ВОЛШЕБНЫЕ ПОМОЩНИКИ В НАРОДНОЙ СКАЗКЕ

Ге­рой фольк­лор­ной сказ­ки, прео­до­ле­вая пре­пятст­вия на пу­ти к постав­лен­ной це­ли, бо­рет­ся с но­си­те­ля­ми зла, сам высту­пая но­си­те­лем и за­щит­ни­ком доб­ра, и мис­сия его из­на­чаль­но доб­рая: да­же ес­ли он прес­ле­дует вро­де бы лич­ные це­ли, нап­ри­мер, стре­мит­ся вос­сое­ди­нить­ся с су­же­ной или об­рести ее, то при этом ос­во­бож­дает де­вуш­ку из не­во­ли и из-под власти чу­до­ви­ща, восста­нав­ли­вая спра­вед­ли­вость и по пу­ти.

Од­на­ко слу­чает­ся и так, что по­бе­да над но­си­те­лем зла, нап­ри­мер, Ко­щеем Бесс­мерт­ным, вы­ше сил че­ло­ве­чес­ких, да­же бо­га­тырс­ких (а ге­рой не всег­да из­на­чаль­но бо­га­тырь): да­же вы­ве­дав тай­ну его бесс­мер­тия, доб­рать­ся до нее не­воз­мож­но. И тут на по­мощь ге­рою при­хо­дят вол­шеб­ные по­мощ­ни­ки (ча­ще все­го предста­ви­те­ли жи­вот­но­го ми­ра). У раз­ных на­ро­дов они раз­ные, в соот­ветст­вии с на­цио­наль­ной кар­ти­ной дан­но­го эт­но­са, од­на­ко их всех объе­ди­няет од­но: они пла­тят доб­ром за доб­ро (ска­жем, ге­рой по­ща­дил или вы­ру­чил мед­ве­жат, ге­рои­ня по­де­ли­лась едой с мыш­кой и т.п.). Бо­лее то­го, так же посту­пают, сох­ра­няя доб­ро­же­ла­тель­ный нейт­ра­ли­тет, да­же слу­ги ан­та­го­ниста; так, в восточ­ных сказ­ках, у во­рот его жи­ли­ща иног­да при­вя­за­ны в ка­чест­ве стра­жей тра­вояд­ное жи­вот­ное и хищ­ник, но еда пе­ред каж­дым го­дит­ся лишь для вто­ро­го, ко­то­ро­му не­доступ­на (по-ви­ди­мо­му, так обес­пе­чи­вают­ся бодрст­во­ва­ние и злоб­ность). Просто по­ме­няв еду места­ми, ге­рой уто­ляет тан­та­ло­вы му­ки стра­жей – и они его не вы­дают. Су­щест­вен­но, что да­же при­чи­няя се­бе неу­добст­ва, ге­рой (ге­рои­ня) от­нюдь не ожи­дает воз­дая­ния, од­на­ко в фольк­ло­ре доб­рое де­ло всег­да воз­наг­раж­дает­ся; как гла­сит аф­ри­канс­кая пос­ло­ви­ца: «Ле­пеш­ка, остав­лен­ная у до­ро­ги, при­ве­дет за со­бой жа­ре­ных по­ро­сят».

Од­на­ко свою оди­на­ко­вую функ­цию вол­шеб­ные по­мощ­ни­ки в сказ­ках раз­ных на­ро­дов вы­пол­няют по-раз­но­му и са­ми они все-та­ки раз­ные Поп­ро­буем расс­мот­реть и со­поста­вить под этим углом зре­ния зве­рей и птиц русс­ко­го и ар­мянс­ко­го фольк­ло­ра, по необ­хо­ди­мости ог­ра­ни­чив ана­лиз тре­мя ди­ки­ми жи­вот­ны­ми и ря­дом птиц.

Из жи­вот­ных это мед­ведь, волк и ли­са. Все они имеют в куль­ту­ре от­чет­ли­вый и во мно­гом об­щий у раз­ных на­ро­дов ми­фо­поэ­ти­чес­кий ореол. В то же вре­мя их бы­то­ва­ние в русс­кой и ар­мянс­кой сказ­ке имеет свою спе­ци­фи­ку.

