РАССКАЗЫ

Пе­ре­ве­ла Сю­зан­на Товмасян

 

 

ОБЕЗГ­ЛАВ­ЛЕН­НЫЙ РАСС­ВЕТ

 

 

“Пот­ре­пан­ная, как мо­лит­вен­ник по­па… – про­нес­лось у Те­рез в го­ло­ве при ви­де вы­хо­див­шей из ма­ши­ны жен­щи­ны. – Эта на­вер­ня­ка, как на­ша те­туш­ка Си­руш, по­ло­ви­ну мя­са отп­рав­ляет се­бе в рот, преж­де чем сва­рит­ся обед. По­лю­буй­тесь-ка на ее тить­ки – так и прут на­ру­жу из вы­ре­за платья, хо­ду­ном хо­дят, бол­тают­ся, как го­лод­ные ще­ня­та”. Жен­щи­на выш­ла из ма­ши­ны и вста­ла воз­ле род­ни­ка та­кая гор­дая своей мо­ло­достью, слов­но ста­рость ни­ког­да не долж­на бы­ла ее кос­нуть­ся. По­ка­зы­ва­ла ре­бя­там сним­ки и, удив­ляясь их востор­гам, раз­да­ва­ла под­таяв­шее в до­ро­ге от жа­ры мо­ро­же­ное. Ре­бя­та упи­сы­ва­ли сте­кав­шее на грудь ла­ком­ство и тя­ну­ли шеи, что­бы разг­ля­деть сним­ки.

– Ка­кая хо­ро­шень­кая! А кто она?

– А-а, – рав­но­душ­но про­тя­ну­ла оче­ред­ная дя­ди­на же­на, – моя доч­ка от пер­во­го му­жа. – И го­во­ри­ла на та­ком ли­те­ра­тур­ном, слов­но ар­мянс­кие пись­ме­на бы­ли в ее честь при­ду­ма­ны.

Со­ба­ка, не ус­пев при­вык­нуть к но­вым ли­цам, ме­та­лась на це­пи, уг­ро­жаю­ще лая­ла.

Тер­зая ка­мен­ную сте­ну, Те­рез то­чи­ла нож. Плот­но при­жи­мая лез­вие к кам­ню, всё чир­ка­ла и чир­ка­ла им по сте­не до­ма. Тем­ный гор­ный ба­зальт виз­жал как не­до­ре­зан­ная ско­ти­на, осы­пал­ся кро­шеч­ны­ми пес­чин­ка­ми. Вни­зу зе­лень всё гу­ще и гу­ще пок­ры­ва­лась струж­кой, при­ги­ба­лась от тя­жести к зем­ле. Те­рез по­топ­та­лась на трав­ке, стрях­ну­ла пес­чин­ки с ног, по­вер­ну­ла нож ост­рием к солн­цу и, пос­лю­нив па­лец, ле­гонь­ко про­ве­ла по лез­вию: уй! – уст­ра­ши­ла са­ма се­бя.

Ре­бя­та уже ус­пе­ли вы­та­щить па­кет из ба­гаж­ни­ка и, ра­дост­ные, та­щи­ли его в дом.

– Дя­дюш­ка прие­хал!..

Прие­ха­ли они вдвоем – де­верь и третья его же­на, но на са­мом де­ле их бы­ло пя­те­ро. Кро­ме пер­вой же­ны, что уш­ла в свое вре­мя, заб­рав с со­бой дочь, бы­ла и вто­рая же­на, на чьем паль­це кра­со­вал­ся па­мят­ный перстень, достав­ший­ся от свек­ро­ви. Трех вы­ше­упо­мя­ну­тых не бы­ло вид­но. Но о том, что они на­вер­ня­ка бы­ли здесь, го­во­ри­ли дя­ди­ны жесты – то, с ка­ким роб­ким уми­ле­нием тре­пал он де­тиш­кам щеч­ки и, те­ряясь от стра­ха, угод­ли­во рас­па­хи­вал пе­ред же­ной двер­цу ма­ши­ны…

