ЖИВОЕ СЛОВО

Па­мя­ти пи­са­те­ля Ар­ме­на Зу­ра­бо­ва (1929-2016)

 

 

Я не зна­ла бо­лее ли­те­ра­тур­но­го че­ло­ве­ка, чем он. Это бы­ло так по­нят­но и естест­вен­но – то, что в его ка­би­не­те смот­ре­ли со стен порт­ре­ты Пуш­ки­на, Толсто­го и Че­хо­ва, очень близ­ких ему лю­дей. Еще бли­же был ему один ли­те­ра­тур­ный пер­со­наж, в ви­де чу­гун­ной ста­туэт­ки стояв­ший на его сто­ле: Дон-Ки­хот, ве­ли­кий идеа­лист, ав­то­ру ко­то­ро­го так и не уда­лось его выс­меять, и он остал­ся в ве­ках как сим­вол ве­ры в доб­ро и бла­го­родст­во че­ло­ве­ка. Так же естест­вен­но бы­ло для не­го за обе­дом или чаем об­суж­дать Шекс­пи­ра или Торн­то­на Уайл­де­ра, но­вые сти­хи Ме­жи­ро­ва или Воз­не­сенс­ко­го, вос­хи­щать­ся лю­би­мым «Ти­хим До­ном» или «Скуч­ной исто­рией». Не важ­но, кто ока­зы­вал­ся его со­бе­сед­ни­ком (а точ­нее – слу­ша­те­лем): кем бы он ни был, слу­шать ему бы­ло ин­те­рес­но и чуд­но́. Спе­циаль­но для ме­ня он при­ду­мал (а идею взял у Че­хо­ва!) кар­точ­ную иг­ру, в ко­то­рой кар­та­ми бы­ли изоб­ра­же­ния пи­са­те­лей – и с тех пор я знаю в ли­цо и Мо­пас­са­на, и Нек­ра­со­ва, и Де­ни­са Да­вы­до­ва.

В буд­нич­ной жиз­ни су­щест­вует мно­жест­во неот­лож­ных дел: хо­дить за про­дук­та­ми, встре­чать­ся с друзья­ми, гу­лять с со­ба­кой, уби­рать в до­ме, во­дить ре­бен­ка на анг­лийс­кий, доста­вать ле­карст­ва для ро­ди­те­лей… Но в лю­бой суе­те неиз­мен­ным для не­го оста­ва­лось глав­ное – си­деть за пись­мен­ным сто­лом и вы­би­рать нуж­ное сло­во, что­бы вы­ра­зить са­мую суть про­шед­ших со­бы­тий, суть че­ло­ве­чес­ко­го ха­рак­те­ра, суть про­хо­дя­щей жиз­ни. Он был мак­си­ма­листом, «пер­фек­цио­нистом», как сей­час го­во­рят, и ра­бо­тал мед­лен­но и тя­же­ло. Ра­бо­та со сло­вом – это был его от­вет жиз­ни, его бла­го­дар­ность ей, вос­хи­ще­ние, про­тест, рас­кая­ние, не­го­до­ва­ние и, нес­мот­ря ни на что, – лю­бовь. Он ви­дел ее кра­со­ту. В расс­ка­зе «Сад» – это кра­со­та жи­во­го ми­ра, восторг маль­чи­ка, прие­хав­ше­го в ба­буш­кин сад в Ки­ро­ва­ка­не, ког­да он об­ни­мает де­ревья, ба­буш­ку, мок­рую тра­ву с упав­ши­ми в неё тя­же­лы­ми яб­ло­ка­ми и счаст­лив жить об­щей жизнью с эти­ми де­ревья­ми, го­ра­ми, звёзда­ми… А кра­со­та ду­ха отк­ры­ва­лась ему в ве­ли­ких кни­гах, о чем он пи­шет в расс­ка­зе «Веч­ная жизнь». Гёте, Пуш­кин, Эс­хил по­ка­зы­ва­ли та­кую вы­со­ту от­но­ше­ния к че­ло­ве­ку, пос­ле ко­то­рой скуч­но бы­ло ко­по­шить­ся в дряз­гах и пош­лости жиз­ни. Он из­бе­гал их. И все­ми си­ла­ми ста­рал­ся тя­нуть встре­чав­ших­ся ему лю­дей прочь от пош­лости, от при­ми­тив­но­го ма­те­риа­лиз­ма, ту­да – на вы­со­ту.

