БУДЕТ ПАМЯТЬ – ТЕБЕ ДОМОМ

Па­мя­ти Па­руй­ра Се­ва­ка пос­вя­щает­ся

 

 

Я не сти­хот­во­рец, но сло­ва са­ми, са­ми ло­жат­ся под моим пе­ром в ров­ные и роб­кие стро­ки:

 

Це­ло­вать не гу­ба­ми – взгля­дом,

Об­ни­мать не ру­ка­ми – вздо­хом,

И не те­ло – дух твой ря­дом,

Бу­дет па­мять – те­бе до­мом...

 

А жизнь её течёт обы­ден­ным ров­ным то­ком. За­му­жем вто­рич­но, сын растёт, дочь от пер­во­го бра­ка ро­жать вну­ка ей соб­ра­лась. Ра­бо­та ин­те­рес­ная, хоть и не слиш­ком до­ход­ная, но суп­руг ста­ра­ет­ся о се­мей­ном достат­ке. Яс­ное та­кое бла­го­по­лу­чие. Скуч­но­ва­тое ей са­мой, по­рой её на­ту­ру разд­ра­жаю­щее. Нет, на­ту­ра её не про­тив счастья – просто ей это не счастье. Её счастье – это не­счастье, с ко­то­рым она жи­ла двад­цать лет, до то­го, как этот мир и лад об­ру­ши­лись на неё.

Нес­частье врос­ло в её кровь и мыш­цы, она дви­га­лась так, как оно ве­ле­ло, крас­не­ла и блед­не­ла в за­ви­си­мости от то­го, к че­му оно её по­буж­да­ло. Оно вош­ло в неё, сем­над­ца­ти­лет­нюю, пер­вой лю­бовью, ис­пы­тан­ной ею, остав­шей­ся единст­вен­ной её лю­бовью, хоть бы­ли два му­жа, по ребён­ку от каж­до­го и да­же жи­тейс­кая вер­ность обоим этим хо­ро­шим лю­дям, ко­то­рые – вот па­ра­докс-то! – оба влю­би­лись в неё, вос­хи­щаясь безг­ра­нич­ной её лю­бовью к то­му единст­вен­но­му.

Де­ло бы­ло так. Она – пер­во­курс­ни­ца Мос­ковс­ко­го ли­тинсти­ту­та, жи­ву­щая в об­ще­жи­тии. Ма­лень­кая и то­щень­кая, смуг­лая до чер­но­ты, пол-ли­ца – чёрные гла­за, пол-ли­ца – мяг­кие гу­бы, во­ло­сы ме­чут­ся густы­ми тёмны­ми пря­дя­ми по пле­чам – от вет­ра, от его ру­ки, от зап­ро­ки­ды­ва­ния го­ло­вы навст­ре­чу по­це­лую. Он – ас­пи­рант это­го инсти­ту­та, в то вре­мя вдвое стар­ше неё, то­же из дру­гой рес­пуб­ли­ки. Поэт. Уже тог­да став­ший из­вест­ным, да­же на­шу­мев­шим. Из тех, ко­го с кон­ца пя­ти­де­ся­тых мы и не счи­та­ли своим ру­по­ром – они бы­ли поп­росту на­шим го­ло­сом: настоль­ко их го­лос пе­ре­да­вал на­ше собст­вен­ное пре­ры­вистое ды­ха­ние, вздо­хи глу­бо­кие и за­таён­ные, на­ши собст­вен­ные сто­ны о про­шлом, ли­ко­ва­ние о настоя­щем, упо­ва­ния на бу­ду­щее.

Чем она его вос­хи­ти­ла, по­ра­зи­ла? Ду­шою? Ну естест­вен­но. Но и – соот­ветст­вием, соот­ветст­вием име­ни и внеш­ности: ведь он был поэт. Ибо зва­ли её... Су­ла­мифь. Да-да, в на­ше-то вре­мя! А его име­ни она знать не же­ла­ла, псев­до­ни­ма то­же, для неё – для неё од­ной во всём ми­ре – он был... Го­лубь. Да-да, вот та­кой-то: чуть по­вы­ше неё, чуть по­ши­ре в пле­чах, во­ло­сы чёрным про­во­лоч­ным сно­по́м вок­руг ли­ца, а ли­цо из на­руб­лен­ных квад­ра­тов чуть свет­лее во­лос: что лоб, что нос, да­же бро­ви – и те под пря­мым уг­лом, ши­ри­ной в брев­но. Ах, как пле­ни­тель­но нек­ра­си­вы бы­ли они оба!

