ПРОСТИ МЕНЯ, АРУТЮН…

Пе­ре­ве­ла Ли­лит Еп­ре­мян

 

 

 

Мемуары Ар­ми­не Ка­ленц (1920-2007) не впи­сы­вают­ся в пе­чаль­ную тра­ди­цию “па­рад­но­го порт­ре­та”, ког­да изб­ран­ные лю­ди на­ции засты­вают в па­мя­ти по­том­ков од­но­мер­ны­ми и без­жиз­нен­ны­ми “и­ко­на­ми”. Нап­ро­тив, это ис­по­ведь, внут­рен­ний диа­лог жен­щи­ны-ху­дож­ни­цы с са­мой со­бой, и един­ст­вен­ная ее цель - бу­ду­чи до кон­ца чест­ной с чи­та­те­лем, на­ри­со­вать реа­листич­ный порт­рет му­жа, вы­даю­ще­го­ся ар­мян­ско­го жи­во­пис­ца ХХ ве­ка Ару­тю­на Ка­лен­ца.

 

 

Прости ме­ня, Ка­ленц, за столь дол­гое мол­ча­ние. Вот уже пят­над­цать лет, как судь­ба, воз­вестив об окон­ча­нии зем­ной жиз­ни, приз­ва­ла те­бя. Чувст­во ви­ны за свою не­мо­ту не остав­ляет ме­ня, хо­тя ува­же­ние к те­бе как к боль­шо­му ху­дож­ни­ку я смог­ла вы­ра­зить ина­че: до­ве­ла до кон­ца строи­тельст­во вто­ро­го эта­жа на­ше­го до­ма и отк­ры­ла там му­зей, где те­перь выстав­ле­ны твои кар­ти­ны. Так я смог­ла спасти те­бя от заб­ве­ния, лю­би­мый мой Вар­пет…

Заб­ве­ние… Дол­го я пы­та­лась об­рести ду­шев­ный по­кой пос­ле бур­ной, пол­ной тре­вог и му­че­ний на­шей сов­мест­ной жиз­ни. Боль, стра­да­ния и го­ре прес­ле­до­ва­ли ме­ня и с то­бой, и ког­да те­бя уже не ста­ло. Я хо­те­ла за­быть всё, не вспо­ми­нать бо­лее, не думать…

Так мно­го на­пи­са­но ста­тей, но ни в од­ной из них я не уз­наю те­бя, нет! Пом­ню, как ты умел каж­дый раз по-но­во­му расс­ка­зать анек­дот, пом­ню твои кол­кие, яз­ви­тель­ные шу­точ­ки, неб­реж­но об­ро­нен­ные из­ре­че­ния, афо­риз­мы - все­го это­го я не на­хо­жу в этих статьях…

Я долж­на по­пы­тать­ся расс­ка­зать прав­ду о те­бе. Но смо­гу ли я вы­нести встре­чу с воск­ре­шен­ной тенью прош­лых лет?..

 

Исто­рию ро­да уве­ко­ве­чил стар­ший брат Ару­тю­на, Вар­де­вар: “На­ши пред­ки из Ани, они но­си­ли фа­ми­лию Пат­га­мян. В то вре­мя, ког­да Ар­ме­ния бы­ла раз­де­ле­на меж­ду Ри­мом и Ира­ном, на­ши ока­за­лись в сфе­ре влия­ния Пер­сии и, пос­коль­ку вла­де­ли боль­ши­ми зе­мель­ны­ми угодья­ми, по­лу­чи­ли фа­ми­лию Хар­ман­даян (от гла­го­ла “мо­ло­тить”). Поз­же, спа­саясь от на­бе­гов ту­рок, Хар­ман­дая­ны пе­ре­се­ли­лись в На­хи­че­вань, но и здесь они не смог­ли обос­но­вать­ся на­дол­го, и род раз­де­лил­ся: од­ни бе­жа­ли в глубь Рос­сии, дру­гие - в За­пад­ную Ар­ме­нию, в го­род Кю­рин, что в про­вин­ции Се­бастия. Там они ­ку­пи­ли об­шир­ные зе­мель­ные участ­ки и ста­ли вы­ра­щи­вать пше­но и ви­ног­рад, за­ня­лись ви­но­де­лием. Все жи­те­ли по­сел­ка ра­бо­та­ли на этих участ­ках. В Кю­ри­не на­се­ле­ние бы­ло ар­мя­ноя­зыч­ным, да­же тур­ки учи­лись в ар­мянс­ких шко­лах”.

Пра­дед Ару­тю­на, Вар­де­вар Хар­ман­даян (Па­тон-ага, Պաթոնաղա), од­нов­ре­мен­но был сельс­ким ста­ростой, он поль­зо­вал­ся та­ким неп­ре­ре­кае­мым ав­то­ри­те­том, что раз­ре­шал спо­ры мест­ных жи­те­лей. Кю­рин был ок­ру­жен чер­кесс­ки­ми по­се­ле­ния­ми, чер­ке­сы вре­мя от вре­ме­ни со­вер­ша­ли раз­бой­ные на­бе­ги на ар­мян. Обо­ро­ну по­сел­ка возг­лав­лял Па­тон-ага. Во вре­мя оче­ред­но­го на­па­де­ния с боль­шим чис­лен­ным пе­ре­ве­сом чер­ке­сы об­ма­ном вторг­лись в дом Па­то­на-ага и уби­ли его.

Пос­ле смер­ти пра­де­да его млад­ше­го сы­на Мел­ко­на тур­ки со­сла­ли в пусты­ню. Расс­ка­зы­ва­ли, как его, ос­ла­бев­ше­го от го­ло­да и жаж­ды, с тя­же­лен­ным бур­дю­ком во­ды на спи­не, застав­ля­ли го­лы­шом ша­гать по рас­ка­лен­но­му пес­ку. Но Мел­ко­ну уда­лось бе­жать, он вер­нул­ся в Кю­рин и, взяв но­вое имя Ча­но (Ճանո), на на­коп­лен­ные семьей средст­ва ку­пил боль­шой особ­няк в цент­ре по­сел­ка, уто­пав­шего в са­дах: с трех сто­рон дом ок­ру­жа­ли ру­чей­ки, вни­зу тек­ла ре­ка, на дру­гом ее бе­ре­гу стоя­ло пра­ви­тельст­вен­ное зда­ние. Чет­ве­ро вну­ков Ча­но - сы­новья его сы­на Ти­ра­ту­ра Вар­де­вар, Са­муэл, Ару­тюн (1910) и Айк Хар­ман­дая­ны - ро­ди­лись в этом до­ме. В шест­над­цать лет Ару­тюн, а сле­дом и Айк сме­ни­ли фа­ми­лию на ее ар­ме­ни­зи­ро­ван­ный ва­риант - Ка­ленц (Га­ленц) (от гла­го­ла “кал анел” - об­мо­ла­чи­вать), а два дру­гих бра­та сох­ра­ни­ли фа­ми­лию Хар­ман­даян. Семья дер­жа­ла ткац­кую фаб­ри­ку, ко­то­рая вы­пус­ка­ла ша­ли и ков­ры из анг­лийс­кой шерсти, им­пор­ти­руе­мой из Ман­честе­ра. Кра­силь­ней за­ве­до­вал сам Ча­но. Го­то­вый то­вар отп­рав­лял­ся в фир­мен­ные ма­га­зи­ны в Го­нии, Ке­са­рии, Ада­не и дру­гих го­ро­дах.

Ча­но-ага ру­ко­во­дил от­ря­дом фи­даи­нов, ко­то­рые ох­ра­ня­ли по­се­лок от на­бе­гов ас­ке­ров. Од­наж­ды, пос­ле по­ра­же­ния в не­рав­ном бою с тур­ка­ми, фи­даи­ны ук­ры­лись в го­рах. Их об­на­ру­жи­ли и пе­рест­ре­ля­ли, но Ча­но сре­ди уби­тых не ока­за­лось. Ас­ке­ры в гром­ко­го­во­ри­тель обе­ща­ли храб­ре­цу сво­бо­ду, од­на­ко Ча­но, знав­ший ко­варст­во вра­га, вы­шел из ук­ры­тия на вер­ши­ну го­ры и заст­ре­лил­ся пос­лед­ней пу­лей…

 

***

Ару­тюн Ка­ленц: “1915 год. Я пом­ню всё. Па­ни­ка… Ук­ра­ли мою бе­лую ло­шадь, по­да­рок де­да Ча­но… Од­но­го из родст­вен­ни­ков, при­вя­зав к де­ре­ву, по­дожг­ли живьем. По­лы­хает пла­мя… Ужас… Из ущелья под­ни­мают­ся два кур­да с ята­га­на­ми. На вер­ши­не хол­ма ги­гантс­кий ка­мень. Ма­ма, приз­вав на по­мощь Гос­по­да, го­во­рит нам: “А ну, по­мо­ги­те мне, де­ти…” И нам на­ши­ми ма­лень­ки­ми ру­чон­ка­ми, вне­зап­но на­лив­ши­ми­ся си­лой, вместе с ма­мой удает­ся сдви­нуть ог­ром­ный ва­лун. Он ка­тит­ся в ущелье, ув­ле­кая за со­бой кур­дов с ята­га­на­ми… Чу­до, настоя­щее чу­до, сверхъестест­вен­ная си­ла ма­те­ри, спа­сав­шей своих де­тей от смер­тель­ной опас­ности!

Тот же бе­зо­ши­боч­ный ма­те­ринс­кий инстинкт спас нас и в дру­гой раз… Буд­то бы же­лая об­лег­чить участь ма­лы­шей, к ко­лон­не му­че­ни­ков под­вез­ли те­ле­ги и по­са­ди­ли на них всех де­тей. Вдруг под­бе­гает моя мать и с кри­ком, что ес­ли ей суж­де­но по­гиб­нуть, пусть с ней вместе ум­рут и ее сы­новья, стас­ки­вает нас с те­ле­ги. И сно­ва пред­чувст­вие ее не об­ма­ну­ло: тех де­тей сбро­си­ли в Евф­рат…

Ког­да мы, еле жи­вые, дош­ли до Алеп­по, ма­му сра­зу по­ло­жи­ли в боль­ни­цу. Ар­мя­не-про­тестан­ты на средст­ва аме­ри­канс­ких бла­гот­во­ри­те­лей отк­ры­ли здесь нес­коль­ко боль­ниц для бе­жен­цев и по­мо­га­ли чем мог­ли. Я днем и ночью бе­гал ту­да к ма­ме. Од­наж­ды, ког­да ей ста­ло сов­сем пло­хо, ска­зал: “Ма­моч­ка, по­жа­луйста, не уми­рай, я пой­ду ра­бо­тать и по­за­бо­чусь о те­бе”. Ус­лы­шав чьи-то ша­ги, я спря­тал­ся под кро­ватью… Ког­да ут­ром прос­нул­ся и вы­лез из-под кро­ва­ти, ма­му уже увез­ли”.

Ару­тю­ну тог­да бы­ло пять лет.

***

Стар­ший брат, Вар­де­вар, пер­вым вы­хо­дит из прию­та и отк­ры­вает фо­тоа­телье. Са­муэл вско­ре при­сое­ди­няет­ся к не­му, Ару­тюн и Айк учат­ся в шко­ле. “До чет­вер­то­го клас­са я учил­ся при­лич­но, - расс­ка­зы­вал Ару­тюн, - но по­ля моих книг и тет­ра­док бы­ли ис­пещ­ре­ны ри­сун­ка­ми. Од­наж­ды учи­тель­ни­ца, ти­хо подк­рав­шись, заг­ля­ну­ла в тет­радь пос­мот­реть, чем это я так ув­ле­чен, и, уви­дев ри­сун­ки, не смог­ла скрыть вос­хи­ще­ния”. Это так воо­ду­ше­ви­ло маль­чи­ка, что вско­ре он, заб­ро­сив уче­бу, с го­ло­вой ушел в ри­со­ва­ние. Как-то он с ре­бя­та­ми за­лез в сад поесть ту­ты, и сто­рож вы­чис­лил Ка­лен­ца по порт­фе­лю, ко­то­рый маль­чу­ган, убе­гая, не ус­пел заб­рать. Ди­рек­тор шко­лы из­бил Ару­тю­на до по­те­ри соз­на­ния, и маль­чик, поп­ра­вив­шись пос­ле дол­го­го ле­че­ния, в шко­лу боль­ше не вер­нул­ся. Ару­тюн це­лы­ми дня­ми блуж­дал по восточ­ным ба­за­рам, наб­лю­дая за людь­ми в длин­ных оче­ре­дях у улич­ных фон­тан­чи­ков, где жи­те­ли го­ро­да на­би­ра­ли питье­вую во­ду. Он де­лал сот­ни ка­ран­даш­ных наб­рос­ков. Рос­кош­ные восточ­ные ба­за­ры Алеп­по осо­бен­но влек­ли к се­бе под­рост­ка. Там в таинст­вен­ной ремб­ранд­товс­кой иг­ре те­ни и све­та, струив­ше­го­ся свер­ху, из от­кры­тых окон кры­то­го рын­ка, пе­ред ним про­хо­ди­ли ты­ся­чи восточ­ных ти­па­жей: бе­дуи­ны, пер­сы, ин­ду­сы в длин­ных одея­ниях, с зап­ле­тен­ны­ми в ко­сич­ки или сво­бод­но нис­па­даю­щи­ми пря­дя­ми вол­нистых во­лос, с вы­ра­зи­тель­ны­ми чер­ны­ми гла­за­ми. Смуг­лые кра­си­вые муж­чи­ны, де­ре­венс­кие де­вуш­ки в об­ши­тых зо­ло­том плат­ках, кур­ды, ар­мя­не, ев­ро­пей­цы, таинст­вен­ные жен­щи­ны в чер­ных хид­жа­бах... На тер­ри­то­рии ба­за­ра воз­вы­ша­лись ме­че­ти с бас­сей­на­ми, ка­ра­ван-са­рая­ми, ма­га­зин­чи­ка­ми изыс­кан­ных тон­чай­ших тка­ней, а око­ло рын­ка, уже под отк­ры­тым не­бом, рас­по­ла­га­лись ка­ра­ва­ны верб­лю­дов, там про­да­ва­лись шу­бы и шку­ры оле­ней, коз, овец… Ре­бе­нок наб­лю­дал, ост­рым взгля­дом впи­ты­вал это буйст­во кра­сок, де­лал наб­рос­ки… И вско­ре он стал зна­ме­нит.

В две­над­цать лет Ару­тюн оста­вил приют и посту­пил уче­ни­ком в ху­до­жест­вен­ную мастерс­кую, за­тем заб­рал из детс­ко­го до­ма млад­ше­го бра­та Ай­ка, ко­то­ро­го очень лю­бил. Так на­чи­нает­ся его взрос­лая жизнь.

Все чет­ве­ро братьев жи­вут у дя­ди, бра­та от­ца. В этот пе­риод в Алеп­по отк­ры­вает­ся сту­дия юных ху­дож­ни­ков-лю­би­те­лей, ре­бя­та вместе хо­дят на пле­нэр. И ес­ли ко­го-то в жиз­ни Ару­тюн приз­на­вал своим учи­те­лем, то это был ху­дож­ник Оник Аве­ти­сян. Из Ве­ны, где учил­ся, он прие­хал на ка­ни­ку­лы по­ви­дать род­ных. В этот пе­риод сту­дий­цы тес­но об­ща­лись с ним, и Оник фак­ти­чес­ки учил их. С са­мых пер­вых уро­ков учи­тель от­ме­тил дар три­над­ца­ти­лет­не­го Ару­тю­на и вся­чес­ки поощ­рял его. Ког­да отп­рав­ля­лись ри­со­вать на на­ту­ру, Оник сам но­сил его моль­берт и да­же ку­пил его пер­вую ра­бо­ту мас­лом. Под­росток стес­нял­ся, не хо­тел брать день­ги - ведь на са­мом де­ле это они долж­ны бы­ли пла­тить учи­те­лю.

По вре­ме­ни всё это соста­ви­ло один от­пуск­ной пе­риод. Единст­вен­ное влия­ние на фор­ми­ро­ва­ние Ка­лен­ца как ху­дож­ни­ка ока­за­ли эти нес­коль­ко не­дель за­ня­тий, счи­тал Ару­тюн. И я ве­рю ему…

 

***

Стар­ший брат Вар­де­вар пе­реез­жает в Ли­ван, отк­ры­вает фо­тоа­телье в Три­по­ли. Вско­ре вся семья Хар­ман­дая­нов пе­ре­би­рает­ся сю­да, все ра­бо­тают, за иск­лю­че­нием Ару­тю­на. Ему сно­ва не си­дит­ся на месте. Он бро­дяж­ни­чает, как и преж­де. Уже ин­те­ре­сует­ся жен­щи­на­ми. Ха­рак­тер неп­ростой, на­ту­ра пе­ре­мен­чи­вая - то мяг­кий и доб­ро­душ­ный, то уп­ря­мый и вспыль­чи­вый. Не­по­кор­ный, очень са­мостоя­тель­ный. Не тра­тит, по­доб­но сверст­ни­кам, вре­ме­ни на дис­пу­ты в пар­тий­ных клу­бах. Лишь пе­ре­ки­ну­тый че­рез пле­чо моль­берт да его меч­ты и гре­зы… Кра­си­вый юно­ша сред­не­го роста, ху­до­ща­вый, с доб­рым взгля­дом, ост­рый на язык. С боль­шим чувст­вом юмо­ра, ду­ша ком­па­нии. Все за­ме­чают его иск­лю­чи­тель­ный дар и за­бо­тят­ся о нем. Нуж­но, од­на­ко, при­знать, что та­ких сво­бо­до­лю­би­вых бро­дяг стар­шие в семье обыч­но не­до­люб­ли­вают: ма­ло кто при­ни­мает всерьез то­го, у ко­го нет постоян­ной ра­бо­ты и ста­биль­но­го за­ра­бот­ка.