Мед­ведь – са­мое силь­ное жи­вот­ное русс­ко­го ле­са – по­мо­гает ге­рою, ис­поль­зуя, глав­ным об­ра­зом, имен­но это свое ка­чест­во (вы­во­ра­чи­вает с кор­нем ду­бы и т.п.). Од­на­ко, как в собст­вен­но вол­шеб­ных сказ­ках, так и осо­бен­но на их пе­ри­фе­рии он мо­жет высту­пать и как са­мостоя­тель­ный субъект сю­же­та, ко­то­ро­го труд­но ква­ли­фи­ци­ро­вать как по­мощ­ни­ка, пос­коль­ку имен­но от не­го за­ви­сит судь­ба про­та­го­ниста. Здесь оп­ре­де­ляю­щей, на наш взгляд, ока­зы­вает­ся ген­дер­ная ха­рак­те­ристи­ка про­та­го­ниста: ге­рою ну­жен по­мощ­ник, ге­рои­не – ско­рее пок­ро­ви­тель (ее си­ла – в ее сла­бости), наг­раж­даю­щий не столь­ко доб­ро­ту силь­но­го – не­ред­ко ге­рой ща­дит или вы­ру­чает из бе­ды мед­ве­жат или са­мо­го мед­ве­дя (мед­ве­ди­цу) – сколь­ко от­зыв­чи­вость, сме­кал­ку и до­мо­ви­тость, т.е. ис­кон­но женс­кие ка­чест­ва. При этом мед­ведь высту­пает как ам­би­ва­лент­ный пер­со­наж: он мо­жет наг­ра­дить ге­рои­ню и жесто­ко на­ка­зать ан­та­го­нист­ку – ле­ни­ви­цу, жа­ди­ну и гру­биян­ку (обыч­но это па­ра – пад­че­ри­ца и род­ная дочь ма­че­хи) – но мо­жет высту­пать и как гроз­ная и опас­ная си­ла, ко­то­рой ге­рои­ня про­ти­во­постав­ляет не си­лу, а ум и ха­рак­тер, не­ред­ко не пре­неб­ре­гая по­мощью еще бо­лее сла­бо­го, чем она, по­мощ­ни­ка (ча­ще все­го это мыш­ка, не слу­чай­но ни ра­зу не наз­ван­ная да­же мышью), в чем за­ло­же­на глу­бо­кая мо­раль, ха­рак­тер­ная, нап­ри­мер, и для сказ­ки «Реп­ка». При этом мед­ведь всег­да стро­го со­блю­дает уго­вор, высту­пая, тем са­мым, как воп­ло­ще­ние не­коей объек­тив­ной за­ко­но­мер­ности, ко­то­рую на­до пра­виль­но оце­нить и при­нять как осоз­нан­ную необ­хо­ди­мость. Осо­бое по­ло­же­ние мед­ве­дя в русс­кой сказ­ке пря­мо свя­за­но с тем, что русс­кий об­раз мед­ве­дя ухо­дит в ар­хе­ти­пи­чес­кие глу­би­ны под­соз­на­ния, где уже с не­за­па­мят­ных вре­мен хо­зяин русс­ко­го ле­са ант­ро­по­мор­фи­зи­рует­ся, на­де­ляясь име­нем и име­нем-от­чест­вом (от лас­ко­во­го Ми­ша, Ми­шень­ка до ува­жи­тель­но­го Ми­хай­ло По­та­пыч), иног­да толь­ко от­чест­вом в его на­род­ном, му­жиц­ком ва­риан­те (По­та­пыч и ни­ког­да не По­та­по­вич, ср., Са­вельич, Ильич и др.) и фа­ми­лией (Топ­ты­гин; для мед­ве­жон­ка это имя или проз­ви­ще – Топ­тыж­ка). К сло­ву, ког­да на За­па­де и в Рос­сии го­во­рят о «русс­ком мед­ве­де», то меж­куль­тур­ная ком­му­ни­ка­ция, на наш взгляд, доста­точ­но сом­ни­тель­на: в русс­ком представ­ле­нии – это доб­ро­душ­ный си­лач, ко­то­ро­го, од­на­ко, не стоит драз­нить, вы­во­дить из се­бя (об­раз очень точ­но ви­зуа­ли­зи­ро­ван в мульт­филь­ме по сказ­кам К.Чу­ковс­ко­го, где доб­ро­душ­ный Мед­ведь ра­ди своих вну­чат вы­ру­чает сол­ныш­ко из пасти вестер­ни­зи­ро­ван­но­го Кро­ко­ди­ла), за­пад­ный же об­раз «русс­ко­го мед­ве­дя» – «зве­ри­нее» и аг­рес­сив­нее. Имен­но ми­фо­ло­ги­зи­ро­ван­ный, мно­гок­рат­но ви­зуа­ли­зи­ро­ван­ный об­раз доб­ро­го Миш­ки и при­во­дит по­рой к тра­ге­диям в зоо­пар­ках, ког­да де­ти, еще не умею­щие раз­ли­чать обы­ден­ное и ми­фо­ло­ги­зи­ро­ван­ное, хо­тят че­рез ре­шет­ку пог­ла­дить или угостить реаль­но­го зве­ря при по­пусти­тельст­ве бла­го­душ­ных (по­то­му же) ро­ди­те­лей. В ар­мянс­кой вол­шеб­ной сказ­ке функ­ция мед­ве­дя как по­мощ­ни­ка или да­ри­те­ля го­раз­до скром­нее, и он ча­ще высту­пает как враж­деб­ная си­ла. Бо­лее то­го, в мед­ве­дя мо­гут прев­ра­тить­ся дру­гие ан­та­го­нисты ге­роя для борь­бы с ним. Ар­мянс­кое представ­ле­ние о мед­ве­де, та­ким об­ра­зом, го­раз­до ме­нее ми­фо­ло­ги­зи­ро­ва­но и, соот­ветст­вен­но, бли­же к дейст­ви­тель­ности.