Ве­рить ли чу­де­сам? Ве­рить.

На лет­ние ка­ни­ку­лы она отп­ра­ви­лась до­мой с тем, что­бы объявить там, что вы­хо­дит за­муж. Меж­ду­го­род­ни­ми раз­го­во­ра­ми тог­да не ув­ле­ка­лись да­же весь­ма обес­пе­чен­ные лю­ди: придёт по­ло­жен­ный срок, встре­тят­ся род­ные, об­ме­няют­ся но­востя­ми. Встре­ти­лись. Но не об­ме­ня­лись. Толь­ко она но­вости и уз­на­ла: отец пе­рее­хал к дру­гой жен­щи­не, мать в ре­зуль­та­те пот­ря­се­ния по­па­ла в ле­чеб­ни­цу. Ла­донью сда­ви­ла Су­ла свой рот, в ку­лак сжа­ла своё серд­це – и с той по­ры ста­ла со­чить­ся из не­го её го­ря­чая кровь. Нет, не мог­ла она стать для ко­го-то воз­мож­ной при­чи­ной по­доб­но­го бедст­вия. Из боль­ни­цы – на те­лег­раф: «Го­лу­бю. Сроч­но. Не ухо­ди от же­ны. За­будь ме­ня нав­сег­да. На­веч­но твоя Су­ла­мифь».

Как-то она всё-та­ки доу­чи­лась. Да в му­ках всё, в му­ках. Дол­гое вре­мя из­бе­га­ла его в инсти­тутс­ких ко­ри­до­рах, а под­жи­да­ла за уг­ла­ми на Тверс­ком буль­ва­ре – хоть из­да­ли пог­ля­деть. А по­том и гля­деть не ста­ло воз­мож­ности: кон­чил­ся ас­пи­рантс­кий срок, уехал он с же­ной и деть­ми в род­ные го­ры, а там вместо кан­ди­датс­кой ра­зом док­торс­кую дис­сер­та­цию за­щи­тил. О за­ме­ча­тель­ном поэ­те Сред­не­ве­ковья, ко­то­ро­го мно­гие ве­ка три со­сед­них на­ро­да ни­как по­де­лить не мог­ли, а он до­ка­зал, что на­до не де­лить – об­щим счи­тать, ин­тер­на­цио­наль­ным для их краёв. По­то­му что дух у всех на­ро­дов, стре­мя­щих­ся к доб­ру и кра­со­те, в ос­но­ве своей – един, а истин­ная поэ­зия имен­но дух доб­ра и кра­со­ты всег­да, во все вре­ме­на, вез­де, во всех зем­лях и стра­нах прояв­ля­ла. И ещё Го­лубь бесп­рестан­но пи­сал ей сти­хи, но она это­го не зна­ла, по­то­му что тог­да те сти­хи ещё на русс­кий язык не пе­ре­ве­ли.

А Су­ла, как он уе­хал, пе­реста­ла есть и пить, а по­том и вов­се, за­ша­тав­шись, с по­му­тив­шей­ся от го­ря ли, от го­ло­да ли го­ло­вой чуть не вы­па­ла из ок­на. В гости к под­ру­гам по ком­на­те тог­да за­брёл сту­дент из об­ще­жи­тия дру­го­го инсти­ту­та, вы­со­кий блон­дин-кав­ка­зец – там это выс­ший знак ка­кой-то осо­бой, аристок­ра­ти­чес­кой по­ро­ды. Вот он её за ру­ки и подх­ва­тил. Под­ру­ги ему рас­ска­за­ли, что да по­че­му. Он её вы­ха­жи­вал, как телён­ка в яс­лях, как птен­чи­ка, от­ня­то­го у кош­ки, как... Она по­лу­чи­ла дип­лом и уе­ха­ла по расп­ре­де­ле­нию, и да­же ад­ре­са не прис­ла­ла, уст­роив­шись, а ему ещё на­до бы­ло год про­вести в Моск­ве, ина­че остал­ся бы без об­ра­зо­ва­ния. За­кон­чил инсти­тут – и ра­зыс­ки­вать её. Не зае­хав до­мой, рас­со­рив­шись с роднёй на дол­гие го­ды. И она не устоя­ла, сог­ла­си­лась стать его же­ной, доч­ку ро­ди­ла, квар­ти­ру по­лу­чи­ла, о ра­бо­те его бес­по­койст­во прояв­ля­ла. И бы­ло о чём бес­по­коить­ся: ну что за спе­циаль­ность для се­ве­ра – ви­ног­ра­дарст­во? Но он был сог­ла­сен за­ни­мать­ся чем угод­но, лишь бы при ней оста­вать­ся.