…В Ли­ва­не, в дач­ном по­сел­ке Чу­ние, от ста­росты ра­йо­на, бо­га­то­го ад­во­ка­та, Ару­тюн по­лу­чил за­каз на соз­да­ние порт­ре­тов гла­вы семьи, его суп­ру­ги и сест­ры, да еще тре­бо­ва­лось пе­ре­ри­со­вать мас­лом фо­тог­ра­фии уже по­кой­ных чле­нов семьи. Неп­ло­хое пред­ло­же­ние для на­чи­наю­ще­го жи­во­пис­ца. Ару­тюн жи­вет и ра­бо­тает у них до­ма, он ок­ру­жен все­мер­ной за­бо­той и вни­ма­нием. Ка­ленц до­во­лен, де­ла обстоят как нель­зя луч­ше.

Но вот что прои­зош­ло: ху­дож­ник влю­бил­ся в юную сест­ру ад­во­ка­та. Од­наж­ды он по­пы­тал­ся по­це­ло­вать ее, де­вуш­ка восп­ро­ти­ви­лась, и ее от­каз чуть не до­вел Ару­тю­на до бе­зу­мия. Он за­пил, всё, что уда­ва­лось за­ра­бо­тать, спус­кал в ресто­ра­нах, не ску­пясь на спирт­ное и му­зы­кан­тов. “Хо­тя я был без па­мя­ти влюб­лен, вдруг в ка­кой-то мо­мент взял се­бя в ру­ки: осоз­нал, что сов­сем пе­рестал ра­бо­тать, что по­те­рял го­ло­ву и, как бро­дя­га, це­лы­ми дня­ми ша­таюсь по ду­ха­нам. Ре­шил раз и нав­сег­да за­вя­зать со всем этим. Соб­рал рюк­зак, поз­вал де­вуш­ку - ее очень уди­ви­ло, что я стою с ве­ща­ми на­го­то­ве. По­до­шел к ней и, при­жав к се­бе, креп­ко по­це­ло­вал. И ушел. Она бе­жа­ла за мной, гром­ко зва­ла по име­ни, но я не обер­нул­ся. И да­же уе­хал из по­сел­ка. Брат на­шел ме­ня, про­сил вер­нуть­ся, но мне уже всё опосты­ле­ло. В моем ре­ше­нии не­ма­лую роль сыг­ра­ло то, что де­вуш­ка бы­ла не ар­мян­кой, а ли­ванс­кой христиан­кой-ма­ро­нит­кой”.

 

***

Ког­да Клод Миш­ле, уже по­жи­лой фран­цузс­кий ху­дож­ник-имп­рес­сио­нист, встре­тил­ся с Ка­лен­цем, Ару­тюн уже был сфор­ми­ро­вав­шим­ся жи­во­пис­цем. Клод заин­те­ре­со­вал­ся кар­ти­на­ми на сте­нах фо­тоа­телье Вар­де­ва­ра, а тут в мастерс­кую явил­ся сам ав­тор, и Миш­ле сра­зу пред­ло­жил юно­ше пое­хать с ним в пу­те­шест­вие по Си­рии и Ли­ва­ну. Клод Миш­ле был доста­точ­но из­вестен, поль­зо­вал­ся под­держ­кой фран­цузс­ко­го пра­ви­тельст­ва, ему бы­ла пре­достав­ле­на боль­шая квар­ти­ра в Бей­ру­те и воз­мож­ность ез­дить по стра­нам Восто­ка. Он уже ус­пел по­бы­вать в По­ли­се (Стам­бул), Егип­те, те­перь прие­хал в Ли­ван, и в каж­дой стра­не он де­лал жан­ро­вые за­ри­сов­ки.

С сог­ла­сия братьев Ка­ленц соста­вил Миш­ле ком­па­нию, они по­бы­ва­ли в Три­по­ли, Хом­се, Алеп­по и дру­гих го­ро­дах: ра­бо­та­ли и тут же на месте ор­га­ни­зо­вы­ва­ли выстав­ки. Фран­цуз вос­хи­щал­ся мастерст­вом юно­го кол­ле­ги, Ару­тюн был вдох­нов­лен сот­руд­ни­чест­вом с масти­тым ху­дож­ни­ком. Они вер­ну­лись до­мой уста­лые, но до­воль­ные: Миш­ле отп­ра­вил­ся в Бей­рут, а Ару­тюн остал­ся у братьев в Три­по­ли. И тут он сно­ва влю­бил­ся: “О­на оча­ро­ва­ла ме­ня свои­ми чер­ны­ми, блестя­щи­ми гла­за­ми ла­ни, но­си­ком с не­боль­шой гор­бин­кой, гу­ба­ми, приотк­ры­ты­ми для по­це­луя…” Ему и де­ла нет до то­го, ка­ко­го она сос­ло­вия. Семья бы­ла про­тив их сою­за. Ка­ленц заб­рал де­вуш­ку и при­вез ее в Бей­рут, где и обос­но­вал­ся окон­ча­тель­но. Миш­ле, вновь об­ре­тя мо­ло­до­го дру­га, при­шел в восторг и всех своих уче­ни­ков пе­ре­по­ру­чил Ару­тю­ну.

В Бей­ру­те Ка­ленц, на­пи­сав порт­рет фран­цузс­ко­го про­ку­ро­ра, сра­зу приоб­рел из­вест­ность. Фран­цу­зы всег­да под­дер­жи­ва­ли ис­кусст­во, они взя­ли Ару­тю­на под свое пок­ро­ви­тельст­во. И да­же офи­циаль­ный deleguй (предста­ви­тель) Фран­ции, встре­чая ху­дож­ни­ка на ули­це, при­тор­ма­жи­вал и уч­ти­во отк­ры­вал пе­ред ним двер­цу свое­го ав­то­мо­би­ля. Ка­лен­цу льсти­ло вни­ма­ние фран­цу­зов, и ес­ли бы он су­мел вос­поль­зо­вать­ся им пра­виль­но, да­ле­ко бы по­шел. Од­на­ко в жиз­ни Ка­лен­ца не­ма­лую роль всег­да иг­ра­ли жен­щи­ны. Ару­тюн был их лю­бим­цем, и они - не без вы­го­ды для се­бя - ба­ло­ва­ли его, а он без со­жа­ле­ния раст­ра­чи­вал в этих свя­зях и се­бя, и вре­мя свое, и день­ги.

“На од­ной из выста­вок бо­га­тая да­ма ку­пи­ла мою кар­ти­ну, поп­ро­си­ла до­нести до до­ма и по­ве­сить в ее апар­та­мен­тах. Ког­да я по­ве­сил холст и по­вер­нул­ся, что­бы уз­нать, как смот­рит­ся кар­ти­на, уви­дел прек­рас­ную хо­зяй­ку об­на­жен­ной. Она бы­ла мо­ло­да и кра­си­ва, а мне бы­ло толь­ко лет двад­цать или двад­цать два. Она пле­ни­ла ме­ня…”

Эти слу­чаи мно­жи­лись…

Труд­но ска­зать, от­че­го жен­щи­ны так тя­нут­ся к ху­дож­ни­кам. На­вер­ное, вос­хи­щен­ный, лас­каю­щий взгляд жи­во­пис­ца соб­лаз­няет их. Ведь для ху­дож­ни­ка жен­щи­на - са­мое со­вер­шен­ное произ­ве­де­ние ис­кусст­ва… Энер­гия неуём­но­го взаим­но­го вле­че­ния рож­дает ве­ли­кие по­лот­на. Жен­щи­не да­но пер­вой рас­поз­нать, отк­рыть ге­ния.

В сту­дии Миш­ле уби­ра­лась по до­му мо­ло­дая смуг­лян­ка, она вы­ра­зи­ла же­ла­ние нау­чить­ся ри­со­вать. Это­го ока­за­лось доста­точ­но, что­бы Ару­тюн ув­лек­ся ею. Ей уда­лось увести Ару­тю­на от его доб­рой под­руж­ки: как вся­кая фи­ни­кий­ка, она бы­ла дерз­кой и пылкой. Лю­бовь и страсть сме­ша­лись в клу­бок бесс­мыс­лен­ных ссор и уп­ре­ков, и Ару­тюн расстал­ся со своей доб­рой спут­ни­цей, по­пав в ок­ру­же­ние мест­ных прости­ту­ток…

 

***

На­чи­нает­ся са­мая труд­ная часть мое­го по­вест­во­ва­ния, но я поста­раюсь быть объек­тив­ной и чест­ной до кон­ца. В кон­це кон­цов, кто ви­но­ват, что оба мы поя­ви­лись на свет, уже об­ре­ме­нен­ные ге­на­ми семьи и ро­да? Что ро­ди­лись ху­дож­ни­ка­ми? Ведь это зна­чи­ло прий­ти в этот мир с вы­ра­жен­ной лич­ност­ной по­зи­цией, а зна­чит - с раз­ны­ми взгля­да­ми, с раз­ным восп­рия­тием и по­ни­ма­нием ве­щей.

Кем бы­ла я? Я за­даюсь этим воп­ро­сом, по­то­му что вхо­ди­ла в жизнь с ил­лю­зией, что лю­бовь - это глу­бо­кое чувст­во, мир пре­крас­ных поэ­ти­чес­ких грез. Я мно­го чи­та­ла, но все мои поз­на­ния в этой об­ласти не вы­хо­ди­ли за рам­ки доз­во­лен­но­го мои­ми ро­ди­те­ля­ми. Ког­да жен­щи­ны со­би­ра­лись у нас до­ма по­го­во­рить о чем-то лич­ном, доста­точ­но бы­ло вы­ра­зи­тель­но­го взгля­да ма­мы или те­ти, что­бы я пос­пеш­но выш­ла из ком­на­ты.

Нет, не так на­до бы­ло на­чать. Во вре­мя де­пор­та­ции на­ши то­же бы­ли вы­се­ле­ны из Ада­ба­за­ра… У за­пад­ных ар­мян есть хо­ро­шая тра­ди­ция: во вре­мя школь­ных ка­ни­кул де­тям не раз­ре­шает­ся бол­тать­ся без тол­ку, их отп­рав­ляют к вар­пе­ту (масте­ру) ос­ваи­вать ре­мес­ло. Па­па в свое вре­мя был под­мастерьем у са­пож­ни­ка, в го­ды вой­ны это спас­ло ему жизнь. А до то­го он ра­бо­тал школь­ным учи­те­лем. Отец шил са­по­ги для ту­рец­ких сол­дат, так он смог доб­раться до Да­мас­ка. Ма­ма ока­за­лась там же, она вя­за­ла шерстя­ные нос­ки и этим спас­ла жизнь се­бе и сы­ну, Ара­му. Ро­ди­те­лям уда­ва­лось иног­да ви­деть­ся, и я ро­ди­лась в Да­мас­ке в 1920 го­ду. Хо­тя вой­на уже за­кон­чи­лась и Ке­маль при­зы­вал бе­жен­цев вер­нуть­ся, на­ши дол­го не хо­те­ли ехать. И всё же вер­ну­лись в Ада­ба­зар.

Мне уже шесть ме­ся­цев. Отец окон­ча­тель­но ре­шил пе­ре­вез­ти семью в По­лис. Он пое­хал в сто­ли­цу, на­шел ра­бо­ту, на­нял квар­ти­ру и со­би­рал­ся увез­ти же­ну и де­тей. По­ка ма­ма ук­ла­ды­ва­ла ве­щи, отец по­шел в ван­ную, по­мыл­ся, по­том сра­зу слёг и че­рез нес­коль­ко дней скон­чал­ся. Ма­ма расс­ка­зы­ва­ла, что ей тог­да бы­ло двад­цать два го­да, она уже ус­пе­ла хлеб­нуть го­ря…

На па­пи­ны со­ро­ко­ви­ны на­ши раз­ве­ши­ва­ли стир­ку во дво­ре, ког­да с ули­цы до­нес­лась весть о на­па­де­нии ту­рок. И сно­ва ар­мя­не зап­ря­гают те­ле­ги и бе­гут в Из­мир. Тур­ки тес­нят их к бе­ре­гу мо­ря, го­род по­лы­хает в ог­не. Кто-то со­ве­тует ма­ме от­дать сы­на в аме­ри­канс­кий приют, что­бы спасти его. Она остав­ляет Ара­ма, а са­ма со мной на ру­ках бе­жит к при­ча­лу. Че­рез гром­ко­го­во­ри­тель с фран­цузс­ко­го ко­раб­ля объяв­ляют: кто мо­жет, пусть подп­лы­вает к суд­ну. На­род бро­сает­ся в во­ду. Впос­ледст­вии ма­ма го­во­ри­ла: “Не пом­ню, как, при­жав те­бя к гру­ди, я прыг­ну­ла в шлюп­ку. И мы спас­лись”. На ко­раб­ле мы прип­лы­ли в По­лис. Вско­ре там умер па­пин брат, его смерть я уже пом­ню. По­том на­ши отп­ра­ви­лись в Алеп­по, к па­пи­ной сест­ре, ко­то­рая во вре­мя де­пор­та­ции поз­на­ко­ми­лась со слу­жа­щим в поез­де ар­мя­ни­ном-про­тестан­том, выш­ла за не­го за­муж и тем спас­ла семью от вер­ной ги­бе­ли. Мы оста­но­ви­лись в Алеп­по. Ма­ма уст­рои­лась вос­пи­та­тель­ни­цей в детс­ком са­ду. Поз­же ра­бо­та­ла учи­тель­ни­цей в ар­мянс­ких шко­лах раз­ных го­ро­дов ко­ло­нии, так что я с детст­ва при­вык­ла ски­тать­ся. Ма­ма возв­ра­ща­лась к пя­ти, го­то­ви­ла обед, уби­ра­лась в до­ме, а ве­че­ра­ми вы­ши­ва­ла на за­каз для ма­га­зи­на но­воб­рач­ных, где го­то­ви­ли при­да­ное для бо­га­тых клиен­тов. А я, при­мостив­шись у ее ног, все ве­че­ра про­во­ди­ла за чте­нием. За это вре­мя мой брат вер­нул­ся из аме­ри­канс­ко­го прию­та в Ру­мы­нии, проу­чил­ся на заоч­ном от­де­ле­нии Фран­цузс­ко­го по­ли­тех­ни­чес­ко­го уни­вер­си­те­та и стал ра­бо­тать в мест­ной ком­па­нии по во­дос­наб­же­нию.

Мы пе­рее­ха­ли в Да­маск, где в шко­ле для мо­на­хинь при ка­то­ли­чес­кой церк­ви я ста­ла по­се­щать ве­чер­ние кур­сы итальянс­ко­го язы­ка: их отк­ры­ли спе­циаль­но для от­лич­ни­ков уче­бы, что­бы поощ­рить их поезд­кой в Ита­лию. И вот Ита­лия свои­ми му­зея­ми, ар­хи­тек­ту­рой, па­мят­ни­ка­ми, произ­ве­де­ния­ми жи­во­пи­си све­ла ме­ня с ума. Я вдруг осоз­на­ла, че­го хо­чу: я меч­та­ла стать ху­дож­ни­цей. Как же до сих пор я не по­ни­ма­ла это­го? Я бу­ду ху­дож­ни­цей! Я пое­ду учить­ся жи­во­пи­си в Ита­лию, че­го бы мне это ни стои­ло! Но раз­ве по кар­ма­ну та­кое до­че­ри бед­ной учи­тель­ни­цы ар­мянс­ко­го язы­ка? Мы еле сво­ди­ли кон­цы с кон­ца­ми, и да­же жерт­вен­ная лю­бовь ма­те­ри и бра­та не мог­ла приб­ли­зить ме­ня к за­вет­ной це­ли. Это не­воз­мож­но! И с при­су­щим мо­ло­дости мак­си­ма­лиз­мом я пе­ре­жи­ва­ла настоя­щую тра­ге­дию: мне ка­за­лось, жизнь по­те­ря­ла вся­кий смысл. Ук­рыв­шись с го­ло­вой одея­лом, я ры­да­ла но­чи нап­ро­лет…

Что­бы вы­вести ме­ня из деп­рес­сии, на се­мей­ном со­ве­те бы­ло ре­ше­но отп­ра­вить­ся на от­дых в Заг­ле. Это не­боль­шой ли­ванс­кий го­ро­док на бе­ре­гу ре­ки, с двух сто­рон ок­ру­жен­ный го­ра­ми. В го­ро­де бы­ло мно­го ар­мян, ма­ма поз­на­ко­ми­лась с соо­те­чест­вен­ни­цей из Ада­ба­за­ра, ко­то­рая от­ды­ха­ла здесь с сы­ном, Они­ком То­пу­зя­ном. Мы с ним под­ру­жи­лись, как-то гу­ля­ли по го­ро­ду, ког­да мое вни­ма­ние прив­лек­ла афи­ша у ки­но­теат­ра: “Гаст­ро­ли ар­мян­ской труп­пы. “Раз­ру­шен­ная семья”, в глав­ной ро­ли Або­вян”. Я с вос­хи­ще­нием разг­ля­ды­ва­ла афи­шу, где на си­нем фо­не бы­ла изоб­ра­же­на женс­кая го­лов­ка. “Нра­вит­ся? - спро­сил Оник. Я ут­вер­ди­тель­но кив­ну­ла в от­вет. - Ри­со­вал ар­мя­нин по фа­ми­лии Ка­ленц, мо­гу поз­на­ко­мить, вдруг он смо­жет те­бе по­мочь”. И вот мы с Они­ком ста­ли за­го­вор­щи­ка­ми. Уго­во­ри­ли ма­му от­пустить ме­ня к близ­кой под­руж­ке в Бей­рут - го­род пос­мот­реть. Пос­ле от­пус­ка ма­ма вер­ну­лась в Алеп­по, а я сош­ла с поез­да в Бей­ру­те. На сле­дую­щий же день мы с Они­ком встре­ти­лись в фо­тоа­телье “У Ле­во­на”, ку­да Ару­тюн на­ве­ды­вал­ся поч­ти каж­дый день. Но Ка­ленц в этот день не поя­вил­ся. На­завт­ра Оник с Ле­во­ном по­ве­ли ме­ня в ху­до­жест­вен­ную сту­дию Миш­ле, ко­то­рый пос­мот­рел мои ри­сун­ки и зая­вил, что ри­со­ва­нием мне за­ни­мать­ся нет ни­ка­ко­го смыс­ла. Это страш­но по­дейст­во­ва­ло на ме­ня. Тут мои друзья в один го­лос воск­лик­ну­ли: “А вот и Ка­ленц!” Я обер­ну­лась, ожи­дая уви­деть масти­то­го ху­дож­ни­ка. Но во­шел мо­ло­дой па­рень - не­вы­со­кий, ху­до­ща­вый, с впа­лы­ми ще­ка­ми, зо­ло­тисты­ми кур­ча­вы­ми во­ло­са­ми, с ямоч­кой на под­бо­род­ке… и очень неж­ным взгля­дом. Мы поз­на­ко­ми­лись. Он пос­мот­рел мои ра­бо­ты и ска­зал: “Я зай­мусь то­бой…” Был 1938 год.

