те­ки, тем глуб­же ста­но­ви­лось моё вос­хи­ще­ние их ра­бо­той, пог­ло­щен­ность ею. Мож­но ска­зать, я лю­бо­ва­лась ими. Пое­хать в Ар­ма­вир я, к со­жа­ле­нию, не мог­ла: го­ды при­не­во­ли­ли к до­мо­седст­ву. Лиц своих бла­го­де­тель­ниц я ни­ког­да не ви­де­ла, но есть ведь и внут­рен­нее зре­ние. В этой пе­ре­пис­ке всхо­ди­ла их ду­ша, их иск­рен­нее же­ла­ние сде­лать что-то еще, прод­ви­нуть­ся в на­ших от­но­ше­ниях до точ­ки уже родст­ва и не­заёмной сим­па­тии. А толь­ко та­кие ка­чест­ва спо­собст­вуют ус­пе­ху в лю­бом де­ле. И по­то­му у ме­ня нет сом­не­ния, что сайт «Ли­те­ра­тур­ный Ар­ма­вир» бу­дет ин­те­рес­ным. В этой свя­зи я хо­чу наз­вать еще од­но­го че­ло­ве­ка - ди­рек­то­ра Цент­ра­ли­зо­ван­ной биб­лио­теч­ной систе­мы Ар­ма­ви­ра, зас­лу­жен­но­го ра­бот­ни­ка куль­ту­ры Ку­ба­ни Оль­гу Ни­ко­лаев­ну Нефёдо­ву, ко­то­рая под­дер­жи­вает сот­руд­ни­ков в их на­чи­на­ниях.

По­том «мои род­ные го­ло­са из биб­лио­те­ки», как я мыс­лен­но на­зы­ваю Ма­ри­ну Алек­санд­ров­ну и Вик­то­рию Бо­ри­сов­ну, поз­на­ко­ми­ли ме­ня еще и с пред­се­да­те­лем ар­ма­вирс­ко­го от­де­ле­ния Сою­за ар­мян Рос­сии Гри­го­рием Ра­фи­ко­ви­чем Ка­ра­пе­тя­ном, а за­тем с за­ве­дую­щей ар­ма­вирс­кой му­ни­ци­паль­ной биб­лио­те­кой на­цио­наль­ных ли­те­ра­тур Рос­сии и за­ру­беж­ных стран име­ни Н.А. Нек­ра­со­ва Ка­ри­ной Гур­ге­нов­ной Ару­ша­нян. Но как бы ни вет­ви­лось дре­во сот­руд­ни­чест­ва, моей пер­вой и глав­ной лю­бовью остают­ся всё же го­ло­са из биб­лио­те­ки име­ни Крупс­кой. Это моя По­ляр­ная, ина­че го­во­ря, пу­те­вод­ная звез­да.

И я ре­ши­ла на­пи­сать о Ма­ри­не Алек­санд­ров­не и Вик­то­рии Бо­ри­сов­не в га­зе­ту «Ар­ма­вирс­кий со­бе­сед­ник», глав­ный ре­дак­тор ко­то­рой Сер­гей Дмит­рие­вич Кор­нев опуб­ли­ко­вал мою статью с очень про­ник­но­вен­ной преам­бу­лой, а до то­го под руб­ри­кой «На­ши зем­ля­ки в ли­те­ра­ту­ре и ис­кусст­ве» на­пе­ча­тал статью обо мне М.А. Пле­шив­це­вой. За всё это его нель­зя бы­ло не поб­ла­го­да­рить. Круг за­ме­ча­тель­ных зна­комств, как ви­ди­те, рас­ши­рял­ся.