Ве­рить ли чу­де­сам? Ве­рить.

Од­наж­ды она, идя с за­да­ния, заг­ля­ну­ла в свою ре­дак­цию, просто по­то­му что за­бы­ла там пустую авось­ку, а на­до бы­ло по до­ро­ге из дет­са­да хлеб и мо­ло­ко ку­пить. Зад­ре­без­жал зво­нок те­ле­фо­на, она че­рез всю ог­ром­ную ком­на­ту прош­ла к ап­па­ра­ту, стояв­ше­му на сто­ле, за ко­то­рым си­де­ла дру­гая сот­руд­ни­ца, с не­доу­ме­нием на Су­лу уста­вив­шая­ся. Сня­ла труб­ку. «Это ты?» – «Я». – «Сей­час вы­ле­таю». – «Иду». Че­рез столь­ко лет, че­рез столь­ко вёрст. Как сом­нам­бу­ла, выш­ла она из зда­ния, втис­ну­лась в ав­то­бус, не гля­дя на лю­дей в фор­ме «Аэ­роф­ло­та», прош­ла все барье­ры и усе­лась на лет­ном по­ле. Там он её и нашёл. Сел ря­дом. У не­го слу­чи­лась... ра­дость. Нео­жи­дан­ная и ог­ром­ная. Лич­ная, да­же ин­тим­ная, к по­ло­же­нию, приз­на­нию, ли­те­ра­тур­но­му ус­пе­ху не от­но­ся­щая­ся. Да ещё та­кая, к ко­то­рой мож­но бы­ло бы и при­рев­но­вать чисто по-женс­ки. Ока­за­лось, что у дав­ней, из далё­кой юности, не­на­дол­го мельк­нув­шей в его жиз­ни свя­зи – растёт его дочь, очень на не­го по­хо­жая ли­цом и знаю­щая на­изусть все его сти­хи. Ра­дость эта долж­на бы­ла из­лить­ся на ко­го-то, кто поймёт его аб­со­лют­но. Ни­ко­го дру­го­го, кро­ме неё, он не знал, к ко­му он мог бы пой­ти с этой ра­достью, что­бы его по­ня­ли и при­ня­ли так, как бы­ло на­до, – все­го.

А ведь у не­го всег­да бы­ло мно­го, очень мно­го дру­зей. Что ж, друзья и ста­ли пос­ред­ни­ка­ми в пе­ре­пис­ке.

По­сы­па­лись крат­кие те­лег­рам­мы – от не­го: «Ис­чез­ли все сло­ва, оста­лись лишь мы с то­бой, и меж­ду на­ми не расстоя­ние, а лю­бовь». По­ка­ти­лись толстые па­ке­ты с пись­ма­ми – от неё: «Я рас­ска­зы­ваю те­бе каж­дый свой день и час: я хо­чу как мож­но боль­ше пи­сать те­бе, по­то­му что ста­раюсь как мож­но доль­ше по­быть с то­бой».

Он пи­сал пись­ма очень ред­ко и ма­ло, он постоян­но, как и преж­де, пи­сал ей – сти­хи: «Я не лгу, го­во­ря, что каж­дый день я пи­шу те­бе...»

Ог­ром­ная, в двой­ную тол­щи­ну, кар­тон­ная кан­це­лярс­кая пап­ка, бе­лые за­вя­зоч­ки с на­ту­гой стя­ги­вают ров­но сло­жен­ные ту­да све­то­ко­пии на тон­кой бу­ма­ге. Я не пы­таюсь их сос­чи­тать, толь­ко состав­ляю стоп­ки по го­дам да вы­би­раю стро­ки, ко­то­рые вой­дут в мой расс­каз. Это од­на из са­мых боль­ших удач моей жиз­ни: я не толь­ко зна­ла их обоих – мне оста­ви­ла Су­ла па­мят­ни­ки их люб­ви.

А как же хо­ро­ший и доб­рый, за­ве­до­мо об­ма­нув­ший сам се­бя че­ло­век – муж, отец до­че­ри? Су­ла ку­пи­ла ему би­лет к род­но­му мо­рю, род­ным ви­ног­рад­ни­кам, род­ной семье, на­ко­нец с об­лег­че­нием при­няв­шим его. Он да­же был рад, что кон­чил­ся этот му­чи­тель­ный восторг его мо­ло­дости: те­перь вос­по­ми­на­ния о нём мог­ли не раз­ру­шать его судь­бу, а ос­ве­щать её при­част­ностью к ве­ли­ко­му и прек­рас­но­му – люб­ви и поэ­зии.