 

***

На вто­рой день я, как бы­ло ус­лов­ле­но, приш­ла в мастерс­кую Миш­ле. Ру­ко­во­дил мастерс­кой сам Ару­тюн. Его еще не бы­ло. Я заста­ла стран­ную кар­ти­ну: мо­ло­дая де­вуш­ка си­де­ла у по­жи­ло­го Миш­ле на ко­ле­нях. Ме­ня это сму­ти­ло. Во­шел Ка­ленц и, по­чувст­во­вав мою расте­рян­ность, да­же ис­пуг, пред­ло­жил про­гу­лять­ся по бе­ре­гу. Ког­да уз­нал о моих рух­нув­ших пла­нах, о не­состояв­шей­ся поезд­ке в Ита­лию, не­лег­кой жиз­ни, он вдруг пред­ло­жил:

- Я снял до­мик на бе­ре­гу: три ком­на­ты и бал­кон с ви­дом на мо­ре. Пой­дем, по­ка­жу. Ско­ро я уст­рою там мастерс­кую, так что те­бе уже не нуж­но бу­дет хо­дить к Миш­ле. Толь­ко обе­щай мне всерьез за­нять­ся жи­во­писью!

 - Я най­ду ра­бо­ту, - от­ве­ти­ла я, - что­бы хва­ти­ло на жизнь и оп­ла­ту жилья.

- Ни к че­му это. Глав­ное, что юная ар­мян­ка меч­тает стать ху­дож­ни­цей, и я ей в этом по­мо­гу.

Я всё же на­ня­лась на ра­бо­ту в фо­тоа­телье ре­ту­ши­ро­вать фо­тог­ра­фии, но про­ра­бо­та­ла толь­ко пят­над­цать дней. Ка­ленц по­счи­тал, что это пустая тра­та вре­ме­ни. Я отп­ра­ви­ла до­мой пись­мо, где сооб­щи­ла о твер­дом ре­ше­нии остать­ся. Че­рез нес­коль­ко дней ма­ма уже бы­ла в Бей­ру­те. Поз­же я уз­на­ла, что под­руж­ка, у ко­то­рой я оста­но­ви­лась, пос­ла­ла в Алеп­по пись­мо, где рас­пи­са­ла мое­го учи­те­ля с са­мой не­га­тив­ной сто­ро­ны. Ар­мя­нам, ко­то­рые толь­ко не­дав­но в ко­лон­не му­че­ни­ков смот­ре­ли смер­ти в ли­цо, жизнь ху­дож­ни­ка, естест­вен­но, представ­ля­лась чем-то аб­со­лют­но скан­даль­ным, и ме­ня, бег­лян­ку, бы­ло ре­ше­но вер­нуть в ло­но семьи. Но мой оча­ро­ва­тель­ный мо­ло­дой учи­тель своей пре­дуп­ре­ди­тель­ностью, скром­ностью, глу­бо­ким темб­ром мяг­ко­го го­ло­са, веж­ли­вым, так­тич­ным по­ве­де­нием смог убе­дить ма­му, что, ес­ли ее дочь, имея иск­лю­чи­тель­ные спо­соб­ности, хо­чет пос­вя­тить се­бя ис­кусст­ву, на­до дать ей воз­мож­ность про­дол­жить обу­че­ние. Он уже на­чал за­ни­мать­ся со мной и по­ка­зал мои кар­ти­ны, ко­то­рые ста­ли бо­лее чем убе­ди­тель­ным ар­гу­мен­том в этом спо­ре.

Ка­кой Ка­ленц не­под­ра­жае­мый ху­дож­ник! Он не лю­бил по­лу­то­нов, цвет для не­го - жи­вое, ды­ша­щее, из­лу­чаю­щее свет су­щест­во, его он не просто лю­бил - пок­ло­нял­ся ему. Во мне, его уче­ни­це, это наш­ло го­ря­чий отк­лик, по­то­му что я люб­лю свет, солн­це, я ди­тя яр­ко­го, об­жи­гаю­ще­го солн­ца пусты­ни… До сих пор не устаю вос­хи­щать­ся глу­би­ной ис­кусст­ва Ка­лен­ца. Я уве­ре­на, что он ге­ний. За всю жизнь этот че­ло­век не про­чел ни од­ной кни­ги не толь­ко по ху­до­жест­вен­но­му ис­кусст­ву - он вооб­ще книг не чи­тал. По боль­шо­му сче­ту, ник­то не учил его ри­со­ва­нию, лишь Бог кос­нул­ся его че­ла - и ро­дил­ся Ху­дож­ник, ода­рен­ный свы­ше.

 

***

Од­наж­ды я ока­за­лась не­воль­ной сви­де­тель­ни­цей до­воль­но стран­ной сце­ны. Я уже го­во­ри­ла о де­вуш­ке, ко­то­рая уби­ра­лась в мастерс­кой Миш­ле, го­то­ви­ла еду и ку­да-то ис­че­за­ла. В тот день, од­на­ко, она гром­ко кри­ча­ла, по­том ста­ла бить ка­кие-то ве­щи, хлоп­ну­ла дверью и уш­ла. На ме­ня это очень по­дейст­во­ва­ло. Го­ло­са, ко­то­рые раз­да­ва­лись из внут­рен­ней ком­на­ты, слов­но при­гвоз­ди­ли ме­ня к месту, я страш­но ис­пу­га­лась. Ког­да Сел­ма (так ее зва­ли) скры­лась за дверью, что-то буд­то под­толк­ну­ло ме­ня посту­чать­ся в дверь ком­на­ты: мне бы­ло не­лов­ко уй­ти не поп­ро­щав­шись.

Ка­ленц был в посте­ли, он ле­жал, опер­шись на ру­ку.

 - Я ухо­жу. Те­бе пло­хо? - спро­си­ла я.

 - Мне всю жизнь не ве­зет, я нес­част­ный че­ло­век.

- По­че­му ты поз­во­ляешь прис­лу­ге так раз­го­ва­ри­вать с то­бой?

- Она злая жен­щи­на, - ска­зал он. - Я боюсь ее.

- По­че­му? Ведь ты мо­жешь на­нять дру­гую. Раз­ве та­кой боль­шой ху­дож­ник, как ты, мо­жет боять­ся дом­ра­бот­ни­цы?

- Те­бе боль­но за ме­ня?

- Очень, - от­ве­ти­ла я. - Хоть я и не по­ни­маю, что прои­зош­ло.

- Ма­лыш мой, - ска­зал он и креп­ко по­це­ло­вал ме­ня.

И вдруг спро­сил:

 - Что ты по­чувст­во­ва­ла?

- Звез­ды за­сия­ли пе­ред гла­за­ми...

Он пос­мот­рел с та­кой неж­ностью, уми­ле­нием и доб­ро­душ­но расс­меял­ся:

- Толь­ко ма­ме не го­во­ри!

- По­че­му? Раз­ве це­ло­вать­ся пло­хо?

- Нет-нет, сов­сем нао­бо­рот…

Уме­ние лю­бить, на­вер­ное, то­же та­лант. Есть лю­ди, ко­то­рые рож­де­ны для это­го. Не­ве­до­мая мне до сих пор си­ла ув­лек­ла ме­ня за со­бой, и я по­па­лась в эту ло­вуш­ку.

 

***

Я вер­ну­лась в Алеп­по уже впол­не го­то­вой к поис­ку свое­го пу­ти в ис­кусст­ве. И впряг­лась в ра­бо­ту. Про­хо­ди­ли не­де­ли, ме­ся­цы, я иног­да пи­са­ла ему о своих кар­ти­нах… и о своих чувст­вах. Но он не от­ве­чал - не мог пи­сать: остал­ся уче­ни­ком чет­вер­то­го клас­са, не дер­жал в ру­ках ни книг, ни пе­ра. Жил реаль­ной жизнью - ин­туи­тив­но схва­ты­вал суть яв­ле­ний, его ост­рый глаз под­ме­чал все тон­кости и нюан­сы, а жиз­нен­ный опыт по­мо­гал их ин­терп­ре­ти­ро­вать. Ни­ког­да не ин­те­ре­со­вал­ся чу­жим мне­нием - ему это бы­ло без­раз­лич­но.

Я жи­ла меж­ду Алеп­по и Бей­ру­том. Ка­ленц ри­со­вал с ме­ня Ма­дон­ну для церк­ви Сурб Ншан в Бей­ру­те. Он дол­го ра­бо­тал над этой кар­ти­ной, хо­тя обыч­но ри­со­вал очень быст­ро. В той Ма­дон­не изоб­ра­же­на и я - и в то же вре­мя не я, там, ско­рее, моя ду­ша, пол­ная пе­ча­ли. На­вер­ное, та­кой ее ви­дел ху­дож­ник, ког­да застав­лял ме­ня стра­дать.

Хо­чу расс­ка­зать об уди­ви­тель­ном слу­чае, ко­то­рый прик­лю­чил­ся со мной в Алеп­по. В один из дней ма­ма, как обыч­но, си­дя на тах­те, вы­ши­ва­ла, а я у ее ног чи­та­ла кни­гу. И вдруг ме­ня буд­то уда­ри­ло то­ком - жар ох­ва­тил ме­ня, я по­чувст­во­ва­ла при­лив та­ко­го теп­ла и неж­ности, что ска­за­ла, от­ло­жив кни­гу: “Мам, ночью я уе­ду поез­дом. Он зо­вет ме­ня”. - “С ума сош­ла, де­воч­ка моя, то есть как “зо­вет”?! И вооб­ще, по­ра кон­чать с этим!..” - “Всё рав­но пое­ду, мам, я чувст­вую, он зо­вет ме­ня!” Ночью я се­ла в поезд Алеп­по-Бей­рут и, ког­да поут­ру встре­ти­ла его не­да­ле­ко от до­ма, Ару­тюн с при­вет­ли­вой улыб­кой бро­сил мне: “Я оста­вил клю­чи у со­сед­ки и поп­ро­сил пе­ре­дать их те­бе”. Прав­да, уди­ви­тель­но? Но это не всё. В ма­лень­кой тет­рад­ке его ру­кой бы­ло от­ме­че­но: “Сре­да, 4.30”. Поз­же он расс­ка­зал: “Я ри­со­вал, как вдруг не­воль­но стал на­пе­вать твою пес­ню “Кес­ги­шер эр, парз ги­шер эр”, от тос­ки ком подсту­пил к гор­лу, и так за­ны­ло серд­це, что я поз­вал те­бя: “Ты при­дешь, ты обя­за­тель­но долж­на прий­ти!” Та­кое бур­ное, неп­рео­до­ли­мое же­ла­ние ох­ва­ти­ло ме­ня, что я от­ме­тил в тет­ра­ди вре­мя. Ког­да ут­ром уви­дел те­бя, не уди­вил­ся - знал, что ты прие­дешь, и по­то­му клю­чи оста­вил у со­сед­ки”.

Да, я по­чувст­во­ва­ла это имен­но в сре­ду, в че­ты­ре. О яс­но­ви­де­нии или экст­ра­сен­сах есть раз­ные мне­ния, но я за­ме­ти­ла, что боль­шая лю­бовь рож­дает энер­ге­ти­чес­кое при­тя­же­ние меж­ду людь­ми - это тай­на, ко­то­рую нау­ке еще предстоит раз­га­дать.

Не удив­ляй­тесь, ес­ли ска­жу: каж­дый раз, ког­да он из­ме­нял мне, я с пла­чем про­сы­па­лась сре­ди но­чи. Ста­кан из тон­ко­го стек­ла, вы­пав из моих рук, рас­сы­пал­ся на ты­ся­чи ос­кол­ков. Он спро­сонья спра­ши­вал, от­че­го эти сле­зы? “Ты сно­ва что-то нат­во­рил”, - от­ве­ча­ла я. А он: “От­ку­да ты уз­на­ла?” И пос­коль­ку был в по­лу­сон­ном состоя­нии, вы­да­вал се­бя. Иног­да в шут­ку на­зы­вал ме­ня Шер­ло­ком Холм­сом. Ах нет, это тре­пе­та­ли от люб­ви к не­му за­таен­ные в са­мой глу­би­не мое­го су­щест­ва сверх­чувст­ви­тель­ные стру­ны.

 

***

Вой­на толь­ко не­дав­но за­кон­чи­лась, по­бе­дил Со­ветс­кий Союз, зна­чит спра­вед­ли­вость на сто­ро­не это­го го­су­дарст­ва, и имен­но там на­до ис­кать спа­се­ние. Мои мыс­ли уст­ре­ми­лись к Ар­ме­нии. В Алек­санд­рии мне до­ве­лось поз­на­ко­мить­ся с груп­пой мо­ло­дых ком­му­нистов, лю­би­те­лей му­зы­ки, ко­то­рые наш­ли во мне еди­но­мыш­лен­ни­цу и меж­ду дву­мя пес­ня­ми ус­пе­ли пе­ре­дать кое-ка­кую ли­те­ра­ту­ру, в том чис­ле Мак­си­ма Горь­ко­го. Я бы­ла в востор­ге от его “Серд­ца Дан­ко” - это пот­ря­саю­щее произ­ве­де­ние о ху­дож­ни­ке, ко­то­рый жерт­вует со­бой во имя прог­рес­са… Да, имен­но там исти­на, спра­вед­ли­вость, об­нов­лен­ное об­щест­во. Од­наж­ды, ког­да Ка­ленц был в хо­ро­шем наст­рое­нии, я ска­за­ла ему: “Пое­дем в Ар­ме­нию?” И он сог­ла­сил­ся. На то бы­ли свои при­чи­ны.

В пе­риод ос­во­бо­ди­тель­ной борь­бы в Ли­ва­не и Си­рии под­ня­лась вол­на на­цио­на­лиз­ма, и Ка­ленц ли­шил­ся нес­коль­ких круп­ных за­ка­зов: их пе­ре­да­ли мест­ным ху­дож­ни­кам. Кро­ме то­го фран­цузс­кое предста­ви­тельст­во, воп­ре­ки всем по­честям, ока­зы­вае­мым Ка­лен­цу, от­ка­за­лось отп­ра­вить его во Фран­цию, ар­гу­мен­ти­руя это тем, что Ару­тюн, мол, уже сло­жив­ший­ся ху­дож­ник, он мо­жет там под­пасть под влия­ние круп­ных масте­ров и по­те­рять свое ли­цо. А ведь Ка­ленц так меч­тал по­бы­вать в Па­ри­же!

В 1942-м скон­чал­ся Миш­ле. Нас­лед­ни­ком свое­го иму­щест­ва он наз­на­чил Ару­тю­на, но фран­цу­зы, заб­рав прак­ти­чес­ки всё, в том чис­ле не­ма­ло комп­ро­ме­ти­рую­щих пра­ви­тельст­во до­ку­мен­тов из ар­хи­ва свое­го не­по­кор­но­го под­дан­но­го, оста­ви­ли нам толь­ко сши­тые из ков­ра по­душ­ки и нес­коль­ко арабс­ких де­ре­вян­ных пред­ме­тов с рос­писью, я их до сих пор хра­ню. Сло­вом, три этих обстоя­тельст­ва заста­ви­ли чут­ко­го и нео­бы­чай­но ра­ни­мо­го Ка­лен­ца вновь ощу­тить се­бя чу­жа­ком, и это бы­ло по-настоя­ще­му бо­лез­нен­но.

Что бы ни слу­чи­лось, там, за же­лез­ным за­на­ве­сом, ты на своей зем­ле, в Ар­ме­нии. Ес­ли я еха­ла ту­да в поис­ках спра­вед­ли­вости, Ару­тюн ис­кал ро­ди­ну - единст­вен­ное место в ми­ре, где не чувст­вуешь се­бя чу­жим. Он меч­тал пос­вя­тить се­бя род­ной стра­не, от­дать слу­же­нию ей все не­раст­ра­чен­ные си­лы. “Ме­ня там ждут ве­ли­кие де­ла, я на­ри­сую ог­ром­ные кар­ти­ны, сни­му фильм… И вез­де бу­дут твои гла­за… Че­го толь­ко я не сде­лаю там, на ро­ди­не!”

 

***

…И вот в на­ча­ле ию­ня 1946 го­да вто­рой ка­ра­ван ре­пат­риан­тов при­был на стан­цию “Е­ре­ван”. Бы­ла страш­ная су­ма­то­ха: встре­ча раз­лу­чен­ных жесто­кой судь­бой лю­дей, ко­то­рые не ви­де­лись го­да­ми… Ста­рые и но­вые друзья, зна­ко­мые, родст­вен­ни­ки, просто наб­лю­да­те­ли, все пол­ны на­дежд… Плач, смех, кри­ки, по­це­луи… Сло­вом, неч­то нео­пи­суе­мое.

Ере­ван, Ере­ван… Серд­це бе­ше­но ко­ло­тит­ся. Ско­рей бы ока­зать­ся до­ма!