Дя­дя взгля­нул на Те­рез, по-свойс­ки улыб­нул­ся, по­ма­хал ру­кой и опять по­вер­нул­ся к меш­кам, про­дол­жая выг­ру­жать их из ма­ши­ны. Один из меш­ков оп­ро­ки­нул­ся, и из не­го вы­ка­тил­ся жел­тый шар – то ли ды­ня, то ли мяч. Стар­ший из близ­не­цов остал­ся стоять воз­ле меш­ка, дру­гой со звон­ким сме­хом бро­сил­ся вслед за жел­тым ша­ром. Тот, кто был стар­ше на пять ми­нут, подста­вил но­гу, и ды­ня мяг­ко уда­ри­лась о прег­ра­ду.

Не пе­реста­вая смеять­ся, ре­бя­тиш­ки опусти­ли ме­шок на зем­лю, по­тис­ка­ли друг дру­га, поп­ры­га­ли, по­ку­выр­ка­лись. Тот, кто был пок­ру­че, усел­ся на ме­шок и с ви­дом по­бе­ди­те­ля возз­рил­ся на осталь­ных.

Те­рез спусти­лась в под­вал. Воз­ле сту­пень­ки под­вер­ну­ла но­гу. На том са­мом месте, где муж ее, пья­ни­ца, мур­лы­ча от удо­вольст­вия, вы­дул от­ра­ву от мух, при­няв ее за вод­ку, вы­це­дил всё до пос­лед­ней кап­ли и от­дал кон­цы. Умер, оста­вив в нас­ледст­во дом, ку­рят­ник, кош­ку с со­ба­кой, близ­не­цов, что бы­ли от пер­вой же­ны, умер­шей при ро­дах, и единст­вен­но­го, ко­то­ро­го ро­ди­ла она са­ма. Дом стоял на­по­ло­ви­ну без кры­ши. Всё отк­ла­ды­ва­ли дост­рой­ку на по­том. Од­на­ко Те­рез зна­ла, что это вряд ли ког­да-ни­будь слу­чит­ся. Не сбу­дет­ся до тех пор, по­ка де­ти не вы­растут, не прев­ра­тят­ся в муж­чин и не пе­реста­нут при­хо­дить в восторг от чу­жих по­да­чек. Но ког­да это бу­дет? Да и бу­дет ли ког­да-ни­будь? И кто знает, в ко­го прев­ра­тят­ся близ­не­цы, остав­шие­ся от пер­вой же­ны и ее единст­вен­ный? Да и как дол­го про­дер­жит­ся она са­ма при ее ною­щем поз­во­ноч­ни­ке и раз­би­том серд­це? Суж­де­но ли ей уви­деть это “по­том”?

Она взя­ла бу­тыл­ку ви­на. От­ку­по­ри­ла. При­ню­ха­лась. По­ло­жи­ла об­рат­но. Отк­ры­ла бу­тыл­ку вод­ки. При­ню­ха­лась. По­ло­жи­ла об­рат­но. Для уго­ще­ния отоб­ра­ла бе­лое ви­но. Ведь всё рав­но, как толь­ко ся­дут за стол, де­верь по своей обыч­ной бес­печ­ности спу­тает, что лю­бит ны­неш­няя его же­на: вод­ку, ку­ри­ную шей­ку, ба­раньи пот­ро­ха?

– А как нас­чет бе­ло­го ви­на, яб­лоч­но­го, не ви­ног­рад­но­го?

Же­на с удив­ле­нием уста­вит­ся на му­жа.

– Прости, род­ная, я пе­ре­пу­тал, это не ты… ты лю­бишь яб­лоч­ную вод­ку, – и до упа­ду бу­дет го­го­тать над своей ду­рац­кой шут­кой.