По­тек­ли го­ды. Она пи­са­ла воз­люб­лен­но­му: «Я счаст­ли­ва сво­им оди­но­чест­вом, от­дан­ным те­бе». Из­ред­ка они ви­де­лись. Про­во­ди­ли вместе день-дру­гой, из­ред­ка не­де­лю, од­наж­ды це­лый ме­сяц. Вот фо­тог­ра­фии из то­го бесп­ри­мер­но­го ле­та.

Стре­лы крыш над вы­со­ки­ми ар­ка­ми вхо­дов в древ­ний храм и его ли­цо, зас­ло­нив­шее в объек­ти­ве баш­ню хра­ма, ог­ром­ный ред­ко­зу­бый рот смял склад­ка­ми щёки – он смеёт­ся от счастья. А вот его мяг­кая улыб­ка с лас­ко­вым при­щу­ром глаз вро­вень с глы­ба­ми вы­вет­рен­ной ска­лы – его го­ло­ва та­кой же мас­сив­ной, круп­ной скульп­тур­ной леп­ки. А вот они оба у за­бо­ра де­ре­венс­ко­го до­ма: он об­ни­мает её за пле­чи, они смот­рят друг дру­гу в гла­за; си­дят за круг­лым сто­лом в са­ду, чо­кают­ся круж­ка­ми с мо­ло­дым ви­ном, смо­трят друг дру­гу в гла­за. Вот и пос­лед­няя фо­тог­ра­фия, сде­лан­ная в его род­ной де­рев­не. Зем­ля, за­сеян­ная кусти­ка­ми ка­ко­го-то мел­ко­го тра­вя­нисто­го расте­ния. Пли­та с бук­ва­ми, ко­то­рые я не умею чи­тать. Ими на­чер­та­но имя, дан­ное ему ро­ди­те­ля­ми, и циф­ры, да­ты рож­де­ния и смер­ти. И де­вять тюль­па­нов на пли­те. Она приез­жа­ла ту­да че­рез де­вять лет пос­ле то­го, как это прои­зош­ло.

А прои­зош­ло не­по­нят­но что. Он ехал в свою род­ную де­рев­ню на собст­вен­ном ав­то­мо­би­ле, ко­то­рый вёл сам, – это бы­ло вос­кре­сенье, его лич­ный шофёр из Сою­за пи­са­те­лей Ар­ме­нии, сек­ре­та­рём ко­то­ро­го он тог­да был, по­че­му-то настоял на том, что­бы взять вы­ход­ной день, хоть обыч­но шёл навст­ре­чу лю­бо­му из­ме­не­нию в рас­пи­са­нии ра­бо­ты (оно бы­ло гиб­ким по оп­ре­де­ле­нию). А он к то­му вре­ме­ни стал сов­сем уж «неу­доб­ным» сек­ре­тарём – ну не дис­си­дентст­вую­щим отк­ры­то, а просто то не под­чи­няю­щим­ся во всём властям, то под­чи­няю­щим­ся с нео­хо­той, мед­лен­но и с на­ту­гой, всем за­мет­ной. А отк­ры­то гро­зил в уз­ком кру­гу, что в ши­ро­ком кру­гу, на приб­ли­жаю­щем­ся Все­союз­ном съез­де пи­са­те­лей, высту­пит с речью отк­ро­вен­ной, сов­сем отк­ро­вен­ной.

Это был пе­риод сту­ден­чес­ких вол­не­ний в Ар­ме­нии, и пи­са­те­лей застав­ля­ли (естест­вен­но, са­мых по­пу­ляр­ных, наи­бо­лее та­лант­ли­вых, поль­зую­щих­ся наи­боль­шим ува­же­нием) бун­тую­щую мо­ло­дежь ути­хо­ми­ри­вать своим про­ник­но­вен­ным сло­вом. И са­мый-са­мый стар­ший сын его лет двад­ца­ти (от то­го пер­во­го бра­ка, не раз­ру­шен­но­го Су­ла­ми­той в Моск­ве) ска­зал ему, что ему бы­ло стыд­но пе­ред то­ва­ри­ща­ми. А ему ста­ло стыд­но пе­ред сы­ном и друзья­ми. И он ре­шил­ся. И объя­вил друзьям о своём ре­ше­нии.