“Ка­ленц! Кто здесь Ка­ленц?” - “Тут те­бя спра­ши­вают, Ка­ленц…” - “Здесь я, здесь!” - “При­го­товь­тесь, вы­хо­дим…”

Мы выш­ли пер­вы­ми. Нас приш­ли встре­чать за­мести­тель ми­нист­ра прос­ве­ще­ния (как я по­том уз­на­ла) и сим­па­тич­ный мо­ло­дой че­ло­век в гим­настер­ке. Стоял боль­шой гру­зо­вик. Наш во­жак под­нял­ся в ка­би­ну к во­ди­те­лю, я с сы­ном Ар­ме­ном прист­рои­лась ря­дом, сза­ди си­де­ли Ару­тюн с мо­ло­дым нез­на­ком­цем. Ма­ши­на въе­ха­ла в ос­ве­щен­ный ве­чер­ни­ми ог­ня­ми го­род, и наш про­вод­ник по­ка­зы­вал и на­зы­вал ули­цы. Ме­ня боль­ше все­го вос­хи­ти­ла Опе­ра, это ве­ли­чест­вен­ное круг­лое зда­ние и пло­щадь, вся в зе­ле­ни.

…Мы зае­ха­ли на длин­ную пыль­ную ули­цу, прое­ха­ли над реч­ной ка­нав­кой, ок­ру­жен­ной пла­ку­чи­ми ива­ми, и оста­но­ви­лись у ка­ко­го-то до­ма. Нас встре­ти­ли две ста­рые жен­щи­ны, по­жи­лой муж­чи­на и па­рень. “Доб­ро по­жа­ло­вать, доб­ро по­жа­ло­вать!” - ска­за­ли они и по­це­ло­ва­ли нас.

Мы бы­ли и ра­ды, и очень взвол­но­ва­ны. Ста­ли разг­ру­жать сун­ду­ки с ве­ща­ми. Вдруг что-то грох­ну­ло… Ка­ленц оста­но­вил­ся. “Раз­би­лось на­ше боль­шое зер­ка­ло, - ска­зал он, - не к доб­ру это…” Он был суе­ве­рен, как ре­бе­нок, и впос­ледст­вии, ког­да наста­ли тя­же­лые вре­ме­на, часто вспо­ми­нал: “Ведь в пер­вый же день на­ше зер­ка­ло раз­би­лось!” Это бы­ло очень цен­ное ве­не­цианс­кое зер­ка­ло. Мы не ста­ли брать мно­го ве­щей: толь­ко всё необ­хо­ди­мое для ри­со­ва­ния, да­масс­кий сун­дук с рез­ны­ми фи­гур­ка­ми - по­да­рок крест­ни­ка на свадь­бу, постель и одеж­ду. Хо­те­ли взять ме­бель, но из Ко­ми­те­та по прие­му соо­те­чест­вен­ни­ков пре­дуп­ре­ди­ли, что ко­рабль пе­рег­ру­жен: “Рос­сия” пе­ре­во­зи­ла на ро­ди­ну сра­зу три ты­ся­чи че­ло­век, вся па­лу­ба - от мости­ков до трю­ма - до от­ка­за бы­ла за­пол­не­на людь­ми.

По­жи­лой муж­чи­на, сдав нас хо­зяе­вам на по­пе­че­ние, уе­хал, с на­ми остал­ся мо­ло­дой че­ло­век, ко­то­рый буд­то бы го­рел же­ла­нием по­мочь нам раск­рыть сун­дук и раз­ло­жить одеж­ду. Нам вы­де­ли­ли ком­на­ту на вто­ром эта­же до­ма, со све­жей по­бел­кой и но­вым до­ща­тым по­лом. Хо­зяин приг­ла­сил на обед: пом­ню, по­да­ли фо­рель с пше­нич­ным (дза­ва­ри) пло­вом. За сто­лом за­вя­за­лась ве­се­лая бе­се­да. Мо­ло­дой па­рень с удо­вольст­вием уп­ле­тал за обе ще­ки и об­ра­щал­ся к нам иск­лю­чи­тель­но со сло­ва­ми “ех­пайр” и “куй­рик” (брат, сест­ра). Это так лас­ка­ло слух, что, ког­да он по­же­лал остать­ся на ночь, это не выз­ва­ло у нас по­доз­ре­ний, - ведь мы на ро­ди­не, в Ар­ме­нии, где все свои, все друг дру­гу братья… В тот же ве­чер нас по­се­ти­ла мо­ло­дая жен­щи­на, в ру­ках у нее был боль­шой огу­рец и за­вер­ну­тая в бу­маж­ку горст­ка са­хар­но­го пес­ка, она при­ветст­во­ва­ла нас от име­ни рай­со­ве­та.

Ут­ром на­ша доб­рая хо­зяй­ка вски­пя­ти­ла во­ду, что­бы мы по­мы­лись и ски­ну­ли с се­бя уста­лость и до­рож­ную пыль. Ка­ленц вы­мыл го­ло­ву, поб­рил­ся. То же са­мое про­де­лал мо­ло­дой про­во­жа­тый, вос­поль­зо­вав­шись брит­вой Ару­тю­на. Он по­завт­ра­кал с на­ми, по­том, об­няв ма­лень­ко­го Ар­ме­на и пог­ла­жи­вая его зо­ло­тистые куд­ри, ска­зал, что в суб­бо­ту по­ве­зет нас в де­рев­ню, где у не­го дом и пче­ли­ный улей. “Пос­ле дол­гой до­ро­ги ре­бен­ку нуж­но ок­реп­нуть, ну­жен чистый воз­дух”, - до­ба­вил он. В суб­бо­ту мы прож­да­ли его це­лый день, но он боль­ше не поя­вил­ся… Мои зо­ло­тые ча­сы, по­да­рок од­но­го из братьев Ару­тю­на, ис­чез­ли с по­до­кон­ни­ка, где я оста­ви­ла их, ког­да умы­ва­лась. Вот так в пер­вый же день мы по­те­ря­ли ан­тик­вар­ное зер­ка­ло и зо­ло­тые ча­сы… Я толь­ко по­том по­ня­ла, по­че­му хо­зяе­ва с не­ко­то­рой опас­кой ко­си­лись в сто­ро­ну на­ше­го про­вод­ни­ка. И по­че­му этот мо­ло­дой че­ло­век, буд­то бы же­лая по­мочь нам рас­па­ко­вать ве­щи, ста­рал­ся от­крыть все сун­ду­ки, хо­тя в этом не бы­ло необ­хо­ди­мости.

Так на­чал­ся но­вый пе­риод на­шей жиз­ни.

 

***

Вско­ре нам пред­ло­жи­ли зем­лю в ра­йо­не Араб­кир, на Блу­ре, там мы бу­дем строить собст­вен­ный дом. Ко­неч­но, мы бы­ли во­оду­шев­ле­ны этой идеей, осо­бен­но я. Ка­кая жен­щи­на не меч­тает о своем гнез­дыш­ке? Но как опи­сать те му­че­ния, ко­то­рые при­шлось пе­ре­нести, по­ка на вы­су­шен­ной солн­цем ка­ме­нистой, без­вод­ной зем­ле под­нял­ся наш дом! Се­вер­ной сто­ро­ной Блур вы­хо­дит на Раз­данс­кое ущелье, там жи­ли тур­ки, так что Блур был местом до­воль­но опас­ным, ночью ту­да боя­лись да­же близ­ко по­дой­ти. Питье­вую во­ду тас­ка­ли из источ­ни­ка ря­дом со шко­лой Шир­ван­за­де, а чтоб наб­рать во­ды для строй­ки, на­до бы­ло дой­ти до те­пе­реш­ней ули­цы Ку­ту­зо­ва. На каж­дом ша­гу нео­пи­суе­мые прег­ра­ды, без­надё­га, глу­бо­кое от­чая­ние… Что­бы по­лу­чить оче­ред­ную ссу­ду в 1500 руб­лей, дня­ми простаи­ва­ли в оче­ре­дях и в бан­ке, и в рай­со­ве­те. Ка­за­лось, это ни­ког­да не кон­чит­ся. Строи­тель­ных ма­те­риа­лов не бы­ло, достать их бы­ло не­ве­роят­но слож­но, а пе­ре­вез­ти мож­но толь­ко на слу­чай­ных ма­ши­нах, ко­то­рые с ре­пат­риан­тов дра­ли втри­до­ро­га. Им ка­за­лось, что мы бо­га­чи.     Э-э, это бы­ло об­ман­чи­вое впе­чат­ле­ние. Ко­неч­но, мы все бы­ли неп­ло­хо оде­ты, вы­рос­ли в бо­лее обес­пе­чен­ных семьях, на­ше по­ко­ле­ние поя­ви­лось на свет уже пос­ле ге­но­ци­да, и я не ви­де­ла тех адс­ких мук, ко­то­рые вы­па­ли на до­лю моих ро­ди­те­лей и Ару­тю­на. А он, ху­дож­ник, вос­пе­ваю­щий кра­со­ту, чувст­ви­тель­ный и неж­ный, ни­как не мог сов­ла­дать с кир­кой и ло­па­той. На­вер­ное, ма­те­рин­ский инстинкт заста­вил ме­ня за­су­чить ру­ка­ва и взять­ся за де­ло - нуж­но бы­ло во что бы то ни ста­ло соз­дать здесь свой очаг и удер­жать своих де­тей на ро­ди­не, в Ар­ме­нии. И я де­ла­ла что мог­ла. Я бы­ла и в оче­ре­дях, и в ка­ме­но­лом­не, по­то­му что мы хо­те­ли строить толь­ко из крас­но­го ту­фа, и сле­ди­ла за ра­бо­той строи­те­лей, и ме­ся­ца­ми вруч­ную ко­ло­ла ка­мень… Сло­вом, бы­ла всем и бы­ла вез­де…

Но еще до это­го 10 ок­тяб­ря 1946 го­да ро­дил­ся мой вто­рой сын, Са­ро Ка­ленц. В од­ном из араб­кирс­ких ба­ра­ков, прис­по­соб­лен­ных под род­дом. Бо­же, ка­кая жут­кая бы­ла боль­ни­ца! Ме­ня уло­жи­ли на рассте­лен­ную на го­лых дос­ках клеен­ку и ук­ры­ли гряз­ным, в кро­вя­ных пят­нах, ха­ла­том... Мой маль­чик ро­дил­ся свет­лень­кий, с зо­ло­тисты­ми во­ло­си­ка­ми, а бров­ки и рес­ни­цы бы­ли вов­се бе­лые. В том же ха­ла­те ме­ня пе­ре­ве­ли в ком­на­ту на пять коек и бро­си­ли без вни­ма­ния. Аку­шер­ка по­па­лась опыт­ная, но что ска­зать о са­ни­тар­ке, ко­то­рая в пер­вый же день пос­ле ро­дов по­сы­лает те­бя в туа­лет на ули­це и пе­лен­ки - твои и ре­бен­ка - по­ло­щет пря­мо в про­те­каю­щей по ули­це реч­ке! Хо­тя го­ло­ва у ме­ня рас­ка­лы­ва­лась и я се­бе места не на­хо­ди­ла, но за­ме­ча­ла всё, осо­бен­но сы­ноч­ка свое­го, Ар­ме­на, ко­то­рый убе­гал из до­му и по­дол­гу си­дел у мое­го ок­на: ему бы­ло толь­ко три го­ди­ка. И от­ца его ви­де­ла, ко­то­рый пы­тал­ся увести Ар­ме­на до­мой. Их, единст­вен­ных на всем све­те род­ных мне лю­дей, на­ко­нец с боль­шим тру­дом пусти­ли в ба­рак, и они жа­лост­ли­во улы­ба­лись ма­лы­шу. Я не вы­дер­жа­ла та­ко­го рав­но­ду­шия, не мог­ла боль­ше оста­вать­ся там, где жен­щи­ны, как цы­ган­ки, бы­ли пре­достав­ле­ны са­ми се­бе, и на чет­вер­тый день убе­жа­ла из боль­ни­цы.

Я всё еще не вста­ва­ла с посте­ли. Шел две­над­ца­тый день. Ка­лен­цу на­дое­ло си­деть до­ма вза­пер­ти, он ушел, не за­быв на­пом­нить, что, ес­ли про­го­ло­даем­ся, мо­жем поесть ва­ре­ной кар­тош­ки. Жен­щи­на, ко­то­рая приш­ла по­мочь по хо­зяйст­ву, ста­ла вор­чать, дес­кать, там, где она ра­бо­та­ла рань­ше, ее при­лич­но кор­ми­ли. И тут во мне прос­ну­лась ар­мянс­кая жен­щи­на: ес­ли я, та­кая боль­ная, - вы­па­ли­ла я, - об­хо­жусь ва­ре­ной кар­тош­кой, будь­те так доб­ры, до­вольст­вуй­тесь этим и вы! По­том вып­ро­во­ди­ла ее и вста­ла. Че­рез день ночью вдруг прос­ну­лась в су­до­ро­гах, ру­ки на­щу­па­ли ка­кую-то влаж­ность, я про­ве­ри­ла просты­ню под ре­бен­ком - то же са­мое. Что-то по­хо­жее на зем­лет­ря­се­ние раз­ра­зи­лось внут­ри ме­ня. По­че­му вок­руг все мок­ро? Я те­ря­ла соз­на­ние, но ус­пе­ла крик­нуть, хо­тя выр­вал­ся не вопль, а жа­лоб­ный стон: “Ка­ленц, я уми­раю!” На тре­тий-чет­вер­тый мой ок­рик он еле прос­нул­ся и рез­ко вско­чил. Отб­ро­сил одея­ло и уви­дел, что мы с ма­лы­шом ку­паем­ся в кро­ви. Хо­зяе­ва до­ма по­бе­жа­ли за вра­чом, но она от­ка­за­лась ид­ти из “про­фес­сио­наль­ных” сооб­ра­же­ний - мол, не на­до бы­ло сбе­гать из боль­ни­цы. Ка­ленц нао­рал на них, они сно­ва по­бе­жа­ли за вра­чом, и на этот раз она соб­ла­го­во­ли­ла явить­ся и в пос­лед­ний миг ус­пе­ла выр­вать ме­ня из ког­тей подк­рав­шей­ся смер­ти…

Уди­ви­тель­но, как я, та­кая щуп­лая и ху­до­соч­ная, по­те­ряв столь­ко кро­ви, оста­лась жи­ва. Лам­па на по­тол­ке бы­ла обер­ну­та га­зе­той-аба­жу­ром, и мне ка­за­лось, что каж­дый шо­рох этой бу­ма­ги мед­лен­но уби­вает ме­ня.

Насту­пи­ло ут­ро, и при­шел че­ред удив­лять­ся мне, хо­тя ни дви­гать­ся, ни го­во­рить я бы­ла не в си­лах. На гу­бах у Ка­лен­ца поя­ви­лась сыпь, он был в от­чая­нии и выг­ля­дел аб­со­лют­но из­мо­тан­ным. По­том расс­ка­зал, как в тот же день его под не­по­нят­ным пред­ло­гом заб­ра­ли в ка­кое-то зда­ние, про­ве­ли по раз­ным ком­на­там и нез­на­ко­мый муж­чи­на стал его доп­ра­ши­вать. Как бы меж­ду про­чим сооб­щил, что в Араб­ки­ре сфор­ми­ро­ва­на под­поль­ная груп­па даш­на­ков и они хо­тят, что­бы Ка­ленц поимён­но наз­вал чле­нов этой ор­га­ни­за­ции. Ка­ленц от­ве­тил: “Ес­ли вам из­вест­но, что есть та­кая груп­па, зна­чит вам из­вест­но так­же, кто в нее вхо­дит: ведь это ва­ша обя­зан­ность знать, я толь­ко ху­дож­ник и не ин­те­ре­суюсь по­доб­ны­ми ве­ща­ми”. Ему приг­ро­зи­ли, и дейст­ви­тель­но, уг­ро­за эта всю жизнь, как да­мок­лов меч, ви­се­ла над ним. Зна­чит, два этих жут­ких со­бы­тия - уг­ро­за “Ты еще по­жа­леешь…”, и же­на с но­во­рож­ден­ным ре­бен­ком на гра­ни смер­ти - прои­зош­ли в один и тот же день. А ведь он та­кой хруп­кий, ра­ни­мый и, я зна­ла… нем­но­го трус­ли­вый.