Осо­бен­но цен­но для ме­ня то, что раз­го­ра­ние от­но­ше­ний с мои­ми ми­лы­ми биб­лио­те­ка­ря­ми прод­ви­гает­ся за­ду­шев­но и застен­чи­во: фан­фа­ры - не глав­ный инст­ру­мент в лю­бом ор­кест­ре. При­даю гро­мад­ное зна­че­ние и то­му обстоя­тельст­ву, что это го­ло­са имен­но из биб­лио­те­ки: биб­лио­те­ки как прос­ве­щен­чес­кие оча­ги в смыс­ле об­ра­зо­ва­тель­ной функ­ции, на мой взгляд, да­же важ­нее уни­вер­си­те­тов. При­чи­на здесь в мощ­ной мо­ти­ва­ции са­мооб­ра­зо­ва­ния в срав­не­нии с об­ра­зо­ва­нием. Биб­лио­те­ка - это сгу­щен­ное ду­хов­ное прост­ранст­во. И это не абст­ракт­ная ду­хов­ность, а каж­дый раз го­лос конк­рет­ной тре­пет­ной пи­са­тельс­кой судь­бы. Ког­да се­год­ня го­во­рят, что мо­ло­дые ста­ли ма­ло чи­тать, я всег­да слы­шу за этим кон­фуз­ли­вое, что мо­ло­дые ста­ли ма­ло раз­ви­вать­ся. Од­на на­деж­да на то, что бла­го­де­тель­ное вре­мя всё вы­пра­вит и что связь вре­мен все-та­ки не прер­вет­ся.

Я хо­те­ла, что­бы ар­ма­вир­цы зна­ли, ка­кие лю­ди жи­вут ря­дом с ни­ми. Та­ки­ми тру­же­ни­ца­ми, как Ма­ри­на Алек­санд­ров­на и Вик­то­рия Бо­ри­сов­на, на­до гор­дить­ся. Да­же не­боль­шое де­ло мо­жет раз­го­реть­ся до всеох­ват­но­го. А вот воз­мож­ности си­дя­че­го кам­ня скуд­ны. Пи­са­ла я в «Ар­ма­вирс­ком со­бе­сед­ни­ке» и о том, что ме­ня ра­дост­но по­ра­жают тон­кие суж­де­ния о ли­те­ра­ту­ре сот­руд­ниц биб­лио­те­ки, их от­мен­ный русс­кий язык. И это се­год­ня, ког­да жизнь пов­се­мест­но за­му­со­ре­на анг­ли­циз­ма­ми. Бо­га­тей­ший рус­ский язык сто­нет от бес­ко­неч­ных флеш­мо­бов. За­кон­чи­ла же свое эс­се я так: «Ду­ша моя жаж­дет лишь од­но­го - спол­на воз­дать Рос­сии за всё, что она да­ла мне. Мне и моим пред­кам. А да­ла она мое­му ро­ду преж­де все­го фи­зи­чес­кое спа­се­ние, а по­том еще и нес­лы­хан­но обо­га­ти­ла ме­ня своей куль­ту­рой. Се­год­ня над Рос­сией и над Ар­ме­нией сгу­щают­ся об­ла­ка. Ни­че­го, мы раз­го­ним их, нам не при­вы­кать. Анг­лийс­кая по­го­вор­ка гла­сит, что у каж­до­го об­ла­ка се­реб­ря­ная подк­лад­ка, то есть све­то­нос­ный слой. С ду­шев­ной бла­го­дар­ностью и се­дов­ла­сым при­ве­том Нел­ли Саа­кян». В от­вет приш­ло чу­дес­ное: «До­ро­гая Нел­ли Вар­та­нов­на! Не­лю­би­мый мно­ги­ми ви­со­кос­ный 2016 год при­нес в на­шу жизнь боль­шую ра­дость - зна­комст­во с Ва­ми и Ва­шим твор­чест­вом. Спа­си­бо Вам!»