Дверь его тби­лисс­кой квар­ти­ры в ста­рин­ном кра­си­вом до­ме на прос­пек­те Пле­ха­но­ва не за­пи­ра­лась ни­ког­да – толь­ко позд­но ночью, ког­да ло­жи­лись спать. На анг­лийс­кий за­мо­чек. В осталь­ное же вре­мя ту­да мог прий­ти лю­бой че­ло­век – зна­ко­мый и не очень – и по­лу­чить сер­деч­ный приём, ли­те­ра­тур­ную кон­суль­та­цию, жи­тейс­кую по­мощь и настав­ле­ние – как жить даль­ше. Жить над­ле­жа­ло ду­хом, раз­ви­вая дан­ный те­бе Бо­гом та­лант, от­ра­ба­ты­вая его. Он ста­рал­ся разг­ля­деть та­лант в лю­бом че­ло­ве­ке и осо­бен­но ра­до­вал­ся, ес­ли та­лант этот был ли­те­ра­тур­ный. По­то­му что луч­ше и вы­ше ли­те­ра­ту­ры ни­че­го на све­те не знал. Хо­тя очень лю­бил и му­зы­ку, и жи­во­пись, и театр.

Но бы­ли в его жиз­ни го­ды, ког­да он из­ме­нял Сло­ву с ки­не­ма­тог­ра­фом. Вдох­новлён­ный ве­ли­ки­ми ре­жиссё­ра­ми, он ви­дел в нём ис­кусст­во бу­ду­ще­го. Окон­чив Выс­шие сце­нар­ные кур­сы, он на­пи­сал нес­коль­ко сце­на­риев, по од­но­му из ко­то­рых на Ар­мен­филь­ме сня­ли фильм «Рож­де­ние». Фрун­зе Дов­ла­тян соз­дал фильм о воз­рож­де­нии на­ции в один из труд­ней­ших пе­рио­дов её исто­рии – ког­да в 1920-м боль­ше­ви­ку Алек­санд­ру Мяс­ни­кя­ну приш­лось под­ни­мать Ар­ме­нию из руин. Ин­тел­ли­гент у власти – вот те­ма, ко­то­рая вол­но­ва­ла ав­то­ра. А ещё ему бы­ло ин­те­рес­но расс­мот­реть и се­мей­ную исто­рию в кон­тексте ре­во­лю­цион­ных со­бы­тий: двое из братьев его ма­те­ри участ­во­ва­ли в пе­ри­пе­тиях граж­данс­кой вой­ны и ста­нов­ле­нии Ар­мянс­кой рес­пуб­ли­ки: один, «бе­лый» пол­ков­ник, был вы­нуж­ден эмиг­ри­ро­вать в Иран, дру­гой стал боль­ше­ви­ком и чле­ном пра­ви­тельст­ва Мяс­ни­кя­на. Эпи­зод с братья­ми Пи­ру­мо­вы­ми был отс­нят, но в фильм не вошёл.

Ки­но­по­весть «Рож­де­ние» – это бы­ла встре­ча с по­ли­ти­чес­кой исто­рией Ар­ме­нии. Но до это­го был опыт про­ник­но­ве­ния в исто­рию ду­хов­ную – фильм «Пес­ни Пес­ней», ко­то­рый он снял сам. На фо­не фан­тасти­чес­ких, су­ро­вых пей­за­жей Ар­ме­нии (фильм чер­но-бе­лый, что­бы не бы­ло соб­лаз­на «кра­си­вой кар­тин­ки») зву­ча­ли на­род­ные пес­ни, ме­ло­дии Ек­ма­ля­на и Ко­ми­та­са и царст­во­ва­ло Сло­во – ве­ли­кие сти­хи На­ре­ка­ци и Ку­ча­ка, Фри­ка и Джи­ва­ни, ар­мянс­ких ли­ри­ков, ко­то­рые вы­ра­зи­ли в сло­ве этот мир при­ро­ды и мир стра­даю­щей че­ло­ве­чес­кой ду­ши. Нес­коль­ко ме­ся­цев ез­дил он по ущельям и мо­насты­рям Ар­ме­нии, по­том не­сколь­ко ме­ся­цев не вы­хо­дил из мон­таж­ной, сам ре­зал и клеил отс­ня­тый ма­те­риал, за­пи­сы­вал луч­ших чте­цов… Пе­ре­де­лы­вал уже го­то­вый фильм – из двух се­рий сде­лал од­ну. Го­во­рят, эту лен­ту по­ка­зы­ва­ли сту­ден­там во ВГИ­Ке как клас­си­чес­кий об­ра­зец мон­та­жа зву­ка и изоб­ра­же­ния.