Он жил по­доб­но сво­бод­ной пти­це, ни­ког­да ни пе­ред кем не от­чи­ты­вал­ся, не оп­рав­ды­вал­ся, лю­бил и ри­со­вал, ри­со­вал и лю­бил… Не знал, что та­кое по­ли­ти­ка, вооб­ще ею не ин­те­ре­со­вал­ся, кро­ме то­го, что не­на­ви­дел ту­рок и не лю­бил анг­ли­чан, счи­тая их по­ли­ти­ку ан­тиар­мянс­кой. Ка­ленц - че­ло­век кристаль­но чистой ду­ши, и да­же хит­рости его по­хо­ди­ли на детс­кие ша­лости. Да, он был точь-в-точь как ре­бе­нок. Ху­дож­ни­ки не­ред­ко об­ла­дают та­кой на­ту­рой. Ув­ле­чен­ные свои­ми ви­де­ния­ми, они жи­вут в меч­тах и гре­зах, не за­ме­чая реаль­ности… И та­ко­му че­ло­ве­ку гро­зить, пы­тать­ся вов­лечь его в гряз­ные иг­ры! Это так не­достой­но, так не­пра­виль­но! Мне ка­жет­ся, сле­до­ва­те­лям на­до быть нем­но­го пси­хо­ло­га­ми и не со­вать­ся в жизнь по­доб­ных лю­дей…

 

***

Од­наж­ды он вер­нул­ся до­мой силь­но расст­роен­ный, при­сел, опер­шись под­бо­род­ком на ру­ку, и мол­ча застыл в этой по­зе, та­кой груст­ный… “Что слу­чи­лось?” - спра­ши­ваю. - “О, я боль­ше не мо­гу ри­со­вать, - от­ве­тил он. - Толь­ко боль, го­ре и стра­да­ние вок­руг! Лю­ди сов­сем пе­реста­ли улы­бать­ся, на­род из­мо­тан, столь­ко пе­ча­ли у них в гла­зах, а жен­щи­ны… Ты не за­ме­чаешь, но ког­да они под­ни­мают­ся или спус­кают­ся по лест­ни­цам, я ви­жу их рва­ные, ды­ря­вые го­лу­бые тру­сы. Как я мо­гу лю­бить их та­ки­ми, как их ри­со­вать?! Жуть ка­кая… С ка­ким зло­радст­вом на каж­дом ша­гу бро­сают нам в ли­цо: “За­чем прие­ха­ли, мы что, кар­мир хндзор (крас­ное яб­ло­ко) за ва­ми по­сы­ла­ли?” От­ку­да в них та­кая злость? Раз­ве на ро­ди­ну за яб­ло­ка­ми едут? Как мож­но до­пус­кать, что­бы мо­ло­дые де­вуш­ки с го­ло­ду про­да­ва­ли на рын­ке собст­вен­ное ниж­нее белье?! Эх, ты не бы­ла в тех краях, а лю­ди го­во­рят, с Са­наинс­ких гор столь­ко де­ву­шек бро­сает­ся в ущелье! Что де­лает­ся, ты пос­мот­ри! Что за судь­ба та­кая у ар­мян, что и на своей зем­ле лю­ди нес­част­ны!”

Он на­дол­го ушел в уп­ря­мую не­мо­ту и сов­сем пе­рестал ра­бо­тать…

 

***

Од­наж­ды Ка­ленц во­шел в дом с блестя­щи­ми от востор­га гла­за­ми: “Я поз­на­ко­мил­ся с боль­шим ху­дож­ни­ком, его зо­вут Ер­ванд Ко­чар!” Ко­чар стал часто бы­вать у нас, его чуть на­вы­ка­те го­лу­бые гла­за ост­рым, про­ни­зы­ваю­щим взгля­дом мгно­вен­но про­ни­ка­ли в ду­шу… И хо­тя за­вист­ли­вые, злые шу­точ­ки Ко­ча­ра в ад­рес тех или иных зна­ко­мых пре­ти­ли мне, я востор­га­лась его твор­чест­вом, в ко­то­ром эле­мен­ты ис­кусст­ва Воз­рож­де­ния так при­чуд­ли­во спле­та­лись с но­ва­торс­ким ху­до­жест­вен­ным мыш­ле­нием.

Од­наж­ды мы с Ко­ча­ром под ру­ку шли по ули­це. Ка­ленц, бе­се­дуя с друзья­ми, чуть поотстал.

 - Вот ты мо­жешь мне объяс­нить, Ар­ми­не, по­че­му ме­ня лю­бят и ува­жают всё же мень­ше, чем Ка­лен­ца, хо­тя я и ху­дож­ник прек­рас­ный, и го­во­рить умею склад­но? - спро­сил Ко­чар.

Пос­ле ми­нут­ной пау­зы я от­ве­ти­ла:

 - По­то­му что, Ко­чар, хоть ты и прек­рас­ный ху­дож­ник, но ра­бо­таешь толь­ко го­ло­вой, рас­суд­ком, а в ис­кусст­ве ум дол­жен го­во­рить с серд­цем. У Ка­лен­ца есть и ум, и серд­це. И к то­му же ин­туи­ция пот­ря­саю­щая. Ты­ся­чи книг, на­вер­ное, не нау­чат то­му, что на­ри­суешь энер­гией ума, сое­ди­нен­но­го с серд­цем. И по­том, те­бе не ка­жет­ся, ког­да мно­го чи­таешь, есть риск по­те­рять собст­вен­ный взгляд на ве­щи, спо­соб­ность су­дить обо всем так, как это да­но толь­ко те­бе?.. Я боль­ше ска­жу: тот бо­га­тый жиз­нен­ный опыт, ко­то­рый Ка­ленц приоб­рел в детст­ве, остав­шись си­ро­той, в ито­ге дал ему очень мно­го. Ведь муд­рость при­хо­дит че­рез стра­да­ние…

- На­вер­ное, ты пра­ва, - ска­зал он. - А те­перь, Ар­ми­не, и я те­бе кое-что ска­жу. Ты прек­рас­ный друг, хо­ро­ший то­ва­рищ, но знаешь, те­бе не­достает той неу­ло­ви­мой женст­вен­ности, ко­то­рая жен­щи­ну де­лает настоя­щей жен­щи­ной. Ты наив­ный, чест­ный, в то же вре­мя трез­во мыс­ля­щий и очень глу­бо­кий че­ло­век - доб­ро­де­те­ли, впол­не под­хо­дя­щие для муж­чин, а для жен­щин - нет, ни в коем слу­чае, и од­наж­ды ты по­жа­леешь, что так и не ста­ла настоя­щей жен­щи­ной…

Ко­неч­но, и он, Ко­чар, был прав. Этот день насту­пил… Но тог­да я бы­ла еще слиш­ком мо­ло­да, го­ре­ла идеей, хо­те­ла быть толь­ко хо­ро­шим дру­гом, хо­ро­шим че­ло­ве­ком, хо­ро­шим ху­дож­ни­ком. Ни один муж­чи­на не ин­те­ре­со­вал ме­ня просто как муж­чи­на, я ни­ког­да ни с кем не ко­кет­ни­ча­ла, мне это и в го­ло­ву не мог­ло прий­ти. И по сей день я тер­петь не мо­гу же­ман­ных, ко­кет­ли­вых жен­щин (муж­чин, кста­ти, то­же). На­вер­ное, во мне го­во­рит бе­з­оши­боч­ный инстинкт ху­дож­ни­ка да еще аб­со­лют­ная пре­дан­ность свое­му идеа­лу…

Ког­да впос­ледст­вии я вспом­ни­ла эти сло­ва Ко­ча­ра, бы­ло уже позд­но. Я по­ня­ла: Ка­лен­цу нуж­на ко­кет­ли­вая, смаз­ли­вая и лег­ко­мыс­лен­ная жен­щи­на. Да просто жен­щи­на, в кон­це кон­цов…

Ка­ленц, как настоя­щий ху­дож­ник, не мог не вос­хи­щать­ся Ко­ча­ром, его ис­кусст­вом. Поч­ти каж­дый день хо­дил к не­му в мастерс­кую, и пос­коль­ку ру­ки у Ару­тю­на бы­ли зо­ло­тые, он по­мо­гал ему, чем толь­ко мог. Вплоть до то­го, что по прось­бе Ко­ча­ра да­же хо­дил с его же­ной Ма­ник в ма­га­зин за по­куп­ка­ми - при том, что до­ма он это­го не де­лал. Но Ко­чар был ску­пым и са­мо­влюб­лен­ным че­ло­ве­ком. У не­го в кар­ма­не, да­же в пе­риод ра­бо­ты над “Да­ви­дом Са­сунс­ким”, ни­ког­да не бы­ло боль­ше трех руб­лей. Од­наж­ды Ка­ленц по­мог Ма­ник до­нести до до­ма па­кет с са­хар­ным пес­ком. На сле­дую­щий день, за­быв про это, Ко­чар угостил Ару­тю­на нес­лад­ким чаем, ска­зав, что до­ма нет са­ха­ра… И по­доб­ных слу­чаев мно­го. А у Ка­лен­ца ду­ша на­рас­паш­ку, всё, что имел, мог раз­да­рить друзьям.

Ко­неч­но, эти ме­ло­чи ни в коем слу­чае не мог­ли по­ко­ле­бать без­за­вет­ную пре­дан­ность и лю­бовь Ка­лен­ца к Ко­ча­ру. Од­на­ко иск­лю­чи­тель­ный слу­чай од­наж­ды “от­рез­вил” и его, и ме­ня, пе­ре­вер­нув всё. Один из зна­ко­мых ар­хи­тек­то­ров пред­ло­жил Ко­ча­ру за­каз на оформ­ле­ние ма­га­зи­на. Но ни один из эс­ки­зов ху­дож­ни­ка не был при­нят. Тог­да Ко­чар пред­ло­жил поп­ро­бо­вать Ка­лен­цу, и кон­цеп­ция и эс­ки­зы Ару­тю­на с пер­во­го же ра­за прош­ли на ура. Меж­ду тем Союз ху­дож­ни­ков ко­ман­ди­ро­вал Ка­лен­ца в Моск­ву де­лать реп­ро­дук­цию од­ной кар­ти­ны, поэ­то­му он поп­ро­сил Ко­ча­ра пе­ре­дать го­но­рар за оформ­ле­ние ма­га­зи­на мне, что­бы в его от­сутст­вие кор­мить де­тей и со­дер­жать дом. Шло вре­мя, но Ко­чар мол­чал. До­ма не бы­ло ни ко­пей­ки. На­ко­нец, не вы­дер­жав, моя мать од­наж­ды пош­ла к не­му. “Де­ти го­лод­ные, - ска­за­ла она, - неу­же­ли вы не в состоя­нии по­нять на­ше по­ло­же­ние?” И объя­ви­ла: “Не уй­ду, по­ка не зап­ла­ти­те!” Ви­дя упорст­во от­чаяв­шей­ся жен­щи­ны, он всё же вы­дал ей не­боль­шую сум­му, но на этом де­ло и за­кон­чи­лось, осталь­ных де­нег мы так и не по­лу­чи­ли. И уже не ста­ли про­сить. Пос­ле это­го от­но­ше­ния с Ко­ча­ром ста­ли про­хлад­ны­ми, и это дли­лось до­воль­но дол­гое вре­мя. Но с го­да­ми дру­жес­кие свя­зи восста­но­ви­лись, и мы, как и все, ко­неч­но, при­шли в восторг от его па­мят­ни­ка Да­ви­ду Са­сунс­ко­му. Од­на­ко ес­ли бы не Ко­чар-скульп­тор, Ко­чар-че­ло­век для нас не су­щест­во­вал.

Ког­да Ка­ленц поз­на­ко­мил­ся с Али­ха­ня­ном, он при­вел Ар­те­ма Исаа­ко­ви­ча в мастерс­кую Ко­ча­ра. Од­наж­ды Ма­ник приг­ла­си­ла нас всех на обед, ок­ру­жив Али­ха­ня­на под­черк­ну­тым вни­ма­нием и ува­же­нием. Че­рез па­ру дней дру­гая семья приг­ла­си­ла нас, всех чет­ве­рых, к се­бе до­мой, и на об­рат­ном пу­ти мы на оста­нов­ке до­жи­да­лись транс­пор­та, как вдруг - ни с то­го ни с се­го - Ма­ник бро­си­ла, мол:

- Али­ха­нян дол­жен был по­вез­ти в Моск­ву Ко­ча­ра, а не… Ес­ли он дейст­ви­тель­но боль­шой уче­ный и лю­бит ис­кусст­во… - пов­то­ри­ла она. И пос­коль­ку Ка­ленц был нем­но­го на­ве­се­ле, он спро­сил:

- А не ко­го?

- Ка­лен­ца? - пред­по­ло­жи­ла я.

- Да, Ко­ча­ра, а не Ка­лен­ца, - ре­ши­тель­но до­го­во­ри­ла Ма­ник.

Ин­те­рес­но… Но ведь Ко­чар был здесь и до на­ше­го приез­да, мы очень позд­но ока­за­лись в Ар­ме­нии. Ес­ли хо­чет, по­жа­луйста, пусть Али­ха­нян ве­зет его в Моск­ву…

Стран­ный это был ве­чер… Ис­кусст­во - прояв­ле­ние об­ще­че­ло­ве­чес­кой люб­ви, это все­ленс­кое чувст­во тре­бует пре­дан­ности и са­мо­по­жерт­во­ва­ния, чест­ности, иск­рен­ности, а в пер­вую оче­редь - стрем­ле­ния да­рить лю­дям счастье, де­лать их жизнь прек­рас­ней. Толь­ко вот вы­хо­дит, что иног­да ис­кусст­во спо­соб­но раз­бу­дить и низ­мен­ные чувст­ва…

Вследст­вие это­го и дру­гих со­бы­тий Ка­ленц посте­пен­но стал те­рять лю­бовь и ве­ру в лю­дей и всё пов­то­рял, ста­раясь и ме­ня заста­вить по­ве­рить в это: “Лю­бовь и ве­ра - толь­ко пустые сло­ва…”

 

***

В те вре­ме­на где-то на са­мом вер­ху нек­то с фа­ми­лией на Ж* высту­пил с кри­ти­кой фор­ма­лиз­ма и кос­мо­по­ли­тиз­ма. Ат­мос­фе­ру в Союзе ху­дож­ни­ков СССР мож­но предста­вить хо­тя бы по од­но­му то­му фак­ту, что пред­се­да­те­лем орг­ко­ми­те­та СХ был наз­на­чен лю­би­мец Ста­ли­на А.М. Ге­ра­си­мов, че­ты­реж­ды лау­реат Ста­линс­кой пре­мии, офи­циаль­ный ху­дож­ник ЦК, ко­то­рый ри­со­вал па­рад­ные порт­ре­ты выс­ше­го ру­ко­водст­ва стра­ны, жут­кий реа­лист - его кар­ти­ны не от­ли­чишь от фо­тог­ра­фий. У нас в Ар­ме­нии в тот же пе­риод пер­вым сек­ре­та­рем СХ был скульп­тор Ара Сар­ки­сян, а по­чет­ным пред­се­да­те­лем - Мар­ти­рос Сарьян. Ара Сар­ки­сян прие­хал в Ере­ван из Ве­ны, он сде­лал се­рию прек­рас­ных скульп­тур­ных порт­ре­тов, ко­то­рые бы­ли уста­нов­ле­ны у вхо­да в Ма­лый зал фи­лар­мо­нии. Но столь­ко бы­ло раз­го­во­ров о соц­реа­лиз­ме, кос­мо­по­ли­тиз­ме и фор­ма­лиз­ме, что он кар­ди­наль­но из­ме­нил свой стиль, и да­же скульп­ту­ры у фи­лар­мо­нии бы­ли де­мон­ти­ро­ва­ны. Ара Сар­ки­сян отк­рыл в Ере­ва­не Теат­раль­но-ху­до­жест­вен­ный инсти­тут, а в пре­по­да­ва­тельс­кий состав вклю­чил всех, кто по­лу­чил ака­де­ми­чес­кое об­ра­зо­ва­ние в Моск­ве или Пе­тер­бур­ге. Од­наж­ды он и мне пред­ло­жил посту­пить в этот вуз. Я от­ка­за­лась и до сих пор счи­таю: что­бы стать хо­ро­шим ху­дож­ни­ком, на­до, ко­неч­но, вла­деть ре­мес­лом, изу­чить ана­то­мию, иметь оп­ре­де­лен­ные зна­ния, но я про­тив то­го, что­бы за­го­нять ху­дож­ни­ка в ка­кие бы то ни бы­ло рам­ки и ог­ра­ни­чи­вать его сво­бо­ду. Ес­ли есть та­лант и зна­ния, ты дол­жен сам прой­ти му­чи­тель­ный путь ста­нов­ле­ния и про­ло­жить собст­вен­ную до­ро­гу в ис­кусст­ве, дол­жен сам ста­вить твор­чес­кие за­да­чи и са­мостоя­тель­но их прео­до­ле­вать, а на­вя­зан­ный пре­по­да­ва­те­ля­ми го­то­вый свод прин­ци­пов под­ре­зает ни­ти твое­го естест­ва и уби­вает ин­ди­ви­дуаль­ность ху­дож­ни­ка, его не­пов­то­ри­мое “я”.

…Наш Ка­ленц, ко­то­рый был че­ло­ве­ком от­чаян­ным и не­даль­но­вид­ным, как-то ос­кор­бил Ара Сар­ки­ся­на. В при­сутст­вии дру­гих он бро­сил в серд­цах, что тот то­же по­лу­чил об­ра­зо­ва­ние за ру­бе­жом, и в кон­це кон­цов на­ли­чие дип­ло­ма еще не доста­точ­ное ос­но­ва­ние для то­го, что­бы рас­по­ря­жать­ся чу­жи­ми судь­ба­ми. Сар­ки­сян был очень уязв­лен, он за­таил оби­ду, и вско­ре за­ка­зы и из ми­нистерст­ва, и из худ­ком­би­на­та сов­сем прек­ра­ти­лись. На­ше ма­те­риаль­ное по­ло­же­ние рез­ко ухуд­ши­лось. Мы бы­ли просто по­ра­же­ны та­кой реак­цией ру­ко­водст­ва. Как так мож­но?! Прав­да, нель­зя от­ри­цать, что Ка­ленц по­вел се­бя бестакт­но, но ведь Ара стар­ше, он дол­жен был по­нять от­чая­ние своих мо­ло­дых кол­лег! Доста­точ­но то­го, что на Ка­лен­ца но­ро­ви­ли на­ве­сить яр­лык фор­ма­листа, за­пад­ни­ка, а в то вре­мя это бы­ло край­не опас­но и мог­ло при­вести к са­мым неп­редс­ка­зуе­мым пос­ледст­виям. Ар­мик Чи­лин­га­рян, в то вре­мя сек­ре­тарь СХ, да­ла под­пи­сать Ка­лен­цу ка­кой-то до­ку­мент на русс­ком язы­ке. Ког­да ста­ли выяс­нять, ока­за­лось, что это заяв­ле­ние, где Ка­ленц по доб­рой во­ле от­ка­зы­вает­ся от членст­ва в Сою­зе ху­дож­ни­ков Ар­ме­нии. И эти до­ку­мен­ты уже отп­ра­ви­ли в Моск­ву!