Де­верь – не­кое по­до­бие смерт­ной каз­ни, той са­мой, ког­да кап­ли хо­лод­ной во­ды пус­кают свер­ху на го­ло­ву до тех пор, по­ка не до­ве­дут до су­мас­шест­вия. “Ну что за не­пу­те­вый че­ло­век! Да­же кровь, что от Бо­га, и та у не­го с от­ри­ца­тель­ным ре­зу­сом. И все его изб­ран­ни­цы ему под стать – сплошь про­жи­га­те­ли жиз­ни. Но де­тей не за­бы­вает, вре­мя от вре­ме­ни что-ни­будь да под­ки­нет. Приез­жает каж­дый год с оче­ред­ной же­ной, и ви­зи­ты эти сма­хи­вают на расп­ра­ву, со­вер­шен­ную из ми­ло­сер­дия”.

Де­ти по­кон­чи­ли с мо­ро­же­ным, вы­тер­ли ла­дош­ка­ми рты, а ла­дош­ки о жи­во­ти­ки и сно­ва при­ня­лись те­ре­бить ме­шок. Под­ня­ли, хо­те­ли бы­ло по­нести. Ме­шок раз­вя­зал­ся, из не­го по­сы­па­лась одеж­да. Де­ти с ра­достью смот­ре­ли на вы­пав­шее тряпье, пы­таясь за­пих­нуть всё об­рат­но в ме­шок. Те­рез взгля­ну­ла с не­доу­ме­нием.

– На­ша ста­рая… м-м… вер­нее, лиш­няя одеж­да, – зая­ви­ла ны­неш­няя же­на де­ве­ря, – в го­ро­де та­кое уже не но­сят – у од­них цве­та выш­ли из мо­ды, на дру­гих пу­го­виц не хва­тает. Паль­то сов­сем но­вое, толь­ко пряж­ка отор­ва­на… Мо­жет, в по­ле сго­дит­ся на­деть или в хле­ву, уха­жи­вая за ско­ти­ной.

Ша­лу­ниш­ки наш­ли кра­си­вое крас­ное платье и, по­ка­ты­ваясь со сме­ху, раз­ло­жи­ли его на зем­ле, слов­но это су­щест­во из пло­ти, ру­ка­ва сло­жи­ли на гру­ди, как у по­кой­ни­ка. Один из близ­не­цов на­ро­чи­тым ба­сом пы­тал­ся под­ра­жать свя­щен­ни­ку: “У­по­ко-ой ду­шу…” Ве­се­ли­лись до упа­ду. Млад­ший, схва­тив­шись за жи­вот, по­ва­лил­ся на зем­лю и, при­го­ва­ри­вая “ой, ма­моч­ки”, ба­рах­тал­ся в собст­вен­ном ли­ко­ва­нии. Платье пон­ра­ви­лось Те­рез. Она лю­би­ла крас­ный цвет. Так мно­го все­го таит­ся в крас­ном: огонь, кровь, нас­лаж­де­ние, за­ход солн­ца и за­ря, соз­рев­ший плод и ви­но, энер­гия и глу­бо­кая пе­чаль… Крас­ное оли­цет­во­ряет са­му жизнь… И крой пре­вос­ход­ный, и цвет от­лич­ный, и ткань доб­рот­ная. В свое вре­мя, долж­но быть, смот­ре­лось ши­кар­но.

– Кон­чай­те! – ок­лик­ну­ла она де­тей. – Го­ни­те кур сю­да! – ука­за­ла но­жом на сет­ку, а са­ма за­ду­ма­лась, как же она ис­хит­рит­ся при­го­то­вить обед из их единст­вен­но­го то­ще­го пе­ту­ха, что­бы на­сы­тить столь­ко же­луд­ков. А ес­ли еще и вы­пив­ку поста­вит… Вы­пив­ка воз­буж­дает ап­пе­тит. Прав­да, есть со­ленье. Но и со­ленье воз­буж­дает ап­пе­тит. Сельс­кий воз­дух то­же воз­буж­дает ап­пе­тит. С до­ро­ги тя­нет поесть, до­ро­га то­же воз­буж­дает ап­пе­тит… да са­ма жизнь – ап­пе­тит­ное ла­комст­во – сколь­ко ни ешь, остаёшься го­лод­ным. Бла­жен­ны те, кто на­сы­щал­ся хоть раз. Лю­бо­пыт­но, бы­ли ли та­кие?