Бы­ли и ещё опы­ты ра­бо­ты в ки­но – и сце­на­ристом, и ре­жиссё­ром, и всег­да это бы­ло ув­ле­ка­тель­ным со­бы­тием и для не­го, и для близ­ких, и для всех, вов­лечён­ных в произ­водст­вен­ный про­цесс – очень твор­чес­кий, эмо­цио­наль­ный, нап­ряжён­ный, на­пол­нен­ный са­мы­ми лич­ност­ны­ми пе­ре­жи­ва­ния­ми и уст­ремлён­ный к ве­ли­кий це­ли. Пос­лед­ним та­ким филь­мом был трёхсе­рий­ный «Мо­но­лог Ка­мо», сня­тый на ЦТ.

Он часто сок­ру­шал­ся, что пот­ра­тил мно­го вре­ме­ни на ки­но и не на­пи­сал то­го, что хо­тел, что дол­жен был… И объяс­нял, что́ его соб­лаз­ня­ло в про­цес­се съёмки: ты включён в жизнь, об­щаешь­ся с людь­ми, де­лаешь с ни­ми ка­кое-то об­щее де­ло. А ког­да пи­шешь – си­дишь за сто­лом, один в це­лом све­те, и жизнь про­хо­дит где-то там, ми­мо… В об­щем де­ле он ока­зы­вал­ся обыч­но в ро­ли ор­га­ни­за­то­ра, дик­та­то­ра, идей­но­го вож­дя, вок­руг ко­то­ро­го на­раста­ло, клу­би­лось и об­ре­та­ло ори­ги­наль­ную фор­му куль­тур­ное дви­же­ние – будь то школь­ное «тай­ное об­щест­во» по­мо­щи нуж­даю­щим­ся, теат­раль­ная сту­дия при Тби­лисс­ком же­лез­но­до­рож­ном инсти­ту­те, съёмка филь­ма или лек­ции о Че­хо­ве и Фел­ли­ни в об­щест­ве «Дель­фис». Это отв­ле­ка­ло от глав­но­го, но ина­че он жить не мог: пи­са­тельс­кая про­фес­сия тре­бо­ва­ла уе­ди­не­ния, а ха­рак­тер – ки­пу­чей дея­тель­ности, борь­бы: «Лишь тот достоин жиз­ни и сво­бо­ды, Кто каж­дый день за них идёт на бой!»

В его лю­би­мом ге­рое – Ка­мо из ро­ма­на «Тет­радь для до­маш­них за­ня­тий» воп­ло­тил­ся этот мя­теж­ный, дея­тель­ный ха­рак­тер, в ка­кой-то мо­мент об­речён­ный на без­дейст­вие. «Прос­нув­шая­ся душа» об­ра­ще­на к глав­но­му, бо­жест­вен­но­му в че­ло­ве­ке, а со­циаль­ная несп­ра­вед­ли­вость тре­бует не­мед­лен­ных дейст­вий, как пра­ви­ло, свя­зан­ных с на­си­лием.

Как знать, ку­да бы его за­нес­ла борь­ба за спра­вед­ли­вость и веч­ные идеа­лы, ес­ли бы не ли­те­ра­ту­ра!.. Но Че­хов, На­ре­ка­ци и Пуш­кин по­беж­да­ли всё.