Что ка­сает­ся ли­сы, то в ми­фо­ло­гии вы­де­лает­ся ее функ­ция «как триксте­ра*, со­пер­ни­чаю­ще­го с дру­гим триксте­ром <...> или жи­вот­ным, поль­зую­щим­ся осо­бым прести­жем (мед­ведь) или из­вест­ностью (волк, заяц, пе­тух и т.п.)», – пи­шет В.Н.То­по­ров в эн­цик­ло­пе­дии «Ми­фы на­ро­дов ми­ра». И да­лее: «Имен­но в этой функ­ции ли­са ста­но­вит­ся од­ним из пер­со­на­жей жи­вот­но­го эпо­са в двух глав­ных его фор­мах – фольк­лор­но-ска­зоч­ной и ли­те­ра­тур­ной (иног­да да­же поэ­ти­чес­кой). В русс­кой фольк­лор­ной тра­ди­ции ли­са яв­ляет­ся глав­ным ге­роем жи­вот­ной сказ­ки, поз­же пе­ре­шед­шим и в лу­бок».

Не­ред­ко при клас­си­фи­ка­ции русс­ких ска­зок о жи­вот­ных сказ­ки о плут­нях ли­сы вы­де­ляют­ся в осо­бую подг­руп­пу, настоль­ко они мно­го­чис­лен­ны. В оп­ре­де­лен­ной сте­пе­ни это, по-ви­ди­мо­му, дейст­ви­тель­но объяс­няет­ся пе­ре­шед­шей в сказ­ку из ми­фо­ло­гии не слиш­ком бла­го­вид­ной ре­пу­та­цией ли­сы, в свою оче­редь, вы­те­каю­щей из реаль­но­го по­ве­де­ния это­го жи­вот­но­го в жиз­ни (не слу­чай­но у мно­гих на­ро­дов «ли­са» го­во­рят о хит­ром и льсти­вом че­ло­ве­ке).

Поэ­то­му неу­ди­ви­тель­но, что и в сказ­ке, да­же там, где ли­са по­мо­гает глав­но­му пер­со­на­жу, она, как пра­ви­ло, де­лает это об­ма­ном, нап­ри­мер, вы­дает бед­но­го просто­лю­ди­на за бо­га­ча и же­нит его на царс­кой до­че­ри. Ее по­до­печ­ный не со­вер­шает ни­ка­ких под­ви­гов, т.е. не мо­жет быть наз­ван ге­роем в пол­ном смыс­ле сло­ва. Стро­го го­во­ря, это аван­тюр­ные сказ­ки. Од­на­ко по­че­му же в ар­мянс­кой вол­шеб­ной сказ­ке ли­са в доста­точ­ной сте­пе­ни реаби­ли­ти­рует­ся? От­части, как нам ка­жет­ся, де­ло в са­мом от­но­ше­нии к хит­рости, нес­коль­ко раз­лич­ном в раз­ных куль­ту­рах. К при­ме­ру, Троя бы­ла взя­та хит­ростью, и это не ста­вит­ся в ви­ну ни хит­роум­но­му Одис­сею, ни про­чим гре­кам, хо­тя про­ти­во­ре­чит воинс­ко­му ко­дек­су чести; бо­лее то­го, не­ко­то­рые бо­ги-олим­пий­цы са­ми со­дейст­во­ва­ли ус­пе­ху этой хит­рости, че­му до­ка­за­тельст­вом – судь­ба Лао­коо­на. Да и ле­ген­да о том, как Кры­са, об­ма­нув Бы­ка, пер­вой ока­за­лась у ног Буд­ды и по­лу­чи­ла по­чет­ное пра­во отк­рыть восточ­ный цикл зна­ков, то­же не де­лает ей чести, но и тут по­бе­ди­те­ля не су­ди­ли.

Од­на­ко, как нам ка­жет­ся, в оп­ре­де­лен­ной сте­пе­ни иг­рают роль и ген­дер­ные раз­ли­чия. Աղվեսв ар­мянс­кой сказ­ке раз­носто­рон­нее в своей дея­тель­ности и ока­зы­вает ге­рою и те ви­ды по­мо­щи, ко­то­рые в русс­кой сказ­ке яв­ляют­ся пре­ро­га­ти­вой мужс­ко­го пер­со­на­жа – вол­ка (ср., например, из­вест­ную сказ­ку об Ива­не-ца­ре­ви­че и се­ром вол­ке и ар­мянс­кую сказ­ку, где все то же са­мое де­лает ли­са – прев­ра­щает­ся в де­вуш­ку, за­тем в ко­ня и т.д.).