Не за­пих­нув тряпье об­рат­но в ме­шок и за­быв о ра­зост­лан­ном на тра­ве платье, де­ти наб­ро­си­лись на рас­ку­дах­тав­ших­ся кур. Те, ди­ко ве­ре­ща, прыс­ну­ли в раз­ные сто­ро­ны, а пе­тух, что твой орел, взле­тел, расп­ластав по-ор­ли­но­му крылья и сдав­лен­но кри­ча: ко-ко-ко, по­том за­гор­ла­нил вов­сю: ко-ко-ко-ко!.. Но по­ро­ху ему не хва­ти­ло – упал, про­бе­жал па­ру шаж­ков, крылья расп­ра­вил и сно­ва взле­тел… и так опять и опять… Что ни го­во­ри, ку­ри­ца не пти­ца, из­го­ро­ди не одо­леет. Он бил­ся грудью об из­го­родь, па­дал. Сно­ва бил­ся – сно­ва па­дал, изо всех сил бил­ся – боль­но па­дал, бил­ся еще силь­нее – боль­нее па­дал. Он столь­ко раз взле­тал и ко­ло­тил­ся, взле­тал и бил­ся о прег­ра­ду, что с гру­ди у не­го по­вы­ле­та­ли перья и, без­воль­но по­па­рив в воз­ду­хе, опусти­лись на зем­лю.

Пой­ма­ли та­ки! Знай на­ших! Ре­бя­та бы­ли гор­ды со­бой.

– Да­вай­те его сю­да! – не в си­лах отор­вать взгля­да от ле­жа­ще­го на тра­ве крас­но­го платья, ука­за­ла Те­рез но­жом на сет­ку и – чирк-чирк-чирк – сно­ва прош­лась лез­вием по кам­ню.

Ве­тер заб­рал­ся в платье, за­вер­тел его в тан­це – оно бес­по­ря­доч­но за­ма­ха­ло ру­ка­ва­ми. Ре­бя­та, за­быв о пе­туш­ке, зах­ло­па­ли в ла­до­ши – как здо­ро­во пля­шет! Ка­за­лось, вот-вот за­го­во­рит по-че­ло­вечьи. Лег­кий ве­те­рок подх­ва­тил пест­рень­кое пе­рыш­ко и опустил его на по­дол… Ве­тер об­ла­чил­ся в платье, вздул бед­ра и грудь. Тя­же­лые пу­го­ви­цы при­жи­ма­ли платье к зем­ле, сво­бод­ную же по­ло­ви­ну вместе с пет­ля­ми без­жа­лост­но тре­пал ве­тер.

Од­ной но­гой Те­рез при­да­ви­ла соб­ран­ные в горсти лап­ки бив­ше­го­ся вниз го­ло­вой пе­туш­ка, крылья при­да­ви­ла дру­гой но­гой. “Ку­да мне до той, что мог­ла се­бе поз­во­лить та­кое платье”, – с го­речью по­ду­ма­ла она, стис­ну­ла в ла­до­ни го­ря­чую пе­ту­ши­ную го­ло­ву, вы­тя­ну­ла шей­ку и за­нес­ла нож… И как брыз­ги пер­вых сол­неч­ных лу­чей, оза­ряю­щих мир, хлы­ну­ла кровь.

 

 

 

ПОД ДРУ­ГИМ СОЛН­ЦЕМ

 

 

Солн­це – все­го лишь звез­да, не будь оно, ко­неч­но, солн­цем, и при­том та­ким яр­ким. А серд­це что? – просто ку­со­чек пло­ти, не будь оно серд­цем, и при­том моим. Так они и тер­за­ли: солн­це – весь бе­лый свет, серд­це – ме­ня. И я, бро­сив всё в го­ро­де, еха­ла. Еха­ла с той же на­деж­дой, с ка­кой бе­дуи­ны прео­до­ле­вают пусты­ню, ко­раб­ли вы­хо­дят из га­ва­ни, бо­ги спус­кают­ся на зем­лю или лю­ди уст­рем­ляют­ся в не­бо, – с на­деж­дой, что там те­бя ждет что-то хо­ро­шее.