В са­мый раз­гар на­шей пе­ре­пис­ки я уви­де­ла сон: я с нас­лаж­де­нием бро­жу по Ар­ма­ви­ру, поч­ти ни­че­го не уз­на­вая вок­руг, кро­ме, ко­неч­но, ре­ки. Вот тот воз­дух, ко­то­рым ды­ша­ли мои мла­ден­чест­во и детст­во. Прос­ну­лась счаст­ли­вая, пусть и с лег­ким при­вку­сом пе­ча­ли. И всё-та­ки «пе­чаль моя свет­ла». Этот свет ис­хо­дил не толь­ко от моих вос­по­ми­на­ний, но и от то­го, что я поз­на­ко­ми­лась с за­ме­ча­тель­ны­ми людь­ми из Ар­ма­ви­ра. Спа­си­бо им за этот из­лу­чае­мый ими свет. В жиз­ни есть ве­щи ред­кие, а есть ред­кост­ные. Вот их ду­ши и бы­ли это ред­кост­ное. Как тут не расти сим­па­тии. Каж­дую весточ­ку от моих ми­лых биб­лио­те­ка­рей я мо­гу срав­нить вот с чем: как буд­то Бог улыб­нул­ся мне че­рез фор­точ­ку. Всё что угод­но, толь­ко бы не прер­ва­лась эта связь с Ар­ма­ви­ром. Кто бы мог по­ду­мать, что и у ста­рости мо­жет быть своя пу­по­ви­на! И я мыс­лен­но об­ня­ла своих но­вых зна­ко­мых с той сер­деч­ной пол­но­той, пол­нее ко­то­рой не бы­вает. Бес­ко­неч­но тро­га­ло ме­ня и то, что они вся­кий раз пы­та­лись ху­до­жест­вен­но офор­мить свои элект­рон­ные пись­ма ко мне. А что ес­ли вы при­шле­те мне свои фо­тог­ра­фии и я уви­жу ва­ши ми­лые ли­ца? - спро­си­ла я их. Мне бы это­го так хо­те­лось. И тут… На мою го­ло­ву бук­валь­но по­сы­па­лись сок­ро­ви­ща: фо­тог­ра­фии всех сот­руд­ни­ков биб­лио­те­ки и ви­ды Ар­ма­ви­ра. Пер­вой я взя­ла в ру­ки фо­тог­ра­фию Ма­ри­ны Алек­санд­ров­ны Пле­шив­це­вой. Вот ли­цо че­ло­ве­ка, с ко­то­рым я пе­ре­пи­сы­ва­лась поч­ти год, но об­лик ко­то­ро­го предста­вить се­бе не мог­ла. Нас­коль­ко же жизнь пре­вос­хо­дит все на­ши представ­ле­ния! В ми­ре, где столь­ко неистин­но­го, вдруг та­кие гла­за. В них бы­ло столь­ко ду­ши, что в пер­вый мо­мент я ис­пы­та­ла не­ко­то­рое оце­пе­не­ние. И сра­зу по­ня­ла, от­че­го за­вя­за­лась на­ша сим­па­тия. Ма­ри­на Алек­санд­ров­на из­лу­ча­ла доб­ро­же­ла­тель­ность, просто лу­чи­лась ею. И еще как-то сра­зу бы­ло за­мет­но, что она ли­дер, че­ло­век ини­циа­тив­ный. Да, впе­чат­ляю­щий на­бор свойств. Но так бы не хо­те­лось, что­бы мои сло­ва пос­чи­та­ли комп­ли­мен­та­ми или чем-то за­вы­шен­ным. Ни тем, ни дру­гим я ни­ког­да не за­ни­ма­лась, я для это­го че­ло­век слиш­ком пря­мой. Комп­ли­мен­ты убо­ги, и их фальшь вид­на да­же не­воо­ру­жен­ным гла­зом. А я, пи­са­тель, поэт, просто фик­си­рую ма­ло­за­мет­ную для нев­ни­ма­тель­но­го взгля­да реаль­ность. На­щу­пав ин­туи­цией что-то зна­чи­тель­ное, я, как волх­вы, иду пря­мо на Виф­леемс­кую звез­ду, на про­чие мел­кие соз­вез­дия не отв­ле­каясь. Поэт всег­да от­ме­чает глав­ные, опор­ные, бо­ле­вые точ­ки дейст­ви­тель­ности.