В ар­мянс­ком язы­ке нет ро­да, и, соот­ветст­вен­но, па­ры лис-ли­са, од­на­ко ли­си­ца как пер­со­наж в ар­мянс­ком фольк­ло­ре од­ноз­нач­но от­но­сит­ся к мужс­ко­му по­лу (ср., об­ра­ще­ния к ли­се – աղաաղվես, աղվեսախպեր, սանահեր и т.п.), что, ду­мает­ся, яв­ляет­ся от­ра­же­нием бо­лее об­щей за­ко­но­мер­ности: ар­мянс­кий фольк­лор в этом воп­ро­се бли­же к восточ­но­му, где ак­тив­ным на­ча­лом высту­пает, как пра­ви­ло, муж­чи­на, а не жен­щи­на, ес­ли она не вол­шеб­ни­ца (да и вол­шеб­ни­ца ча­ще все­го пе­рестает иг­рать ак­тив­ную роль в сю­же­те, как толь­ко вы­хо­дит за­муж). Это ген­дер­ное раз­ли­чие соз­дает оп­ре­де­лен­ные проб­ле­мы при пе­ре­во­де, при­чем имен­но для ду­маю­ще­го пе­ре­вод­чи­ка, а не ре­мес­лен­ни­ка: в русс­кой сказ­ке и фольк­ло­ре вооб­ще дейст­вует толь­ко ли­са, и ха­рак­тер ее поступ­ков (в том чис­ле и хит­ростей) боль­шей частью ти­пич­но женс­кий. Воз­мож­но, так из­на­чаль­но сло­жи­лось из-за на­ли­чия ря­дом двух мужс­ких пер­со­на­жей – Мед­ве­дя и Вол­ка – с мужс­кой же ли­нией по­ве­де­ния. В сказ­ках о жи­вот­ных просто­ва­тый и до­вер­чи­вый Волк (иног­да и Мед­ведь) и постоян­но оду­ра­чи­ваю­щая его Ли­са восп­ри­ни­мают­ся не толь­ко как ил­люст­ра­ция по­бе­ды хит­рости над си­лой, но так­же и как ил­люст­ра­ция из­веч­но­го женс­ко­го ко­варст­ва и лег­ко­ве­рия муж­чин. По све­де­ниям зоо­ло­гов, все это имеет ма­ло об­ще­го с реаль­ностью, но у ми­фа и сказ­ки – своя прав­да.

Лис вооб­ще встре­чает­ся в русс­кой куль­ту­ре глав­ным об­ра­зом в пе­ре­вод­ной ли­те­ра­ту­ре, нап­ри­мер, во фран­цузс­ком «Ро­ма­не о Ли­се», где Лис – круп­ный фео­дал (хо­тя исто­рия сред­не­ве­ко­вой Фран­ции зна­ла в этом ка­чест­ве и жен­щин), не­мец­ком «Рей­не­ке-Ли­се» или в фольк­ло­ре аме­ри­канс­ких нег­ров, где в па­ре Бра­тец Лис и Бра­тец Кро­лик предста­вить Ли­са жен­щи­ной не­воз­мож­но и сю­жет­но, и пси­хо­ло­ги­чес­ки, без на­си­лия над всей кар­ти­ной ми­ра «Ска­зок дя­дюш­ки Ри­му­са». В ар­мянс­кой сказ­ке это не так рез­ко вы­ра­же­но, од­на­ко и в ней пе­ре­вод­чик ока­зы­вает­ся пе­ред ди­лем­мой: силь­но ос­ла­бить жан­ро­вую при­ро­ду сказ­ки в восп­рия­тии ее русс­ким чи­та­те­лем (при­вык­шим, что ли­са – она) или на­ру­шить внут­рен­нюю ло­ги­ку по­вест­во­ва­ния ар­мянс­кой сказ­ки. Так, в сказ­ке Ов.Ту­ма­ня­на «Ճամփորդներ» («Пут­ни­ки»), яв­ляю­щей­ся об­ра­бот­кой на­род­ной сказ­ки (не вол­шеб­ной) просто не­воз­мож­но се­бе предста­вить (хо­тя, к со­жа­ле­нию, так и пе­ча­та­лось вплоть до кон­ца 60-х го­дов), что­бы Пе­тух отп­ра­вил­ся бро­дить по све­ту с Со­ба­кой (хра­ни­тель­ни­цей оча­га), бро­сив­шей ра­ди это­го дом (пе­ре­вод­чик усу­гу­бил по­ло­же­ние гла­го­лом «сбе­жать», что прив­но­сит в текст неу­мест­ный от­те­нок адюль­те­ра), при этом на­зы­вая Со­ба­ку «бра­тец Ку­чи». Ко­неч­но, здесь по всем па­ра­мет­рам воз­мо­жен толь­ко «Бра­тец Пес». В ле­су им встре­чает­ся աղվես (лис, ли­са) и пе­ре­вод­чи­ку при­хо­дит­ся ре­шать, ко­го пе­ре­хит­ри­ли двое муж­чин, Пе­тух и Пес, его или ее, при­чем оба ва­риан­та, в прин­ци­пе, воз­мож­ны, од­на­ко выс­ве­чи­вают в со­бы­тиях или, во вся­ком слу­чае, в их фо­не неи­ден­тич­ные за­ко­но­мер­ности. Ре­ше­ние остает­ся за пе­ре­вод­чи­ком, но его вы­бор дол­жен быть осоз­нан­ным. Как ос­мыс­ли­вал­ся и про­ду­мы­вал­ся го­раз­до бо­лее прин­ци­пиаль­ный для произ­ве­де­ния в це­лом вы­бор Ли­са-Лис в сказ­ке «Ма­лень­кий принц», хо­ро­шо расс­ка­за­ла са­ма Но­ра Галь.