Ле­то бы­ло зной­ным, та­ким, ког­да солн­це по­жи­рает всё вок­руг, вплоть до не­ба и се­бя са­мо­го, и да­же те­перь, в на­ча­ле осе­ни, ког­да ве­тер по­че­сы­вал свои мяг­кие рож­ки о бо­ка хреб­тов, не­бо про­дол­жа­ло по­лы­хать крас­ным и от кам­ней всё еще шел го­ря­чий пар.

Из­ны­вая от жа­ры, я смот­ре­ла в ок­но ма­ши­ны и удив­ля­лась: дни про­хо­дят, го­ды, ве­ка, це­лая веч­ность – и всё та же че­ре­да за­ка­тов-расс­ве­тов, та же неиз­мен­ная сме­на вре­мен го­да – вес­на, ле­то, осень, зи­ма. И как толь­ко Гос­подь не уста­нет от та­ко­го од­нооб­ра­зия!

Мою под­ру­гу не за­ни­ма­ли вы­со­кие ма­те­рии. С гор­де­ли­вой неж­ностью, с ка­кой обыч­но ма­ма­ши рас­пи­сы­вают своих пер­вен­цев, она расс­ка­зы­ва­ла так­систу о своей со­ба­ке, а под ко­нец со сле­зой произ­нес­ла: “У­мер”. Так и ска­за­ла: “У­мер”. Буд­то го­во­ри­ла о смер­ти ро­ди­те­лей, ге­роя или ге­ния. “Ни­че­го, сест­ри­ца, – уте­шил ее так­сист, – со­бак кру­гом хоть от­бав­ляй”.

Исто­рия со­ба­ки ме­ня не за­де­ла, но я ос­кор­би­лась за смерть. “Всё во Все­лен­ной, кро­ме са­мо­го Соз­да­те­ля, под­ле­жит тле­нию”, – бро­си­ла я.

 

– Удив­ляюсь на рве­ние лю­дей: о чем они, спра­ши­вает­ся, ду­ма­ли, ког­да про­да­ва­ли вам пу­тев­ки? – с осуж­де­нием по­ка­чал го­ло­вой ди­рек­тор пан­сио­на­та и пос­пе­шил оп­рав­дать­ся, дес­кать, ку­паль­ный се­зон уже кон­чил­ся, от­ды­хаю­щих нет и он от­пустил по­ва­ра.

– Ни­че­го, – ска­за­ли мы, – обой­дем­ся без по­ва­ра, по­си­дим на дие­те.

За­тем он пре­дуп­ре­дил нас, что по­ме­ще­ние не ох­ра­няет­ся, по­сколь­ку всё здесь до то­го об­вет­ша­ло, что да­же вор не по­за­рит­ся, но ма­ло ли что, в жиз­ни-де вся­кое бы­вает.

 – Ни­че­го, – прости­ли мы ему и это, – нам осто­чер­тел ком­форт, озе­ро на месте, не вы­сох­ло, ру­са­лок не сва­ри­ли-не съе­ли, и чай­ки все так же па­рят над вол­на­ми… по­ду­маешь, вор!

– В лю­бом слу­чае тот, кто про­дал вам пу­тев­ки, – фор­мен­ная сво­лочь, – у­порст­во­вал ди­рек­тор. – Возв­ра­щай­тесь, ина­че за­бо­лее­те здесь. Се­ванс­кие расс­ве­ты по-зим­не­му хо­лод­ные, да­же вод­ка не сог­реет.

– В этом то­же есть своя пре­лесть, – не сда­ва­лись мы, – к то­му же мы за­пас­лись теп­лой одеж­дой.