Ма­ри­на Алек­санд­ров­на бы­ла та­кая жи­вая на этом сним­ке, слов­но это не «циф­ра», а жизнь. «За­бот­ли­во и не спе­ша при­ро­да прек­рас­но соз­да­ла вас». Ар­ма­вирс­кой цент­раль­ной го­родс­кой биб­лио­те­ке очень по­вез­ло с ней, как и вооб­ще Ар­ма­ви­ру. И мне по­вез­ло. «Как бо­га­та Рос­сия хо­ро­ши­ми людь­ми» (Че­хов).

А ка­ким кра­си­вым го­ро­дом стал Ар­ма­вир! Как жаль, что все­го это­го не уви­де­ла моя ма­ма, она бы пла­ка­ла и упи­ва­лась каж­дым сним­ком род­но­го го­ро­да, фа­са­дом и высту­пом каж­до­го до­ма, каж­дой ули­цей, простор­но постав­лен­ным пра­вос­лав­ным хра­мом, каж­дым скве­ром, каж­дой рез­ной скамьей, зда­нием, где на­хо­дит­ся став­шая мне род­ной биб­лио­те­ка. Все­го не ох­ва­тишь, ког­да раз­бе­гают­ся гла­за. Те­перь я смот­рю на всё это уже без ма­мы. В том чис­ле и на са­мое бас­нос­лов­ное - на из­лу­чи­ну Ку­ба­ни. Ка­кая кра­со­та! Всё-та­ки при­род­ное всег­да по­би­вает ру­кот­вор­ное. И я лиш­ний раз убеж­даюсь в том, что в лю­дях, ко­то­рые не­ког­да вы­бра­ли место для пер­во­на­чаль­но­го ук­реп­лен­но­го по­се­ле­ния на юж­ных ру­бе­жах Рос­сии, из ко­то­ро­го по­том вы­рос Ар­ма­вир, бы­ло не­дю­жин­ное ланд­шафт­ное чувст­во. «Здесь бу­дет го­род за­ложён!» Да, на­до уметь ви­деть и чувст­во­вать мест­ность. Вот и в кня­зе Гри­го­рии Потёмки­не это­го чувст­ва бы­ло в из­быт­ке, ког­да он с хол­ма смот­рел на ве­ли­ко­леп­ную, са­мой при­ро­дой под­го­тов­лен­ную бух­ту, ко­то­рая впос­ледст­вии ста­ла Се­васто­по­лем. Бы­ло это чувст­во и в римс­ком им­пе­ра­то­ре Констан­ти­не, ко­то­рый бро­сил взгляд на пыль­ный го­ро­диш­ко Ви­сант на Бос­фо­ре, из ко­то­ро­го по­том под­ня­лась Ви­зан­тия. Ес­ли бы я не ро­ди­лась в Ар­ма­ви­ре, я се­год­ня, гля­дя на прис­лан­ные сним­ки, за­хо­те­ла бы в нём ро­дить­ся.

И я опять за­ду­ма­лась (это моё ра­бо­чее состоя­ние): а слу­чай­но ли то, что мы встре­ти­лись? Или «в та­ких де­лах ру­ка не­бес вид­на»? Сре­ди несп­ра­вед­ли­востей жиз­ни за­ле­гают тай­ные троп­ки, от во­ли несп­ра­вед­ли­востей не за­ви­ся­щие. Все ищут чу­дес, а раз­ве это не чу­до, что из не­боль­шо­го, спо­соб­но­го так и остать­ся фор­маль­ным, поис­ка для сай­та лю­дей, так или ина­че свя­зан­ных с Ар­ма­ви­ром, ро­дил­ся наш тро­га­тель­ный ду­шев­ный союз? Из слу­чай­но­го ро­ди­лось неч­то жиз­нес­по­соб­ное. Ка­кие ещё до­ка­за­тельст­ва су­щест­во­ва­ния Бо­га нуж­ны? Для по­ни­маю­ще­го да­же ду­но­ве­ние - знак.