Он меч­тал на­пи­сать кни­гу «Ге­рои­чес­кие биог­ра­фии», где выяв­лял­ся бы под­виг простых и не­за­мет­ных для исто­рии лю­дей, их каж­дод­нев­ный ге­рои­чес­кий путь. Это долж­ны бы­ли быть сов­сем ма­лень­кие расс­ка­зы, как у Ба­бе­ля, очень простые: он знал, что ма­лень­кие и простые – са­мое труд­ное, и хо­тел сам этот под­виг со­вер­шить. Нес­коль­ко та­ких биог­ра­фий – «Веч­ная жизнь», «Артём Саа­кян», «Трюк Си­ма­до», «Учи­тель» вош­ли в его кни­ги. Да и единст­вен­ная его пье­са «Ли­ка» – это исто­рия ге­рои­чес­кой люб­ви, оди­но­кой, бес­ко­рыст­ной, воз­вы­шаю­щей.

Кто-то из прия­те­лей, вспо­ми­ная его, за­ме­тил, что это был че­ло­век, аб­со­лют­но «лишён­ный стрем­ле­ния к пуб­лич­ности». Нет, просто он был горд и застен­чив. «Рождён­ный с често­лю­бием, рав­ным его да­ро­ва­нию» (как ска­зал Пуш­кин об од­ном своём со­вре­мен­ни­ке), он же­лал быть ус­лы­шан­ным, же­лал об­щест­вен­но­го отк­ли­ка и приз­на­ния. Об этом сви­де­тельст­вуют его пуб­ли­цисти­чес­кие статьи, ко­то­рые он пи­сал пос­лед­ние го­ды, жи­вя в Моск­ве. В них тот же серьёз­ный и детс­ки-удивлён­ный взгляд на мир, что и в его про­зе, и та же ве­ра в че­ло­ве­ка, нес­мот­ря на все ужа­сы и га­дости, им со­вершён­ные, – ве­ра в по­бе­ду све­та в его ду­ше. Для это­го на­до толь­ко на­пом­нить, что вот бы­ли же Сок­рат, Буд­да, Швей­цер, Толстой – то­же лю­ди… «Вспом­ни­те, кто вы» – так на­зы­вает­ся его пос­лед­няя кни­га, двух­том­ник, в ко­то­рый вош­ли и дав­ние расс­ка­зы, и пос­лед­ние статьи.

А приз­на­ние – бы­ло. Бы­ла друж­ба с за­ме­ча­тель­ны­ми пи­са­те­ля­ми и фи­ло­со­фа­ми: А.Ме­жи­ро­вым, Ю.Ле­ви­танс­ким, Б.Чи­чи­ба­би­ным, Г.Ма­те­во­ся­ном, М.Ма­мар­даш­ви­ли, Г.По­ме­ран­цем и З.Мир­ки­ной; был по­лю­бив­ший­ся зри­те­лям те­лес­пек­такль «Ли­ка» (пье­са эта до сих пор ста­вит­ся в раз­ных теат­рах и в Рос­сии, и за ру­бе­жом), бы­ла до­воль­но дра­ма­ти­чес­кая исто­рия пуб­ли­ка­ции ро­ма­на о Ка­мо в «Но­вом ми­ре»… А ещё бы­ла бур­ная по­ли­ти­чес­кая жизнь стра­ны пос­лед­них трид­ца­ти лет, неп­ростые пе­ри­пе­тии су­щест­во­ва­ния русс­коя­зыч­но­го пи­са­те­ля в на­цио­наль­ной рес­пуб­ли­ке, ра­дости и по­те­ри жиз­ни лич­ной… Всё это спле­лось в 86 лет жиз­ни.

Нам, ко­неч­но, не да­но пре­ду­га­дать, как сло­во на­ше от­зовёт­ся, но Ми­хаил Си­нель­ни­ков, че­ло­век ис­кушён­ный в ли­те­ра­ту­ре и «злой кри­тик», как он сам о се­бе го­во­рит, ска­зал мне пос­ле ве­че­ра па­мя­ти Ар­ме­на: «Это очень хо­ро­шая кни­га (речь шла о ро­ма­не «Тет­радь для до­маш­них за­ня­тий». – К.З.). Я уве­рен, она нав­сег­да оста­нет­ся в ли­те­ра­ту­ре».

 

И я уве­ре­на, что сло­во Ар­ме­на Зу­ра­бо­ва бу­дет жить, по­то­му что в нём – лю­бовь.

?>