В так на­зы­вае­мых сла­вянс­ких Ве­дах (бе­зот­но­си­тель­но к спо­рам вок­руг них) есть, как и у мно­гих дру­гих на­ро­дов, ка­лен­дарь эпох. В нем эра (эпо­ха) Ли­сы, за­вер­шаю­щая­ся в 2012 го­ду, – эра лжи, хит­рости и ли­це­ме­рия. На сме­ну ей идет эра Вол­ка с со­вер­шен­но ины­ми ха­рак­те­ристи­ка­ми, глав­ная из ко­то­рых – са­на­ция, очи­ще­ние от все­го вред­но­го и от­жив­ше­го (волк – «са­ни­тар ле­са»). Так что по­мощь вол­ка в уста­нов­ле­нии пра­виль­но­го по­ряд­ка ве­щей, ха­рак­тер­ная для русс­кой вол­шеб­ной сказ­ки, при­су­ща ему изд­рев­ле. Од­на­ко функ­ция вол­ка как вол­шеб­но­го по­мощ­ни­ка (Иван-ца­ре­вич на се­ром вол­ке – об­раз, не слу­чай­ный для рус­ской куль­ту­ры) не толь­ко от­ли­чает­ся от «лисьей», но в оп­ре­де­лен­ной сте­пе­ни ло­ги­чес­ки вы­те­кает, как нам ка­жет­ся, из са­мой систе­мы прост­ранст­вен­ных коор­ди­нат русс­ко­го и ар­мянс­ко­го мен­та­ли­те­та: го­ри­зон­таль­ной для русс­ко­го «рав­нин­но­го» ми­ро­восп­рия­тия и от­ра­зив­шей его русс­кой куль­ту­ры (от­сю­да, нап­ри­мер, устой­чи­вый мо­тив до­ро­ги) и вер­ти­каль­ной для ар­мянс­ко­го «гор­но­го» мыш­ле­ния, ког­да отс­чет прост­ранст­ва ве­дет­ся не столь­ко в дли­ну и ши­ри­ну, сколь­ко вверх и вниз.В свя­зи с этим волк – са­мое быст­рое и вы­нос­ли­вое (и, по­жа­луй, са­мое ум­ное) жи­вот­ное русс­кой рав­ни­ны в гор­ной стра­не те­ряет свою функ­цию средст­ва пе­ред­ви­же­ния, ко­то­рое пе­ре­хо­дит к пти­це, и она встре­чает­ся в ар­мянс­кой сказ­ке во мно­го раз ча­ще, чем в русс­кой.

Ес­ли оста­вить в сто­ро­не фан­тасти­чес­ких птиц и расс­мат­ри­вать толь­ко реаль­ных, то на пер­вом месте в обеих куль­ту­рах ока­жет­ся «царь птиц», т.е. орел. По­ве­де­ние его в вол­шеб­ной сказ­ке то­же впол­не царс­кое – щед­рое и ве­ли­ко­душ­ное. Да­же единст­вен­ная вро­де бы на­ру­шаю­щая ка­нон вол­шеб­ная сказ­ка у Афа­насье­ва, где во­дя­ной царь, пустив­шись в по­го­ню за бе­жав­ши­ми до­черью и ее воз­люб­лен­ным, прев­ра­щает­ся в ор­ла, по-свое­му впол­не ло­гич­на: царь и остает­ся ца­рем, толь­ко прис­по­саб­ли­вает­ся к из­ме­нив­шей­ся сти­хии (не­бо как воз­душ­ный океан). Настой­чи­вый про­па­ган­дист идеи фо­не­ти­чес­кой мо­ти­ва­ции А.П.Жу­рав­лев в своей кни­ге «Фо­не­ти­чес­кое зна­че­ние», опи­раясь на экс­пе­ри­мен­таль­ную оцен­ку зву­ков, состав­ляю­щих сло­во «орел», пи­сал: «...орел хоть и хищ­ник, но «царь птиц» и его имя зву­чит соот­ветст­вен­но: «хо­ро­ший», «боль­шой», «свет­лый», «ак­тив­ный», «силь­ный», «кра­си­вый», «ве­ли­чест­вен­ный», «гром­кий», «яр­кий», «мо­гу­чий». Зву­ча­ние под­дер­жи­вает упот­реб­ле­ние сло­ва в пе­ре­нос­ном зна­че­нии: «от­важ­ный, силь­ный че­ло­век, ге­рой».