А вот и Вик­то­рия Бо­ри­сов­на Кан с сот­руд­ни­ка­ми ру­ко­во­ди­мо­го ею ин­фор­ма­цион­но-биб­лиог­ра­фи­чес­ко­го от­де­ла биб­лио­те­ки. Ка­кие оду­хот­во­рен­ные ли­ца! Имя Вик­то­рии Бо­ри­сов­ны то­же уже род­ное, да­же ро­ди­мое. Но я смот­ре­ла на них, стоя­щих ряд­ком, еще и как на пле­мя мла­дое, нез­на­ко­мое. Вот он, тот Ар­ма­вир, ко­то­рый мне, в моем уже вет­хом воз­расте, очень ин­те­ре­сен. Ста­рое с на­деж­дой смот­рит на мо­ло­дое, на пле­чи ко­то­ро­го те­перь лег­ла жизнь с её нап­ря­жен­ностя­ми и неста­биль­ностя­ми. Ра­бот­ни­ки биб­лио­те­ки! Как му­зей­щи­ки и лю­ди, пос­вя­тив­шие се­бя де­лу истин­но­го, не­по­каз­но­го ми­ло­сер­дия (док­тор Ли­за), - это, ко­неч­но, лю­ди вы­де­лен­ные. Их отоб­ра­ла и вы­де­ли­ла куль­ту­ра. Как прият­но смот­реть на ли­ца гу­ма­ни­та­риев, на ли­ца лю­дей, по­мо­гаю­щих то­му, что­бы в жиз­ни не за­ту­ха­ли выс­шие на­ча­ла. Как-то по­ка­за­ли по те­ле­ви­де­нию оче­ред­ную встре­чу с биз­нес­ме­на­ми, чрез­вы­чай­но ту­го ин­вести­рую­щи­ми в род­ную стра­ну. Те­ле­ка­ме­ра сколь­зи­ла по ли­цам. Она имен­но сколь­зи­ла, оди­но­ко блуж­да­ла, по­то­му что оста­но­вить­ся ей бы­ло не на чем: ни од­но­го ли­ца, осенённо­го ду­хом… В за­ле си­де­ли не жре­цы, а те, о ком мож­но ска­зать толь­ко од­но - са­мо­зах­ват жиз­ни. Поэ­то­му скром­ным гу­ма­ни­та­риям со свет­лы­ми ли­ца­ми я хо­чу по­же­лать, что­бы ар­ма­вирс­кие гра­до­на­чаль­ни­ки це­ни­ли биб­лио­те­ку и за­бо­ти­лись о вас, что­бы зна­ли це­ну то­му тон­ко­му со­циаль­но­му слою, ко­то­рый вы со­бой оли­цет­во­ряе­те. Вы де­лае­те то, что очень при­го­дит­ся зав­траш­не­му дню, в ко­то­ром ма­лоз­на­ние, на­деюсь, трен­дом уже не бу­дет, а гла­мур и вов­се сойдёт на нет, ибо для по­ни­маю­ще­го цен­на каж­дая на­жи­тая в жиз­нен­ных бу­рях мор­щин­ка.

Мысль моя об­ра­ще­на к бу­ду­ще­му. Ка­кой ста­нет Ку­бань пос­ле но­во­го вит­ка миг­ра­цион­ных про­цес­сов? Ку­да по­вер­нет на этот раз твор­чест­во жиз­ни? Всё это ог­ром­ные ми­ро­возз­рен­чес­кие воп­ро­сы. По­че­му ме­ня так вол­нуют пе­ре­се­лен­чес­кие про­цес­сы, объяс­нять, я ду­маю, не на­до: де­ды мои бы­ли ски­таль­цы. С тех пор Ар­ма­вир - го­род для ме­ня род­ной. Это мое гнез­до. А кто бы лю­бил и са­мо­заб­вен­но вспо­ми­нал гнез­до, ес­ли бы оно не бы­ло теп­лее всей пос­ле­дую­щей жиз­ни?

 

О есть ча­сы, ког­да, грустя,

я ве­ки в за­бытьи зак­рою.

Го­лу­бог­ла­зое ди­тя,

мла­ден­чест­во при­дет за мною.

 

 

?>