…Ка­ленц сно­ва серьез­но за­бо­лел. Си­туа­ция без­вы­ход­ная, что де­лать? Я вста­ла и пош­ла пря­мо до­мой к Ара Сар­ки­ся­ну. Мы дол­го бе­се­до­ва­ли, я ста­ла вспо­ми­нать Констан­ти­но­поль, где мы оба вы­рос­ли, по­том на­пом­ни­ла о стра­даль­чес­кой судь­бе за­пад­ных ар­мян, о на­шей боль­шой меч­те жить на ро­ди­не и о тех скульп­ту­рах, ко­то­рые стоя­ли у вхо­да в Ма­лый зал фи­лар­мо­нии. А под ко­нец поп­ро­си­ла, что­бы он был доб­рее к Ару­тю­ну, ведь Ка­ленц си­ро­та, вы­рос в прию­те, к то­му же он та­кой наив­ный, ну просто боль­шой ре­бе­нок. Я са­ма его всег­да про­щаю, хо­тя он часто огор­чает ме­ня. Ара по­мол­чал нем­но­го, по­том ска­зал: “Знаешь, Ар­ми­не, ведь и мы пе­ре­жи­ли не­ма­ло го­ря, всег­да бы­ли го­то­вы к то­му, что завт­ра с на­ми мо­жет слу­чить­ся всё что угод­но, и как знать, не в этом ли при­чи­на, что на­ша жизнь сло­жи­лась имен­но так, а не ина­че… Да, я был очень ос­корб­лен, но ра­ди те­бя и де­тей го­тов всё за­быть и по­мочь вам”. И мы сно­ва ста­ли по­лу­чать за­ка­зы из худ­фон­да - ко­пи­ро­ва­ли прис­лан­ные из Моск­вы ри­сун­ки. Каж­дая ко­пия стои­ла 30 руб.! Ару­тюн соз­дал но­вую тех­ни­ку ко­пи­ро­ва­ния, и ра­бо­та пош­ла быст­рее.

Но­вый ме­тод всех по­ра­жал: ко­пию нель­зя бы­ло от­ли­чить от ори­ги­на­ла, она как буд­то толь­ко выш­ла из ти­пог­ра­фии. За­ка­зы мно­жи­лись, це­на вы­рос­ла до 70 руб. за шту­ку. Это бы­ла боль­шая уда­ча… Но Ка­ленц, как настоя­щий ху­дож­ник, в кон­це кон­цов не вы­дер­жал. Од­наж­ды он бук­валь­но впал в исте­ри­ку и стал кри­чать, что ес­ли сно­ва вер­нет­ся к ри­со­ва­нию, боль­ше ни за что не ста­нет изоб­ра­жать два гла­за, один нос и один рот… И дейст­ви­тель­но, к кон­цу это­го пе­рио­да он сде­лал порт­рет Они­ка То­пу­зя­на, у ко­то­ро­го один глаз пол­ностью за­ма­зан и ис­чез за оч­ка­ми… И тем не ме­нее, яр­лык фор­ма­листа проч­но прик­леил­ся к Ка­лен­цам, мы за­ды­ха­лись в этой страш­ной ат­мос­фе­ре.

В 1954-м я как-то в транс­пор­те встре­ти­ла ди­рек­то­ра Кар­тин­ной га­ле­реи Ру­бе­на Драм­пя­на, и он вдруг ска­зал: “А знаешь, Ар­ми­не, мо­жет быть, ско­ро нам поз­во­лят сво­бод­но ри­со­вать…”

Ста­лин умер…

***

Без­на­деж­ность, от­чая­ние и грусть не остав­ля­ли Ка­лен­ца, он стал страш­но нерв­ным и разд­ра­жи­тель­ным и во всех на­ших бе­дах ви­нил ме­ня - ведь я пер­вой по­да­ла идею вер­нуть­ся на ро­ди­ну. Он как буд­то хо­тел отомстить мне. Но раз­ве я во всем ви­но­ва­та? Ты­ся­чи лю­дей с лю­бовью в серд­це ле­те­ли на ро­ди­ну за своей ве­ко­вой меч­той. Бед­ная Ар­ме­ния, она бы­ла не в си­лах удер­жать де­тей в своих объя­тиях! Я мол­ча пе­ре­но­си­ла бес­ко­неч­ные присту­пы его гне­ва, не от­ве­ча­ла ему, но очень стра­да­ла. Од­наж­ды, не вы­дер­жав, бро­си­ла: “Знаешь, Ару­тюн, ес­ли бу­дешь так про­дол­жать, за­кон­чишь свои дни в Си­би­ри! Но знай, я с то­бой ту­да ехать не со­би­раюсь и сы­но­вей не от­пу­щу - не поз­во­лю, что­бы бед­ные де­ти стра­да­ли из-за вспыль­чи­во­го и не­воз­дер­жан­но­го ха­рак­те­ра свое­го от­ца!”

Он стал при­хо­дить до­мой позд­но ночью: без­дар­ные, ле­ни­вые и за­вист­ли­вые лю­ди, на­зы­вая Ка­лен­ца фор­ма­листом-кос­мо­по­ли­том, скло­ня­ли его к пьянст­ву, они все­ми си­ла­ми ста­ра­лись унич­то­жить ве­ли­ко­го ху­дож­ни­ка.

…О­дин из жут­ких ве­че­ров. На ули­це страш­ный ура­ган, я до­ма од­на с деть­ми. На Блу­ре по­ка нет ни од­но­го за­вер­шен­но­го строе­ния, вок­руг од­ни цо­коль­ные эта­жи бу­ду­щих до­мов. В на­шем до­ме ус­пе­ли толь­ко под­нять сте­ны, а внут­ри ни пе­ре­го­ро­док, ни окон и две­рей. Окон­ные проё­мы за­ко­ло­че­ны дос­ка­ми. Де­ти спят, я сов­сем од­на на этом тем­ном и без­люд­ном хол­ме. Си­жу на сун­ду­ке в се­ре­ди­не ком­на­ты. Силь­ный ве­тер по­ва­лил вход­ную дверь, под­пер­тую брев­ном. И зна­чит, я в отк­ры­том до­ме. Точ­но так по ве­че­рам в Бей­ру­те за­вы­ва­ла бу­ря, иг­рая с морс­ки­ми вол­на­ми, ко­то­рые би­лись о ве­ран­ду на­ше­го до­ма.

Где же Ка­ленц про­па­дает в та­кой позд­ний час? Ведь с ним мог­ло слу­чить­ся всё что угод­но. Че­го толь­ко мы не на­ви­да­лись в эти го­ды! За пять ми­нут мое­го от­сутст­вия у нас ук­ра­ли до­воль­но боль­шую сум­му, ко­то­рую мы по ко­пей­ке отк­ла­ды­ва­ли на строи­тельст­во. Уно­си­ли строи­тель­ный ка­мень. Уби­ва­ли жен­щин с зо­ло­ты­ми зу­ба­ми. Пол­ночь, воет ве­тер, мо­ло­дая жен­щи­на, спя­щие де­ти, дверь, отк­ры­тая настежь…

Нап­ро­тив до­ма оста­но­ви­лась ма­ши­на, сквозь ще­ли в дос­ках я за­ме­ти­ла, как из нее вы­шел Ка­ленц. Ав­то­мо­биль отъе­хал, но Ару­тю­на всё нет. По­че­му? Я риск­ну­ла вый­ти. У гра­ни­цы на­ше­го са­да про­те­кал ру­чей, и Ка­ленц лег пря­мо в ка­на­ву. Я наш­ла его там, с тру­дом под­ня­ла, до­та­щи­ла до до­му. И жеста­ми да­ла по­нять, что­бы по­мог мне под­нять и ук­ре­пить брев­на­ми дверь, за­пе­реть ее.

Ут­ром по­ка­за­ла ему мок­рую и гряз­ную одеж­ду и са­мым ка­те­го­рич­ным то­ном зая­ви­ла, что ес­ли вче­раш­ний слу­чай пов­то­рит­ся еще хо­тя бы раз, я бро­шу всё, вместе с деть­ми уй­ду из до­му и он нас боль­ше ни­ког­да не уви­дит. Он по­ра­зил­ся, уви­дев свою одеж­ду в та­ком состоя­нии, по­том с иск­рен­ним рас­кая­нием расс­ка­зал, что в Ере­ван прие­хал Анастас Ми­коян, за сто­лом с ним ре­бя­та на­ли­ли всем пол­ные рюм­ки и вы­пи­ли зал­пом, и ес­ли бы он не опо­рож­нил за Ми­коя­на ра­зом всю стоп­ку, доб­ра не жди - неиз­вест­но чем бы всё это за­кон­чи­лось… Ка­ленц не умел пить, он быст­ро пья­нел и еще с Бей­ру­та всег­да знал свою ме­ру, а тут “друзья” ис­поль­зо­ва­ли это в своих гряз­ных це­лях.

 

***

Съезд Сою­за ху­дож­ни­ков Ар­ме­нии, ес­ли мне па­мять не из­ме­няет, состоял­ся на сле­дую­щий год пос­ле смер­ти Ста­ли­на. Из ху­дож­ни­ков-ре­пат­риан­тов мно­гие уже умер­ли: не ста­ло Ти­ра­на Сутд­жя­на, Пет­ро­са Кон­ту­рад­жя­на, Ге­вор­ка Ган­та­ха­тя­на. И неиз­вест­но, что ожи­да­ло нас. Ка­ленц не вы­хо­дил из состоя­ния край­не­го нерв­но­го нап­ря­же­ния, на­ши друзья-ре­пат­риан­ты бы­ли вко­нец из­мо­та­ны. Ат­мос­фе­ра всеоб­щей по­доз­ри­тель­ности и до­но­си­тельст­ва прес­ле­до­ва­ла нас…

Ху­дож­ни­ки восп­ря­ну­ли ду­хом, они ре­ши­ли пе­реизб­рать ру­ко­во­дя­щий состав СХ в на­деж­де на то, что но­вые лю­ди смо­гут из­ме­нить что-то к луч­ше­му. Не знаю, ка­кой доб­рый ан­гел заста­вил ме­ня взять­ся за пе­ро и под­го­то­вить­ся к выступ­ле­нию. То, что я произ­нес­ла с три­бу­ны съез­да, пот­ряс­ло при­сутст­вую­щих. Ос­нов­ная мысль зак­лю­ча­лась в том, что “к нам, ре­пат­риан­там, очень пло­хо от­но­сят­ся. Я пе­ре­чис­ли­ла име­на умер­ших за эти го­ды пе­ре­се­лен­цев и до­ба­ви­ла: “Вы об­ра­щае­тесь с на­ми так, как в Аме­ри­ке об­хо­дят­ся с нег­ра­ми!”

Весь зал при­шел в страш­ное за­ме­ша­тельст­во. Моя сме­лость бы­ла просто бесп­ре­це­дент­на для это­го вре­ме­ни. Как пос­ме­ла я ска­зать та­кое в при­сутст­вии предста­ви­те­ля ЦК КП Ар­ме­нии, де­ле­га­та ЦК КПСС из Моск­вы! При­чем при­вести срав­не­ние с вра­гом, ко­то­ро­го чер­ни­ли день и ночь… Съезд прод­лил­ся три дня. И ров­но три дня все даль­ней­шие выступ­ле­ния бы­ли нап­рав­ле­ны на то, что­бы нейт­ра­ли­зо­вать речь Ар­ми­не. В ход пош­ли тон­ны кле­ве­ты и лжи. Так, нап­ри­мер, ре­пат­риан­ту из Бол­га­рии, скульп­то­ру Ага­ро­ня­ну су­ну­ли в ру­ки бу­маж­ку, где бы­ло на­пи­са­но, как мно­го де­нег мы по­лу­чи­ли и ка­кие мы неб­ла­го­дар­ные. Я си­де­ла в пер­вом ря­ду и сле­ди­ла за каж­дым сло­вом. “За сколь­ко ты про­дал­ся, не­го­дяй?!” - с места крик­ну­ла я. На сце­не си­дел вто­рой сек­ре­тарь ЦК, ус­лы­шав это, он присталь­но пос­мот­рел на ме­ня. (Позд­нее при встре­чах на ули­це он всег­да чуть за­мет­но мне улы­бал­ся.) Ког­да про­дол­жи­ли скло­нять мое имя, я сно­ва с места крик­ну­ла: “А что, на этом съез­де, кро­ме ме­ня, боль­ше об­суж­дать не­че­го? Дру­гих проб­лем нет, что ли?! Не слиш­ком ли мно­го вни­ма­ния уде­ляет­ся мне, ведь это просто смеш­но, вам не ка­жет­ся?!”

Су­дя по все­му, мое выступ­ле­ние дейст­ви­тель­но всех пот­ряс­ло. Я ста­ла го­ло­сом ре­пат­риан­тов. Но в тот мо­мент, ког­да стоя­ла на сце­не, гла­за мои встре­ти­лись с гла­за­ми мест­ных дру­зей-айастан­цев, и я проч­ла в их взгля­дах, что они не ста­нут ме­ня за­щи­щать, ес­ли это пот­ре­бует­ся. И это бы­ло страш­нее, чем гро­бо­вая ти­ши­на, ко­то­рая во­ца­ри­лась в за­ле, ког­да я схо­ди­ла со сце­ны. В по­сле­дую­щие две не­де­ли друзья пе­реста­ли знать­ся со мной, да­же не здо­ро­ва­лись. Они вы­жи­да­ли, га­дая, ка­кой бу­дет расп­ла­та за мою сме­лость. А спустя пят­над­цать дней са­ми по­дош­ли, пох­ва­ли­ли и да­же ска­за­ли, что на­до бы­ло высту­пать не толь­ко от име­ни ре­пат­риан­тов, но и от их име­ни…

То выступ­ле­ние ста­ло как бы моей ви­зит­ной кар­точ­кой - ме­ня до сих пор уз­нают по той ре­чи на съез­де Сою­за ху­дож­ни­ков Ар­ме­нии.

 

***

Я про­дол­жа­ла ри­со­вать, ни­как не сог­ла­шаясь бро­сить кисть, хо­тя Ару­тюн настаи­вал на этом. Каж­дое ле­то с груп­пой ху­дож­ни­ков ез­ди­ла по ра­йо­нам Ар­ме­нии и с вос­хи­ще­нием ри­со­ва­ла род­ную при­ро­ду с на­ту­ры. Имен­но тог­да я ув­лек­лась ху­до­жест­вен­ным сти­лем Сарья­на, ко­то­рый в оп­ре­де­лен­ный пе­риод ока­зал на мое твор­чест­во до­воль­но силь­ное влия­ние. Хо­чу расс­ка­зать па­ру эпи­зо­дов, свя­зан­ных с Вар­пе­том.

На­ша груп­па, ко­то­рая состоя­ла из из­вест­ных масте­ров: Сарьян, Код­жоян, Гюрд­жян, Зар­да­рян, Бе­ка­рян, Ас­ла­ма­зян, Шиш­ма­нян - отп­ра­ви­лась на ро­ди­ну Ту­ма­ня­на, в Дсех. Од­наж­ды ве­че­ром мы с Сарья­ном и Шиш­ма­ня­ном, гу­ляя, натк­ну­лись на по­ва­лен­ное на зем­лю де­ре­во и усе­лись на не­го. И в этой имп­ро­ви­зи­ро­ван­ной “ау­ди­то­рии” Сарьян про­чи­тал нам лек­цию о реа­лиз­ме и выс­ка­зал мысль, что все осталь­ные нап­рав­ле­ния в ис­кусст­ве - ложь, пустос­ло­вие. По­ка он го­во­рил о люб­ви к при­ро­де, я с нас­лаж­де­нием слу­ша­ла его, но тут по­ня­ла, что он неис­кре­нен. По­вер­нув го­ло­ву, я пос­мот­ре­ла пря­мо в гла­за Сарья­ну и ре­ши­тель­но спро­си­ла: “Вы прав­да так ду­мае­те, Вар­пет, вы ведь не та­кой, и раз­ве об этом сви­де­тельст­вует ва­ше твор­чест­во?” Он неж­но пос­мот­рел на ме­ня и гром­ко расс­меял­ся. Шиш­ма­нян в это вре­мя дре­мал, опи­раясь на свой чер­ный зон­тик.

…Од­наж­ды Вар­пет под­нял­ся на вер­ши­ну хол­ма, он ри­со­вал рас­ки­нув­шую­ся пе­ред ним па­но­ра­му дсехс­ких гор (эта кар­ти­на на­хо­дит­ся в его му­зее). Я ра­бо­та­ла вни­зу, у под­но­жия хол­ма. Вдруг слы­шу его гром­кий возг­лас: “Я люб­лю те­бя, Ар­ми­не!” (он под­нял кисть квер­ху). Я еле расс­лы­ша­ла его, Вар­пет сно­ва крик­нул:

“Я люб­лю те­бя!”

“Я то­же, да-да, я то­же!” - воск­лик­ну­ла я.

Это был экста­ти­чес­кий по­рыв, опья­не­ние кра­со­той при­ро­ды, твор­чес­кое вдох­но­ве­ние, го­ре­ние. И прод­ли­лось толь­ко миг, не боль­ше. А поз­же, дер­жа под мыш­кой свои кар­ти­ны, мы вместе с Ара Бе­ка­ря­ном, ко­то­рый ра­бо­тал чуть поо­даль, шли по тро­пин­ке об­рат­но.

…Ког­да вер­ну­лась из поезд­ки до­мой, Ару­тюн ска­зал мне: “Знаешь, к нам при­хо­дил Али­ха­нян, он боль­шой уче­ный, фи­зик-ядер­щик, не представ­ляешь, что это за че­ло­век!” Он был ра­дост­но воз­буж­ден.

Шел 1959 год. На­чи­нал­ся но­вый этап на­шей жиз­ни.