Да­лее в ие­рар­хии силь­ных птиц идут со­кол, яст­реб и кор­шун. «Ко­неч­но, на от­но­ше­ние че­ло­ве­ка ко всем этим пти­цам пов­лия­ло то, что со­кол и яст­реб изд­рев­ле ис­поль­зо­ва­лись на со­ко­ли­ной охо­те, кор­шун же ни­ког­да не был слу­гой че­ло­ве­ка». Это рас­суж­де­ние пра­виль­но, но вы­во­ды, как мы уви­дим да­лее, от­но­сят­ся глав­ным об­ра­зом к русс­кой куль­ту­ре. Ес­ли при­ме­нить эти сооб­ра­же­ния к вол­шеб­ной сказ­ке, то ста­но­вит­ся по­нят­но, по­че­му со­кол и яст­реб край­не ред­ко высту­пают в функ­ции вол­шеб­но­го по­мощ­ни­ка: пси­хо­ло­ги­чес­ки слу­га не мо­жет быть мо­гу­щест­вен­нее хо­зяи­на. За­то по­вад­ки этих птиц впол­не объяс­няют, по­че­му со­кол ста­но­вит­ся постоян­ным упо­доб­ле­нием для доб­ра мо­лод­ца: сам ха­рак­тер его на­па­де­ния на вра­га (хо­ро­шо от­ра­жен­ный в «Пес­не о Со­ко­ле») мак­си­маль­но сов­па­дает с на­ши­ми представ­ле­ния­ми о чест­ной схват­ке. От­сю­да и по­бе­ды со­ко­ла (мо­лод­ца) над крас­ной де­ви­цей (в пес­нях – уда­рил (ра­нил, по­ра­зил) ле­бе­душ­ку пря­мо под ле­вое кры­лыш­ко, т.е. в серд­це), от­сю­да по­пу­ляр­ность в русс­ком фольк­ло­ре об­ра­за со­ко­ла как вол­шеб­но­го воз­люб­лен­но­го, са­мый из­вест­ный при­мер че­го в сказ­ке – зна­ко­мый каж­до­му русс­ко­му Фи­нист Яс­ный со­кол. В ар­мянс­ких сказ­ках его функ­ции вы­пол­няет, нап­ри­мер, ку­ро­пат­ка, что в русс­кую кар­ти­ну ми­ра оп­ре­де­лен­но не впи­сы­вает­ся. Яст­реб у Афа­насье­ва встре­чает­ся ред­ко и пла­тит ус­лу­гой (прав­да, не гло­баль­ной по масш­та­бам) за ус­лу­гу. В сказ­ке, по­хо­же, чувст­вует­ся лег­кий на­мек на то, что да­же яст­реб пом­нит доб­ро: ре­пу­та­ция у русс­ко­го яст­ре­ба не­сколь­ко сом­ни­тель­ная; прав­да, в сло­ве «яст­ре­бок» она силь­но ме­няет знак на по­ло­жи­тель­ный. Не слу­чай­но во вре­мя Оте­чест­вен­ной вой­ны «яст­реб­ка­ми» на­зы­ва­ли ЯК-и авиа­конст­рук­то­ра Яков­ле­ва, очень по­мо­гав­шие на­зем­ным войс­кам. Как Яст­ре­бок пе­ре­ве­де­но на русс­кий проз­ви­ще Ге­да, са­моот­вер­жен­но­го и бла­го­род­но­го ге­роя зна­ме­ни­той ди­ло­гии Ур­су­лы ле Гуин «Вол­шеб­ник Зем­но­морья». По­ло­жи­тель­ная ре­пу­та­ция и у бер­ку­та, бли­жай­ше­го родст­вен­ни­ка яст­ре­ба, вов­се не отя­го­щен­но­го, од­на­ко, от­ри­ца­тель­ны­ми кон­но­та­ция­ми. Поэ­то­му Бер­кут (как и Со­кол) бы­ли так­же по­зыв­ны­ми со­ветс­ких кос­мо­нав­тов. С кор­шу­ном это бы­ло бы со­вер­шен­но иск­лю­че­но.

В ар­мянс­кой вол­шеб­ной сказ­ке со­кол упо­ми­нает­ся (во вся­ком слу­чае в рам­ках, очер­чен­ных ука­за­те­лем С.Гул­ла­кян) в 7 сказ­ках, реа­ли­зую­щих 3 мо­ти­ва. Са­мый расп­рост­ра­нен­ный (4 слу­чая из 7) – об­ще­восточ­ный: вер­ный со­кол вы­би­вает ча­шу с ядом из рук хо­зяи­на, хо­зяин его уби­вает, а уз­нав прав­ду, рас­каи­вает­ся. Со­кол здесь – преж­де все­го пти­ца, ко­то­рая обыч­но ря­дом с хо­зяи­ном: не слу­чай­но есть при­ме­ры, ког­да то же са­мое де­лает по­пу­гай или пти­ца вооб­ще, без уточ­не­ния ви­да. За­ме­тим, что са­мо су­щест­во­ва­ние мо­ти­ва тес­но свя­за­но с де­фи­ци­том во­ды. Из остав­ших­ся трех в од­ном слу­чае со­кол с от­рав­лен­ны­ми ког­тя­ми по­сы­лает­ся в дар с целью по­гу­бить ге­роя, а в двух дру­гих в не­го прев­ра­щает­ся злой вол­шеб­ник, опять же с целью по­гу­бить, те­перь уже свое­го та­лант­ли­во­го уче­ни­ка (из­вест­ный бро­дя­чий сю­жет с се­рией пре­вра­ще­ний).