До­ро­га в го­рах, по ко­то­рой они еха­ли, ока­за­лась стран­но пус­тын­ной.

Их бы­ло чет­ве­ро в лег­ко­вой ма­ши­не – он за ба­ран­кой, же­на ря­дом, де­тиш­ки на зад­нем си­денье. Ещё бо­лее стран­ным бы­ло по­яв­ле­ние в вы­ход­ной день на сер­пан­ти­не до­ро­ги гру­зо­ви­ка с пус­тым ку­зо­вом, мчав­ше­го­ся с ог­ром­ной ско­ростью. Толь­ко де­ти и вы­жи­ли. А был это, кста­ти ска­зать, в Ар­ме­нии пе­риод не толь­ко сту­ден­чес­ких по­ли­ти­чес­ких бес­по­ряд­ков, но и пе­риод на­пряжён­но­го бес­по­койст­ва всей ин­тел­ли­ген­ции. Предста­ви­те­ли твор­чес­кой ин­тел­ли­ген­ции по­ги­ба­ли при ана­ло­гич­но «стран­ных» обстоя­тельст­вах один за дру­гим: ши­ро­ко из­вест­ный му­зы­кант, вы­даю­щий­ся ху­дож­ник... Все бы­ли убеж­де­ны, что бы­ло это де­лом рук властей пре­дер­жа­щих. Уго­лов­ное расс­ле­до­ва­ние ни­ког­да не на­па­да­ло да­же от­далён­но на ка­кой-ли­бо «след».

Так вот, она тог­да приез­жа­ла пок­ло­нить­ся. И поп­ро­щать­ся. Она ухо­ди­ла в дру­гую жизнь. Она уез­жа­ла в Из­раиль, где живёт по сей день. Но она тог­да вдвой­не ухо­ди­ла в дру­гую жизнь.

Че­ло­век сна­ча­ла смот­рел на неё как на... Впро­чем, луч­ше все­го ска­жет он сам, я чер­паю всё из той же пап­ки. «Вы ког­да-ни­будь по­лу­ча­ли пись­мо, ска­жем, от Лау­ры или от Ан­ны Ка­ре­ни­ной? Нет, ко­неч­но. А вот я по­лу­чил от Вас, и мне как-то ста­ло страш­но... Я был вос­хищён, ког­да отк­рыл для се­бя реаль­но су­щест­вую­щую ве­ли­кую связь меж­ду людь­ми, яв­ле­ния­ми, сло­ва­ми...» Что ж, все мы жи­вые лю­ди. Она сно­ва при­ня­ла чью-то зем­ную лю­бовь к своей люб­ви, за­кон­чив­шей зем­ной путь: ведь во пло­ти Го­лубь уже не су­щест­во­вал. Они бы­ли и оста­лись друг для дру­га тем, о чём го­во­рил Илья Сель­винс­кий: «Толь­ко в кон­це жиз­ни по­ни­маешь, кто имен­но бы­ла – единст­вен­ной».

И на об­лож­ке книж­ки Го­лу­бя, по­да­рен­ной Су­ле, та­кая же по су­ти над­пись: «Ты моя... единст­вен­ная по судь­бе».

Ве­рить ли чу­ду? Ве­рить!

 

Эта Су­ла­мифь, ны­не жи­ву­щая, так же бесс­мерт­на, как и та, биб­лейс­кая. Пос­лу­шай­те, что она пи­са­ла из­вест­но­му, круп­но­му поэ­ту, эта гор­дая жен­щи­на: «Я люб­лю те­бя и в люб­ви к те­бе я – ров­ня». Ес­ли бы она бы­ла толь­ко лю­бя­щей жен­щи­ной, она мог­ла бы пос­ле его вне­зап­ной ги­бе­ли – уме­реть. Ес­ли бы она не бы­ла в люб­ви ему ров­ней, она долж­на бы­ла бы пос­ле его ги­бе­ли – уме­реть для своей люб­ви. Его лю­бовь к ней в его сти­хах. Он на­пи­сал ей ког­да-то: «Мать, ро­див те­бя, не зна­ла, что ты бесс­мерт­на, а я знаю». Бесс­мерт­ны тво­ре­ния поэ­та, рождён­ные та­лан­том и лю­бо­вью. Бесс­мерт­на та, что предста­ла ми­ру соав­то­ром поэ­та, ибо их об­щее тво­ре­ние, остав­шее­ся ми­ру в его сти­хах, – их лю­бовь.

?>