 

***

Али­ха­нян не был по­хож на тех ар­мян, ко­то­рых мы при­вык­ли ви­деть здесь. Не­вы­со­ко­го роста, свет­лый, уве­рен­ный в се­бе муж­чи­на с ка­ри­ми гла­за­ми и бла­го­род­ной, аристок­ра­ти­чес­кой статью, он поль­зо­вал­ся ог­ром­ным ува­же­нием в об­щест­ве и имел боль­шой круг об­ще­ния. И, вос­хи­щаясь ис­кусст­вом Ка­лен­ца, он сра­зу ок­ру­жил его все­мер­ной под­держ­кой и лю­бовью. Али­ха­нян и сам по­же­лал предста­вить Ка­лен­цу свои дости­же­ния. По­вез нас на выс­шую точ­ку го­ры Ара­гац, где на­чи­нал свои исс­ле­до­ва­ния сол­неч­ной энер­гии. По­ка­зал ни­зень­кую ком­на­туш­ку, где про­во­дил дол­гие зим­ние ме­ся­цы, а по­том - уже но­вые комп­лек­сы, там ки­пе­ла ра­бо­та. Я ни­ког­да не бы­ва­ла в сов­ре­мен­ных науч­ных цент­рах и по­ра­зи­лась бес­чис­лен­но­му ко­ли­чест­ву кно­пок, ко­то­ры­ми бы­ли усы­па­ны все че­ты­ре сте­ны. “Ар­тем Исаа­ко­вич, как вы за­по­ми­нае­те наз­на­че­ние всех этих кно­пок?” - спро­си­ла я. Он зас­меял­ся: “Я сам их сде­лал, все до од­ной”. Ко­неч­но, всё это произ­ве­ло на нас силь­ное впе­чат­ле­ние. По­бы­ва­ли мы и на стан­ции Нор-Ам­берд, ви­де­ли ус­ко­ри­тель, Али­ха­нян сам расс­ка­зы­вал о нем. Сло­вом, он ввел нас в свой мир, и это бы­ло уди­ви­тель­но, по­то­му что каж­дый шаг уче­но­го на­хо­дил­ся под неу­сып­ным конт­ро­лем ко­ми­те­та гос­бе­зо­пас­ности.

Боль­шая друж­ба уче­но­го и ху­дож­ни­ка строи­лась на глу­бо­ком ува­же­нии друг к дру­гу. Ко­неч­но, Ар­тем Исаа­ко­вич чувст­во­вал, что Ка­ленц не­доста­точ­но раз­вит, не на­чи­тан, но ин­туи­тив­но он с пер­вой же ми­ну­ты очень вы­со­ко оце­нил ис­кусст­во жи­во­пис­ца. А Ка­ленц с детс­кой востор­жен­ностью и по­чи­та­нием от­но­сил­ся к “римс­ко­му им­пе­ра­то­ру”, ко­то­рый всег­да при­хо­дил к нам с мно­го­чис­лен­ной сви­той. Али­ха­нян очень гор­дил­ся Ка­лен­цем, и под его воо­ду­шев­ляю­щим взо­ром Ару­тюн вер­нул­ся к ра­бо­те. Он стал пи­сать с не­бы­ва­лым вдох­но­ве­нием, и наш хо­лод­ный дом на­пол­нил­ся людь­ми: они при­хо­ди­ли к нам и днем, и ночью. Али­ха­нян при­во­дил к нам мно­гих и мно­гих со­ветс­ких и за­ру­беж­ных уче­ных, ко­то­рые приез­жа­ли в Ере­ван для участия в меж­ду­на­род­ных сим­по­зиу­мах. Со­ве­то­вал Ка­лен­цу сде­лать порт­рет то­го или ино­го уче­но­го, а по­том пред­ла­гал приоб­рести кар­ти­ну и зап­ла­тить из го­но­ра­ра за про­чи­тан­ную на кон­фе­рен­ции лек­цию. Это бы­ли не­боль­шие сум­мы, но глав­ное, Ка­ленц чувст­во­вал, что ну­жен лю­дям, что им нра­вит­ся его ис­кусст­во и они хо­тят иметь его кар­ти­ны. Му­чив­шее его чувст­во оди­но­чест­ва, неп­ри­каян­ности оста­лось в прош­лом. В Али­ха­ня­не он на­шел настоя­ще­го це­ни­те­ля свое­го ис­кусст­ва, дея­тель­но­го ме­це­на­та, ко­то­рый спо­со­бен за­щи­тить его от все­го враж­деб­но­го ми­ра, и он стал ра­бо­тать с уде­ся­те­рен­ной энер­гией, что­бы быть достой­ным люб­ви и ува­же­ния боль­шо­го уче­но­го.

Али­ха­нян по­вез его в Моск­ву. Поз­на­ко­мил с Ли­лей Брик - Ар­тем Исаа­ко­вич ее очень ува­жал и це­нил. Жен­щи­на в ле­тах, но еще доста­точ­но ак­тив­ная, она име­ла очень ши­ро­кий круг дру­зей и зна­ко­мых в бо­гем­ной сре­де Моск­вы и дик­то­ва­ла вку­сы ин­тел­лек­туаль­ной эли­те сто­ли­цы. Сест­ра фран­цузс­кой пи­са­тель­ни­цы Эль­зы Трио­ле, же­ны Луи Ара­го­на, еще и близ­кая под­ру­га Вла­ди­ми­ра Мая­ковс­ко­го. Ка­ленц сде­лал ее порт­рет. Это очень кра­си­вая ра­бо­та, но Ли­ле порт­рет не осо­бен­но нра­вил­ся. (Ка­ленц ви­дел то, что есть, а жен­щи­ны по­рой не хо­тят ми­рить­ся с мор­щи­на­ми, ко­то­рые уже не поз­во­ляют скрыть поч­тен­ный воз­раст.) Од­на­ко она по­мог­ла Ару­тю­ну об­рести доста­точ­но боль­шую из­вест­ность в элит­ных кру­гах Моск­вы. И так, с по­да­чи Али­ха­ня­на, зна­ко­вые име­на в ис­кусст­ве и нау­ке - ба­ле­ри­на Ма­йя Пли­сец­кая, са­ти­рик Ар­ка­дий Рай­кин, фи­зик Лев Ар­ци­мо­вич - ста­ли хо­ро­ши­ми друзья­ми Ка­лен­ца.

Ис­кусст­во Ма­йи Пли­сец­кой его аб­со­лют­но оча­ро­ва­ло: «Я бы без кон­ца ри­со­вал ее!» - вос­хи­щен­но го­во­рил он, вер­нув­шись из Моск­вы. Я по­ни­маю Ару­тю­на: он был по­корён ее чет­кой, гиб­кой ли­нией фи­гу­ры, про­ник­но­вен­ной му­зы­каль­ностью, вы­ра­зи­тель­ным гре­чес­ким про­фи­лем… А Ма­йя то­же оце­ни­ла та­лант ху­дож­ни­ка и по­ру­чи­ла ему сде­лать наб­рос­ки костю­мов к ба­лет­но­му спек­так­лю «Дон Ки­хот», но пос­ле нес­коль­ких эс­ки­зов Ка­ленц от­ка­зал­ся от этой идеи и не пос­лал ни­че­го. Ско­рее все­го, сце­ног­ра­фия не прив­ле­ка­ла его. Од­на­ко для Пли­сец­кой и Рай­ки­на «Ар­ме­ния» ста­ла риф­мо­вать­ся с «Ка­лен­цем», в их восп­рия­тии два этих име­ни сое­ди­ни­лись на­ве­ки.

Здесь я долж­на от­ме­тить уди­ви­тель­ную чер­ту ге­роя мое­го по­вест­во­ва­ния - боль­шую тре­бо­ва­тель­ность ху­дож­ни­ка к са­мо­му се­бе. Он при­вез из Моск­вы два порт­ре­та Ар­ка­дия Рай­ки­на. Впо­следст­вии Рай­кин выс­лал до­воль­но боль­шую сум­му, же­лая приоб­рести свой порт­рет. Но Ка­ленц отп­ра­вил день­ги об­рат­но: «Нет, - ска­зал он, - прав­да, мне уда­лось до­бить­ся боль­шо­го сходст­ва, но Рай­кин - яв­ле­ние иск­лю­чи­тель­ное, фе­но­ме­наль­ное, а моя кар­ти­на - обык­но­вен­ный порт­рет».

Сре­ди дру­зей был и из­вест­ный пи­са­тель Илья Эрен­бург, ко­то­рый на­пи­сал Ару­тю­ну, что ждет его в Моск­ве, у се­бя на да­че, и про­сит на­ри­со­вать его порт­рет. Но Ка­ленц ту­да боль­ше не пое­хал. Нес­мот­ря на ог­ром­ный ус­пех в сто­ли­це, ве­роят­но, он ком­плек­со­вал пе­ред свои­ми но­вы­ми зна­ко­мы­ми из-за язы­ко­во­го барье­ра. Но всё же сде­лал два порт­ре­та Эрен­бур­га, и тот по прось­бе жур­на­ла “Со­ве­та­кан ар­вест” опуб­ли­ко­вал не­боль­шую, но со­дер­жа­тель­ную статью о поезд­ке в Ар­ме­нию и о своем по­се­ще­нии мастерс­кой Ка­лен­ца. Глав­ная мысль пуб­ли­циста зак­лю­ча­лась в том, что он бе­зо­го­во­роч­но ве­рит в Ка­лен­ца как ху­дож­ни­ка, ве­рит в его бу­ду­щее.

Во всей этой исто­рии бы­ла од­на уди­ви­тель­ная тон­кость. Объе­ди­не­ние дея­те­лей ис­кусст­ва, ко­то­рое возг­лав­лял Эрен­бург, в то вре­мя на­зы­ва­ли фор­ма­листи­чес­ким, за­пад­ни­чес­ким, хо­тя это аб­со­лют­но не соот­ветст­во­ва­ло дейст­ви­тель­ности - его просто ок­ле­ве­та­ли за­вист­ни­ки. Дру­гую груп­пи­ров­ку, ко­то­рая состоя­ла в оп­по­зи­ции пер­вой, возг­лав­лял док­тор фи­ло­ло­гии, из­вест­ный кри­тик Алек­сандр Дым­шиц. Оба про­ти­востоя­щих друг дру­гу ла­ге­ря состоя­ли из ев­реев, это бы­ли неп­ри­ми­ри­мые про­тив­ни­ки. И толь­ко в од­ном воп­ро­се они ока­за­лись еди­но­душ­ны: и те и дру­гие вы­со­ко це­ни­ли и лю­би­ли твор­чест­во Ка­лен­ца. Точ­кой пе­ре­се­че­ния, при­ми­ре­ния ху­до­жест­вен­ных пред­поч­те­ний и сим­па­тий обеих груп­пи­ро­вок был Ка­ленц.

По ини­циа­ти­ве ар­хео­ло­га Ге­вор­ка Ти­ра­ця­на в Моск­ве, в до­ме Бо­ри­са Пиот­ровс­ко­го бы­ло выстав­ле­но нес­коль­ко кар­тин ар­мянс­ких ху­дож­ни­ков - Ару­тю­на, Мар­ти­на Пет­ро­ся­на и моих. Это тот са­мый Пиот­ровс­кий, ко­то­рый возг­лав­лял груп­пу ар­хео­ло­гов на Кар­мир Блу­ре и впос­ледст­вии стал ди­рек­то­ром Эр­ми­та­жа, про­быв на этом посту 25 лет. Он был же­нат на ар­мян­ке (Рип­си­мэ Джан­по­ла­дян), исс­ле­до­вал ар­мянс­кую куль­ту­ру и был оча­ро­ван ра­бо­та­ми сов­ре­мен­ных ар­мянс­ких ху­дож­ни­ков. Ка­ленц, же­лая отб­ла­го­да­рить его за выстав­ку, хо­тел на­пи­сать его порт­рет, но Бо­ри­су Бо­ри­со­ви­чу с его не­ве­роят­ной за­ня­тостью, к со­жа­ле­нию, так и не уда­лось вык­роить вре­мя для это­го.

Итак, ин­те­рес к твор­чест­ву Ка­лен­ца рос день ото дня. Сто­лич­ная эли­та убе­ди­ла его про­дать всё иму­щест­во в Ере­ва­не и пе­ре­ехать в Моск­ву, обе­щая лег­ко ре­шить воп­ро­сы квар­ти­ры и ма­ши­ны. Ару­тюн был воо­ду­шев­лен сто­ли­цей, зна­ме­ни­ты­ми друзья­ми и зна­ко­мы­ми, блестя­щей перс­пек­ти­вой, ко­то­рая отк­ры­ва­лась для не­го. Он поста­рал­ся убе­дить и ме­ня в необ­хо­ди­мости пе­реез­да. Всё это зву­ча­ло до­воль­но за­ман­чи­во, осо­бен­но ес­ли учесть, что на офи­циаль­ном уров­не в Ар­ме­нии прак­ти­чес­ки ни­че­го не де­ла­лось для про­па­ган­ды его ис­кусст­ва - од­ни сло­ва и пустые обе­ща­ния. А на од­ном из соб­ра­ний СХ Ара Бе­ка­рян да­же ска­зал, мол, да, дейст­ви­тель­но, Ка­ленц ри­сует лег­ко и быст­ро, но мо­жет ли он хо­тя бы раз на­ри­со­вать Ле­ни­на?! Хо­ро­шо, что Ару­тю­на на том соб­ра­нии не бы­ло - он бы не простил та­ко­го ос­корб­ле­ния…

Ка­ленц имел пол­ное пра­во оста­вить Ар­ме­нию. Здесь бесп­ре­кос­лов­но под­чи­ня­лись ука­за­ниям свер­ху, ме­ха­ни­чес­ки пе­ре­ни­мая дог­ма­ти­чес­кие под­хо­ды к ис­кусст­ву. Ару­тю­ну просто не да­ва­ли по­коя, мне бы­ло му­чи­тель­но боль­но за не­го. И я ска­за­ла: “Ка­ленц, я не бу­ду кам­нем на твоем пу­ти - ез­жай в Моск­ву, жи­ви и ра­бо­тай там, бла­гоп­рият­ная сре­да по­мо­жет прео­до­леть все труд­ности, ты достоин боль­шо­го приз­на­ния. Но я оста­нусь здесь. Вспом­ни, ведь ты до­бил­ся боль­ших ус­пе­хов в Бей­ру­те, фран­цу­зы и ли­ван­цы от­но­си­лись к те­бе с по­чи­та­нием, но мы оста­ви­ли всё и прие­ха­ли сю­да… За­чем? Во имя ро­ди­ны, во имя то­го, что­бы вы­растить своих де­тей ар­мя­на­ми. А те­перь? Прости ме­ня, - про­дол­жа­ла я, - от­пус­каю те­бя ра­ди твое­го ус­пе­ха: ху­дож­ни­кам необ­хо­ди­мо ши­ро­кое по­ле дея­тель­ности, приш­ло твое вре­мя стать зна­ме­ни­тым, и Моск­ва спо­соб­на дать те­бе эту воз­мож­ность. Но я оста­нусь здесь, в своей стра­не, на своей ро­ди­не, и мои де­ти вы­растут здесь ар­мя­на­ми. Я ос­во­бож­даю те­бя от это­го дол­га…”

Он ни­че­го не от­ве­тил, не спо­рил со мной. А наут­ро, как толь­ко прос­нул­ся, ска­зал:

- Знаешь, Ар­ми­не, я по­ду­мал: нет, ни­ку­да я не пое­ду, оста­нем­ся здесь, я бу­ду ра­бо­тать здесь и ум­ру здесь…

И боль­ше он к это­му воп­ро­су не возв­ра­щал­ся.

 

***

Ар­тем Иса­ако­вич имел оп­ре­де­лен­ное влия­ние и на ар­мянс­кое ру­ко­водст­во. От свое­го име­ни он по­да­рил од­ну из кар­тин Ару­тю­на Пер­во­му сек­ре­та­рю ЦК КП Ар­ме­нии Ан­то­ну Ко­чи­ня­ну, не упус­кал слу­чая тут и там упо­мя­нуть о та­лант­ли­вом ху­дож­ни­ке, очень гор­дил­ся своим дру­гом, и в ито­ге в об­щест­ве сло­жи­лось бла­гоп­рият­ное от­но­ше­ние к твор­чест­ву Ка­лен­ца. Настоль­ко яв­ное, что пред­се­да­тель на­ше­го СХ Ро­берт Пар­са­мян имел встре­чу в вер­хах, на ко­то­рой бы­ло при­ня­то ре­ше­ние ор­га­ни­зо­вать выстав­ку. Сна­ча­ла мою - что­бы дип­ло­ма­тич­но про­зон­ди­ро­вать поч­ву, изу­чить реак­цию из цент­ра, наст­рое­ния в об­щест­ве, а уже осенью - пер­со­наль­ную выстав­ку Ару­тю­на Ка­лен­ца. В мае отк­ры­лась моя пер­вая выстав­ка в Ере­ва­не. Был боль­шой ус­пех, тол­пы зри­те­лей, ца­ри­ла вес­на и буйст­во кра­сок… При­шел Мар­ти­рос Сарьян, прие­хал Ка­то­ли­кос всех ар­мян Ваз­ген Пер­вый, дея­те­ли ис­кусст­ва. Мар­ти­рос Сер­гее­вич шеп­нул мне на ухо, что я, мол, да­же та­лант­ли­вей, чем Ару­тюн. Как мож­но бы­ло та­кое ска­зать?! Ме­ня это глу­бо­ко ос­кор­би­ло, я от­ве­ти­ла: “Про­шу ме­ня простить, Вар­пет, но я от­лич­но знаю, кто он, и мою ве­ру в не­го ни­ко­му не удаст­ся по­ко­ле­бать”. Сарьян ус­мех­нул­ся и ото­шел…

Обыч­но он так реа­ги­ро­вал, ког­да выс­ка­зы­вал что-то спор­ное, ост­рое, а по­том ему са­мо­му ста­но­ви­лось смеш­но от собст­вен­ной мыс­ли. Ме­ня нель­зя бы­ло об­ма­нуть. И се­год­ня это не­воз­мож­но. И Ко­ча­ру, ког­да по по­во­ду од­но­го мое­го порт­ре­та он взду­мал ска­зать то же са­мое, я от­ве­ти­ла точ­но так же - что не­че­го из ме­ня ду­роч­ку де­лать: Ка­ленц мой Вар­пет, я всю жизнь учусь у не­го и остаюсь его веч­ной уче­ни­цей.