Оче­вид­но, что со­кол – не мар­ки­ро­ван­ный пер­со­наж в ар­мян­ской вол­шеб­ной сказ­ке, хо­тя в язы­ке и куль­ту­ре кон­но­та­ции у не­го по­ло­жи­тель­ные, о чем сви­де­тельст­вуют, в част­ности, ар­мянс­кие фа­ми­лии Ба­зеян, Ба­зян и др.

Иная кар­ти­на в русс­кой вол­шеб­ной сказ­ке, как и в русс­ком фольк­ло­ре вооб­ще. Со­кол у Афа­насье­ва встре­чает­ся 14 раз и хо­тя не всег­да прев­ра­щает­ся в че­ло­ве­ка, как в упо­мя­ну­том вы­ше слу­чае, но и ни ра­зу не высту­пает как злое на­ча­ло: в ви­де ли соб­ствен­но пти­цы, в ви­де ли ли­чи­ны че­ло­ве­ка, он од­ноз­нач­но ха­рак­те­ри­зует­ся по­ло­жи­тель­но. Стро­го го­во­ря, та­кое ощу­ще­ние ин­туи­тив­но воз­ни­кает у но­си­те­ля русс­кой куль­ту­ры и без вся­кой про­вер­ки, ис­хо­дя из зна­ния фольк­ло­ра в це­лом, где (нап­ри­мер, в пес­нях) доб­рый мо­ло­дец, как уже от­ме­ча­лось, часто срав­ни­вает­ся с со­ко­лом, де­вуш­ка на­зы­вает воз­люб­лен­но­го «со­кол ты мой яс­ный» (ср. лас­ко­вое об­ра­ще­ние стар­ше­го к мо­ло­до­му пар­ню – «со­ко­лик»), у ко­ня «по­ле­ты со­ко­ли­ные» и т.д. В не­дав­нем прош­лом «со­ко­лы» хва­леб­но го­во­ри­лось о лет­чи­ках. Фа­ми­лии с со­ко­лом у русс­ких то­же частот­ны.

Вооб­ще трои­ца со­кол – яст­реб – кор­шун от­чет­ли­во мар­ки­ро­ва­на в русс­ком ми­ро­восп­рия­тии в це­лом. В пись­мен­ной ли­те­ра­ту­ре доста­точ­но наз­вать горь­ковс­кую «Пес­ню о Со­ко­ле» (за­ме­тим и нес­лу­чай­ность сло­ва пес­ня), как бы скон­цент­ри­ро­вав­шую в се­бе все по­ло­жи­тель­ные кон­но­та­ции, свя­зан­ные с со­ко­лом.

В русс­ком язы­ке соот­не­сен­ность с кор­шу­ном всег­да го­во­рит толь­ко о хищ­ности и без­жа­лост­ности: на­ле­теть (бро­сить­ся п т.п.) кор­шу­ном – быст­ро, вне­зап­но и злоб­но. Вооб­ще, у кор­шу­на в русс­кой куль­ту­ре од­ноз­нач­но от­ри­ца­тель­ные кон­но­та­ции, пе­ре­шед­шие и в ху­до­жест­вен­ную ли­те­ра­ту­ру. Вспом­ним нек­ра­совс­кое «И вот те­бе, кор­шун, наг­ра­да / За жизнь во­ровс­кую твою» (при­ла­га­тель­ное «во­ровс­кой» здесь упот­реб­ле­но в ны­не уста­рев­шем зна­че­нии раз­бой­ни­чий, бан­дитс­кий) или зна­ме­ни­тое бло­ковс­кое «До­ко­ле кор­шу­ну кру­жить?», фа­ми­лию Кор­шу­нов у куп­цов А.Ост­ровс­ко­го и многие другие. Соот­ветст­вен­но, в русс­кой на­род­ной сказ­ке кор­шун (во вся­ком слу­чае, в рам­ках трех­том­ни­ка Афа­насье­ва) не встре­чает­ся вов­се. За­то в «Сказ­ке о ца­ре Сал­та­не» Пуш­ки­на, имею­щей на­род­ную ос­но­ву, кор­шун высту­пает как злой кол­дун, пы­тав­ший­ся по­гу­бить Ца­рев­ну-Ле­бедь (не слу­чай­но все ил­люст­ра­ции к сказ­ке за два ве­ка в пол­ном сог­ла­сии ис­поль­зуют сим­во­ли­чес­кий конт­раст чер­но­го кор­шу­на и бе­лой ле­бе­ди (по­ми­мо про­че­го, постоян­но­го фольк­лор­но­го эпи­те­та для де­вуш­ки вооб­ще и не­весты в осо­бен­ности). Об­раз чер­но­го кор­шу­на имеет и впол­не реаль­ную ос­но­ву: обыч­но он дол­го па­рит в вы­ши­не, выс­мат­ри­вая до­бы­чу, и ка­жет­ся чер­ным на фо­не свет­ло­го не­ба (со­кол бьет до­бы­чу на ле­ту, а яст­реб на­ле­тает из за­са­ды).