 Он про­вел нас в бо­лее или ме­нее оп­рят­ную ком­на­ту: две кой­ки, шкаф с ви­ся­щей на од­ной пет­ле двер­цей, шат­кий стол… Я бро­си­ла сум­ку на кро­вать, та отоз­ва­лась гром­ким скри­пом.

– Бог знает, сколь­ко лет простоя­ла, – не­до­воль­но по­ко­си­лась на кро­вать под­ру­га, – на­вер­ня­ка с со­ветс­ких вре­мен оста­лась.

– Тер­петь не мо­гу ни гости­ниц, ни до­мов от­ды­ха, – это как жить в пуб­лич­ном до­ме, где всё вок­руг зах­ва­та­но чу­жи­ми ру­ка­ми, а сте­ны про­пи­та­ны сто­на­ми ты­сяч лю­дей. Как чисты бы они ни бы­ли, ты-то ведь знаешь, что это места об­ще­го поль­зо­ва­ния. По возв­ра­ще­нии я всег­да сти­раю да­же ту одеж­ду, ко­то­рую так и не приш­лось доста­вать из сум­ки. Но ведь на­до бы­ло как-то от­тя­нуть­ся, прий­ти в се­бя от ужас­ной ере­ванс­кой жа­ры.

– Счи­тай, что нам еще по­вез­ло, – вздох­ну­ла под­ру­га, – мог­ло и это­го не быть. По це­не и ус­лу­ги.

Мы по­си­де­ли на бал­ко­не, по­лю­бо­ва­лись па­но­ра­мой, пое­ли хле­ба с ви­ног­ра­дом, вер­ну­лись в ком­на­ту, пос­па­ли, сно­ва выш­ли на бал­кон, пог­ля­де­ли на го­ры, опять вер­ну­лись, по­пи­ли ко­фе, выш­ли, по­наб­лю­да­ли за гнез­да­ми чаек… ко­ро­та­ли вре­мя, по­ка солн­це не на­ча­ло кло­нить­ся. Спусти­лись к озе­ру. Под­ру­га растя­ну­лась на теп­лом пес­ке, во­ро­чаясь с бо­ку на бок.

– Твой ку­паль­ник уже уста­рел, сей­час в мо­де зак­ры­тые, – за­ме­ти­ла я.

– А где их мож­но достать?

– Не знаю. Из все­го, что свя­за­но с во­дой, я люб­лю од­ну толь­ко ры­бу. Хо­чешь, ска­жу, где про­дает­ся вкус­ная ры­ба?

Всё это вре­мя под­ру­га пог­ла­жи­ва­ла свое дав­ным-дав­но увяд­шее те­ло, то над­ви­га­ла шля­пу на гла­за, то прик­ры­ва­ла по­ло­тен­цем но­ги, по хо­ду де­ла поу­чая ме­ня:

– В пер­вый день нель­зя оста­вать­ся под солн­цем бо­лее пя­ти ми­нут, тем бо­лее под на­шим солн­цем. Это же адс­кое пек­ло…

Вер­ну­лись. Не те­ряя ни ми­ну­ты, под­ру­га на­ма­за­лась толстым слоем кре­ма, а я по­ла­ко­ми­лась гру­шей. За­тем она отп­ра­ви­лась в ван­ную – смы­вать с се­бя крем. Я при­го­то­ви­ла ко­фе.

– Это же вред­но для же­луд­ка… – ска­за­ла она, пог­ля­ды­вая на мою чаш­ку, и при­ня­лась на­ти­рать жи­вот уже дру­гим кре­мом.

Я, прих­ле­бы­вая, вы­пи­ла го­ря­чий ко­фе.

– Мне еще не ус­пе­ло нав­ре­дить.

– Мое де­ло пре­дуп­ре­дить, а ре­шать, ко­неч­но, те­бе. – Она по­смот­ре­ла на ча­сы и пош­ла смы­вать оче­ред­ной крем.