…И вот, на­ко­нец, отк­ры­лась его выстав­ка: свет­лая, зве­ня­щая энер­гией чисто­го цве­та. Лю­ди хо­ди­ли ра­дост­ные, востор­жен­ные, под ог­ром­ным впе­чат­ле­нием от яр­ко­го ко­ло­ри­та по­ло­тен, ко­то­рые Ка­ленц соб­рал из част­ных кол­лек­ций Моск­вы и Ере­ва­на. Был весь выс­ший свет ар­мянс­кой ин­тел­лек­туаль­ной и ху­до­жест­вен­ной мыс­ли, все на­ши друзья и зна­ко­мые бы­ли счаст­ли­вы по­бе­дой ис­кусст­ва Ка­лен­ца. Это да­же нем­но­го по­хо­ди­ло на по­ли­ти­чес­кое со­бы­тие, ведь по­бе­ди­ло ис­кусст­во сво­бод­но­го ду­ха, и лю­ди явст­вен­но ощу­ща­ли: что-то долж­но из­ме­нить­ся, это неп­ре­мен­но долж­но вот-вот прои­зой­ти. Ведь на­ше­му на­ро­ду суж­де­но бы­ло од­наж­ды про­бу­дить­ся от мни­мой апа­тии, и имен­но выстав­ка Ка­лен­ца воз­вести­ла о про­буж­де­нии…

Ар­тем Иса­ако­вич со всей своей сви­той при­сутст­во­вал на вер­ни­са­же, он был осо­бен­но счаст­лив. Это бы­ла и его по­бе­да, ведь он так бо­рол­ся за свое­го до­ро­го­го дру­га! Лю­ди ок­ру­жа­ли его це­лы­ми груп­па­ми, он с каж­дым охот­но де­лил­ся впе­чат­ле­ния­ми, го­во­рил с не­ве­роят­ным воо­ду­шев­ле­нием, спо­рил…

А Ка­ленц?.. Как мне опи­сать ге­роя это­го дня? Муж­чи­на-по­бе­ди­тель. Кра­са­вец. Прек­рас­но одет, под­черк­ну­то эле­ган­тен, свет­лые куд­ри ак­ку­рат­но за­че­са­ны на­зад, при­вет­лив, с улыб­кой на ли­це стоит в ок­ру­же­нии пок­лон­ни­ков, ин­тел­лек­туаль­ной эли­ты, Вспыш­ки фо­то­ка­мер еже­ми­нут­но выс­ве­чи­вают его утон­чен­ное ли­цо… Его ду­шат в востор­жен­ных объя­тиях, по­це­луях, бу­ке­тах… Ар­тистич­ная внеш­ность, кра­си­вая фор­ма го­ло­вы. Сло­вом, это был триумф, и он был счаст­лив… До­бав­лю, что на­ря­ду с мест­ны­ми по­чи­та­те­ля­ми его ис­кусст­ва бы­ло мно­го гостей из-за ру­бе­жа: предста­ви­те­ли церк­ви, гости Ка­то­ли­ко­са, Анд­ра­ник Ца­ру­кян (Ка­ленц - один из ге­роев его по­вести "Лю­ди без детст­ва…" рус. пе­ре­вод Бу­ла­та Окуд­жа­вы, Моск­ва: “Прог­ресс”, 1964), Шаан На­та­ли...

А я?.. Ког­да раз­ре­за­ли крас­ную лен­точ­ку и на­род шаг­нул в зал, у ме­ня под­ко­си­лись но­ги, и в ко­ри­до­ре, в угол­ке я рух­ну­ла на стул… Ведь дол­гие го­ды я бо­ро­лась за этот миг, и вот, на­ко­нец, он настал. Не толь­ко идео­ло­ги­чес­кие барье­ры - ме­ня вко­нец из­мо­та­ли ты­ся­чи ор­га­ни­за­цион­ных воп­ро­сов. Пов­сю­ду бе­га­ла я, Ка­ленц си­дел до­ма, ни­че­го не предп­ри­ни­мал, буд­то и не его это выстав­ка. Но за пос­лед­нюю не­де­лю ус­пел за­кон­чить кар­ти­ну “Сбор уро­жая”, и я его не бес­по­кои­ла, толь­ко бы он ус­пел к от­кры­тию.

Глав­ное, что всё уда­лось…

И всё же… Ве­че­ром сле­дую­ще­го дня у нас до­ма состоял­ся бан­кет по по­во­ду отк­ры­тия выстав­ки. Я пе­ре­да­ла под­ру­ге до­воль­но боль­шую сум­му, и она ре­ши­ла все воп­ро­сы, свя­зан­ные с уго­ще­нием. Сто­лы, ло­мив­шие­ся от яств, стоя­ли в два ря­да. Приш­ли все на­ши друзья и близ­кие во гла­ве с Али­ха­ня­ном и Ца­ру­кя­ном… Тосты, выступ­ле­ния, по­же­ла­ния. …А Ка­ленц был не­ве­сел, толь­ко лег­кая, ед­ва за­мет­ная улыб­ка вре­мя от вре­ме­ни прос­каль­зы­ва­ла на его ли­це. Серд­це мое сжи­ма­лось - это чувст­во мне зна­ко­мо…

Я за­ме­ти­ла на собст­вен­ном опы­те, что пос­ле боль­шо­го ус­пе­ха на ме­ня по­че­му-то то­же всег­да на­ва­ли­ва­лась глу­бо­кая необъяс­ни­мая пе­чаль. От­че­го?..

 

***

Од­наж­ды я на кух­не го­то­ви­ла ко­фе, Ка­ленц в мастерс­кой по­ка­зы­вал свои пос­лед­ние ри­сун­ки Ако­пу Ако­пя­ну. Слы­шу:

- Ка­ленц, - го­во­рит Акоп, - ты ве­ли­кий ху­дож­ник, ты уже на­шел се­бя, остает­ся толь­ко пи­сать, и как мож­но боль­ше.

Ка­ленц заг­ля­нул на кух­ню и, лас­каясь ко мне, как кош­ка, про­шеп­тал:

- Ты слы­ша­ла, что сей­час ска­зал Акоп?

- Что? - буд­то и не слы­ша­ла ни­че­го.

- Я ве­ли­кий ху­дож­ник.

- Раз­ве ты это­го не знал, Ка­ленц?

- Это прав­да?

- Ко­неч­но, поэ­то­му я и жа­лею о каж­дой по­те­рян­ной то­бой ми­ну­те. Ка­кие прек­рас­ные ра­бо­ты ты мог соз­дать, и ни­че­го не де­лаешь. Приш­ло вре­мя эти но­вые ри­сун­ки пе­ре­нести на по­лот­но.

Он, востор­жен­ный, по­це­ло­вал ме­ня. Что за уди­ви­тель­ный че­ло­век! Па­ра­док­саль­ное со­че­та­ние край­ностей: то ве­рую­щий, то дья­вол, то по-детс­ки наив­ный, то жесто­кий… И толь­ко в од­ном он был неиз­ме­нен - в своей бес­ко­неч­ной люб­ви и пре­дан­ности ис­кусст­ву. И еще в аб­со­лют­но чест­ном от­но­ше­нии к свое­му де­лу и вы­со­кой от­ветст­вен­ности за каж­дый штрих, под ко­то­рым стоит под­пись “Ка­ленц”.

Ве­че­ром и в пос­ле­дую­щие дни мы об­суж­да­ли очень важ­ную твор­чес­кую проб­ле­му: его гра­фи­чес­кие наб­рос­ки в чер­но-бе­лом ис­пол­не­нии произ­во­ди­ли силь­ное впе­чат­ле­ние, идея и дра­ма тре­бо­ва­ли сдер­жан­ных то­нов. Под­чи­нить по­зи­ции цве­та гла­венст­ву идеи и фор­мы? Или нет? И как это воз­мож­но для Ка­лен­ца, при­рож­ден­но­го поэ­та цве­та?..

Пе­риод ис­ка­ний за­тя­ги­вал­ся, он те­рял­ся в сом­не­ниях, нерв­ни­чал… а дни без­возв­рат­но ухо­ди­ли.

- Не тя­ни, Ка­ленц, - не вы­дер­жа­ла я од­наж­ды, - го­ды ухо­дят, а ты толь­ко в нар­ды иг­раешь.

- Но ведь я ду­маю.

- По­ра уже на­чи­нать ра­бо­тать. Что бы ты ни сде­лал, по­лу­чит­ся от­лич­но. А то ведь мо­жешь не ус­петь.

- Ты что, уже ждешь моей смер­ти, хо­чешь, что­бы я ра­но умер?

- Нет, ни в коем слу­чае, но ведь те­бе уже за пять­де­сят, ты не имеешь пра­ва по­нап­рас­ну тра­тить вре­мя. Возь­ми кисть в ру­ки!

Я са­ма к со­ро­ка пя­ти го­дам бы­ла уже прак­ти­чес­ки без сил. Я так уста­ла от за­бот. Стои­ло ока­зать­ся до­ма од­ной, как сле­зы са­ми со­бой ли­лись из глаз и серд­це сжи­ма­лось от мыс­ли, что жизнь моя прош­ла так без­ра­дост­но и труд­но.

- От­че­го ты всё вре­мя пла­чешь, моя ми­ми? - вдруг по­дой­дя ко мне, про­шеп­тал он и по­це­ло­вал в мок­рые от слез гла­за. - Ско­ро дост­роим вто­рой этаж, я под­ни­мусь на­верх, и ты спо­кой­но бу­дешь ра­бо­тать, я боль­ше не ста­ну те­бе ме­шать.

Сов­сем как в ста­рые вре­ме­на, ког­да мы бы­ли влюб­ле­ны друг в дру­га…

Ах, как неж­но он шеп­тал мне, как хо­ро­шо он ска­зал! От­ку­да ему бы­ло знать, что это его пос­лед­ние прек­рас­ные сло­ва.

Еще три-че­ты­ре дня на­зад врач сде­лал ему кар­диог­рам­му и ска­зал: “Сто лет жить бу­дешь, Ка­ленц”. Од­на­ко…

 

1967 год, 7 мая

Уже це­лую не­де­лю я не мог­ла от­де­лать­ся от ощу­ще­ния, что вок­руг на­ше­го до­ма блуж­дает ка­кой-то приз­рак. Вы­бе­га­ла по­смот­реть, чья это тень про­мельк­ну­ла, но ни­ко­го не бы­ло. Да­же пы­та­лась най­ти под­ру­гу, ко­то­рая га­да­ла на ко­фей­ной гу­ще, - мо­жет, она най­дет от­вет на воп­рос, от­че­го мне так тре­вож­но…

Я ус­ну­ла в мастерс­кой на ди­ва­не - не­важ­но се­бя чувст­во­ва­ла. Ут­ром, ча­сам к шести, Ка­ленц про­шел в сто­ро­ну кух­ни.

- Те­бе пло­хо? - спро­си­ла я.

- Спи, всё нор­маль­но, - от­ве­тил он.

Ут­ром я сва­ри­ла ко­фе. Ар­мен ушел на ра­бо­ту, и мы до­го­во­ри­лись, что он ку­пит би­ле­ты в ки­но­театр “А­ра­гац” на 15.00 на фильм Фел­ли­ни “До­ро­га”.

В пол­день при­нес­ли пись­мо из гор­со­ве­та: нас приг­ла­ша­ли зай­ти по воп­ро­су на­ше­го до­ма. Де­ло в том, что инсти­тут Мер­ге­ля­на с 1957-1958 го­да постоян­но бес­по­коил нас свои­ми пла­на­ми от­но­си­тель­но сно­са на­ше­го до­ма. Не­ма­ло нер­вов нам по­пор­ти­ли по это­му по­во­ду, и мы об­ра­ти­лись в гор­со­вет с прось­бой сооб­щить об окон­ча­тель­ном ре­ше­нии, пос­коль­ку хо­те­ли про­дол­жить строи­тельст­во вто­ро­го эта­жа для мастерс­кой Ка­лен­ца. Я пред­ло­жи­ла Ару­тю­ну пой­ти в ки­но с Ар­ме­ном, а са­ма отп­ра­ви­лась в гор­со­вет. Там мне сооб­щи­ли, что ру­шить дом не бу­дут, мы мо­жет про­дол­жать строи­тельст­во, и я, ра­дост­ная, вер­ну­лась до­мой.

Са­ро при­шел из ху­до­жест­вен­но­го инсти­ту­та. По­ка я ра­зог­ре­ва­ла обед, он по­шел мыть ру­ки.

- Знаешь, мам, - по­жа­ло­вал­ся он, - та­кая тос­ка на ду­ше, просто до слез.

- С под­руж­кой пос­со­рил­ся?

- Нет, не пой­му от­че­го гор­ло сжи­мает…

Так и не поел ни­че­го, не мог.

Вер­ну­лись Ка­ленц с Ар­ме­ном. Хо­те­ла по­дать обед. А что к обе­ду? Я фа­соль при­го­то­ви­ла, Ару­тюн очень лю­бил, как бы пло­хо се­бя ни чувст­во­вал, от фа­со­ли ни­ког­да не от­ка­зы­вал­ся. Но тут вдруг ра­зоз­лил­ся: мол, сов­сем ина­че се­год­ня бо­лит же­лу­док. Я пред­ло­жи­ла ему при­лечь: у нас мя­со есть, сей­час суп сва­рю.

Он ушел в спаль­ню. От “А­ра­га­ца” они шли пеш­ком, он устал. По­ка ва­рил­ся обед, и я при­лег­ла.

Заз­во­нил те­ле­фон, Ару­тюн встал и взял труб­ку. Поп­ро­си­ли Са­ро, он поз­вал сы­на из са­да. Са­ро по до­ро­ге к ап­па­ра­ту за­ме­тил:

- Па­па, уже шесть, сей­час мульт­па­но­ра­ма, те­ле­ви­зор вклю­чишь? (Мы все лю­би­ли смот­реть муль­ти­ки).

Ка­ленц про­тя­нул ру­ку к кноп­ке … и упал как под­ко­шен­ный. Са­ро, еще не ска­зав “ал­ло”, бро­сил­ся к от­цу. Я да­же не ус­пе­ла по­нять, что прои­зош­ло. Са­ро об­нял от­ца и, спустя мгно­ве­ние, от­пустил его, произ­не­ся: “Вер­ча­цав” (“Всё кон­че­но”)…

Бед­ный Ка­ленц, ты не ус­пел сде­лать то, к че­му так дол­го шел. Ка­кие еще ше­дев­ры ты мог соз­дать! Ведь я пред­чувст­во­ва­ла, го­во­ри­ла те­бе: “Ка­ленц, нач­ни уже, ведь в го­ло­ве твоей всё уже про­ду­ма­но до ме­ло­чей!”

 

…Од­наж­ды Ар­тем Иса­а ко­вич Али­ха­нян при­вел к нам в дом уче­но­го из Аме­ри­ки по фа­ми­лии Бар­се­гян, со­вет­ни­ка пре­зи­ден­та США по атом­ной энер­ге­ти­ке. Eго соп­ро­вож­да­ла ох­ра­на, и нас спе­циаль­но пре­дуп­ре­ди­ли, что­бы мы дер­жа­ли язы­ки за зу­ба­ми. Гости пос­мот­ре­ли кар­ти­ны, а пос­ле нас с Ару­тю­ном приг­ла­си­ли на тор­жест­вен­ный обед в Нор-Ам­бер­де. Там, ко­неч­но, при­сутст­во­ва­ли аген­ты спецс­лужб, бы­ли и чле­ны по­ли­ти­чес­ко­го ру­ко­водст­ва Ар­ме­нии. Пи­ли за вы­со­ко­го гостя, за друж­бу на­ро­дов, за нау­ку и прог­ресс. Ну, на­ши всег­да уме­ли блестя­ще го­во­рить тосты.

Сло­во пре­доста­ви­ли Бар­се­гя­ну, и он вдруг ска­зал по-ар­мянс­ки:

- Я бла­го­да­рен всем вам за теп­лые сло­ва, но сей­час хо­чу вы­пить за Ка­лен­цев. Вас это мо­жет уди­вить, ведь речь идет о нау­ке, а я сов­сем не о том. Но здесь, за на­шим сто­лом, си­дят два ху­дож­ни­ка - я уве­рен, они нам­но­го счаст­ли­вее нас, уче­ных, по­то­му что мы де­лаем отк­ры­тия, а по­ли­ти­ки ис­поль­зуют их да­ле­ко не в мир­ных це­лях, и это мо­жет иметь пла­чев­ные пос­ледст­вия для че­ло­ве­чест­ва, при­вести мир к кра­ху и са­моу­нич­то­же­нию. Но нет ис­кусст­ва, ко­то­рое спо­соб­но унич­то­жить жизнь на Зем­ле. Вот они си­дят здесь так скром­но и ти­хо… Меж­ду тем в их мастерс­кой ца­рит Лю­бовь… Толь­ко ис­кусст­во мо­жет спасти че­ло­ве­чест­во. Толь­ко ис­кусст­ву из­вест­на тай­на еди­не­ния на­ро­дов все­го ми­ра. Толь­ко ис­кусст­во спо­соб­но без­мер­ной си­лой люб­ви расто­пить ду­ши лю­дей, застыв­ших на мгно­ве­ние пе­ред прек­рас­ной кар­ти­ной или бо­жест­вен­ной му­зы­кой… Я пью за ис­кусст­во!

Бы­ли та­кие, ко­го уди­ви­ла речь Бар­се­гя­на. Хо­тя че­му тут удив­лять­ся?

 

Ведь Ка­ленц - ху­дож­ник, от­ме­чен­ный Бо­гом…

?>