При этом в ху­до­жест­вен­ной реаль­ности пуш­кинс­кой сказ­ки ми­фо­поэ­ти­чес­кая сущ­ность пер­со­на­жей настоль­ко пре­ва­ли­рует над жи­тейс­кой реаль­ностью, что Пуш­кин, реа­лист из реа­листов, ри­сует эту схват­ку злых и доб­рых сил сре­ди морс­ких волн («средь зы­бей»), что в реаль­ной жиз­ни край­не ма­ло­ве­роят­но: ни ле­бедь, ни тем бо­лее кор­шун (ос­нов­ную пи­щу ко­то­ро­го вооб­ще состав­ляют гры­зу­ны) ни морс­ки­ми, ни да­же при­морс­ки­ми пти­ца­ми не яв­ляют­ся. Мо­ре в дан­ной сказ­ке иг­рает стерж­не­вую роль и «место встре­чи из­ме­нить нель­зя», но вы­бор птиц мо­ти­ви­ро­ван преж­де все­го их ми­фо­поэ­ти­чес­ким орео­лом.

Выс­ка­зан­ные на­ми ра­нее сооб­ра­же­ния прек­рас­но до­пол­няет за­ме­ча­ние Жу­рав­ле­ва о том, что «ес­ли под­хо­дить к сказ­ке с ор­ни­то­ло­ги­чес­ких по­зи­ций, то на ле­бе­дя мо­жет на­пасть яст­реб или со­кол, но ни­как не кор­шун». И да­лее: «Для боль­шинст­ва сов­ре­мен­ных но­си­те­лей язы­ка де­но­та­ты слов со­кол, яст­реб, кор­шун вооб­ще пе­реста­ли иг­рать роль, пос­коль­ку ред­ко кто имеет чет­кое представ­ле­ние об от­ли­чиях кор­шу­на от яст­ре­ба или об их по­вад­ках. Меж­ду тем, на воп­рос, кто из хищ­ни­ков наи­бо­лее стра­шен и кро­во­жа­ден – со­кол, яст­реб или кор­шун, – боль­шинст­во ин­фор­ман­тов уве­рен­но от­ве­чает – кор­шун» На­ми про­де­лан тот же экс­пе­ри­мент в русс­ко­го­во­ря­щей ар­мянс­кой сре­де и по­лу­чен ана­ло­гич­ный ре­зуль­тат. В ар­мянс­кой куль­ту­ре кон­но­та­ции к со­ко­лу, как уже ска­за­но, од­ноз­нач­но по­ло­жи­тель­ны, к яст­ре­бу то­же бо­лее по­ло­жи­тель­ны, чем в русс­кой, че­му вес­ким подт­верж­де­нием яв­ляет­ся по­пу­ляр­ное мужс­кое имя Ша­ген, оз­на­чаю­щее Яст­реб. Нет мрач­ных ас­со­циа­ций и при­ме­ни­тель­но к кор­шу­ну. Во вся­ком слу­чае, в сло­ва­рях за­фик­си­ро­ва­но устой­чи­вое вы­ра­же­ние «ո‚Ђո‚Ђիաչ„». Бу­ду­чи пе­ре­ве­де­но бук­валь­но («глаз кор­шу­на»), оно произ­во­дит ско­рее гне­ту­щее впе­чат­ле­ние (за­ме­тим, что при­ла­га­тель­ное к сло­ву кор­шун прак­ти­чес­ки не ис­поль­зует­ся в рус­ском язы­ке), меж­ду тем как по-ар­мянс­ки оз­на­чает впол­не за­вид­ное ка­чест­во – вы­со­кую сте­пень зор­кости. Русс­ким эк­ви­ва­лен­том здесь од­ноз­нач­но бу­дет «со­ко­ли­ный глаз». Раз­ни­ца в ха­рак­тер­ном для русс­кой мен­таль­ности восп­рия­тии яст­ре­би­но­го и со­ко­ли­но­го взгля­да при­ме­ни­тель­но к че­ло­ве­ку от­ра­же­на, нап­ри­мер, в го­го­левс­ком «Невс­ком прос­пек­те», где о ху­дож­ни­ке Пис­ка­ре­ве го­во­рит­ся, что он «не вон­зает в вас яст­ре­би­но­го взо­ра наб­лю­да­те­ля или со­ко­ли­но­го взгля­да ка­ва­ле­рийс­ко­го офи­це­ра». Оче­вид­но, что яст­ре­би­ный взор – присталь­ный, хищ­но выс­мат­ри­ваю­щий и оце­ни­ваю­щий, а со­ко­ли­ный взгляд офи­це­ра, да еще ка­ва­ле­риста – это по­бе­ди­тель­ный взгляд са­мо­доста­точ­но­го «доб­ра мо­лод­ца», уве­рен­но­го в се­бе и всег­да го­то­во­го и к воен­ным, и к кур­туаз­ным по­бе­дам.

 

Доста­точ­но пол­ное представ­ле­ние да­же о сег­мен­те на­цио­наль­ной кар­ти­ны ми­ра мо­жет сло­жить­ся лишь при доста­точ­но пол­ном выяв­ле­нии и све­де­нии в систе­му его от­ли­чий от дру­гой куль­ту­ры (или куль­тур). До это­го лю­бое по­пол­не­ние ко­пил­ки наб­лю­де­ний мо­жет ока­зать­ся не­бес­по­лез­ным.

?>