– Да что ты всё тер­заешь свою бед­ную ко­жу? – не сдер­жа­лась я. – Боишь­ся солн­ца – си­ди до­ма.

– У нас с то­бой со­вер­шен­но раз­лич­ные представ­ле­ния об от­ды­хе – спи сколь­ко хо­чешь, ешь шо­ко­лад, пей ко­фе, жарь­ся под солн­цем, вся­чес­ки злоу­пот­реб­ляй здо­ровьем, но мне, по­жа­луйста, не ме­шай, – снис­хо­ди­тель­но за­ме­ти­ла она и доста­ла но­вую упа­ков­ку кре­ма.

Ут­верж­дать, что солн­це заш­ло, бы­ло бы преу­ве­ли­че­нием – оно баг­ро­вым пят­ном до­го­ра­ло на са­мом краю не­бос­во­да… Об­ве­ло зо­ло­том об­ла­ка, за­ды­ми­лось на го­ри­зон­те и под ко­нец на­мерт­во за­вис­ло за гор­ны­ми хреб­та­ми. На дру­гом кон­це не­бос­во­да поя­ви­лась проз­рач­ная лу­на – пустой круг, об­ве­ден­ный се­реб­ристой кай­мой.

И да­же с наступ­ле­нием но­чи солн­це не ис­чез­ло бесс­лед­но: ис­кор­ки све­та бы­ли рас­сы­па­ны по все­му го­ри­зон­ту и мрак пос­вер­ки­вал. В за­дум­чи­вой гла­ди волн нез­ря­чим оком за­мер­ла блед­ная лу­на – так за­пе­чат­ле­вает­ся об­лик убий­цы в зрач­ках его жерт­вы… Под­ру­га жа­лует­ся, что в ком­на­те есть мышь. Не в си­лах отор­вать­ся от чу­дес­но­го зре­ли­ща, я го­во­рю:

– Это на­вер­ня­ка ле­ту­чая мышь – бес­по­доб­ное су­щест­во: то ли пти­ца, то ли мышь, в за­ви­си­мости от то­го, что ты пред­по­­читаешь.

– По-твое­му, я не раз­би­раюсь в мы­шах, не от­ли­чаю их от пер­на­тых?! – чуть ли не всхлип­ну­ла она. – Это мышь, черт бы ее поб­рал!.. – и за­пусти­ла тап­кой вслед ис­чез­нув­шей мы­ши. – Зря мы не пос­лу­ша­лись ди­рек­то­ра.

– Вер­нуть­ся! Да ты в своем уме?! В кои го­ды вы­па­дает та­кое, осо­бен­но нам, жен­щи­нам. Нас­лаж­дай­ся!

– Де­лить ло­же с мы­ша­ми? – зах­ны­ка­ла она.

– А я их сов­сем не боюсь, да­же в детст­ве не боя­лась, хо­тя пом­ню, как од­наж­ды со­седс­ко­му ма­лы­шу в кро­ват­ке мышь от­грыз­ла паль­чик. Да­вай спать.

Под­ру­га по­дош­ла к кро­ва­ти, при­се­ла, но тут же, вскрик­нув, вско­чи­ла:

– Мои туф­ли! Они же из на­ту­раль­ной ко­жи! На­до вы­нести их на бал­кон, что­бы эти дря­ни не прог­рыз­ли.

Она выш­ла на бал­кон, дер­жа туф­ли в вы­тя­ну­той ру­ке. Нем­но­го спустя вер­ну­лась:

– Я по­ло­жи­ла их в па­кет и под­ве­си­ла на ве­рев­ке, так бу­дет на­деж­нее.

Спустя па­ру ми­нут вско­чи­ла опять:

– Моя су­моч­ка! Олин по­да­рок из Санкт-Пе­тер­бур­га… Сию же ми­ну­ту от­не­су на бал­кон.

Вер­ну­лась.

– Пусть по­ви­сит на ве­рев­ке… Дай-ка и сыр убе­ру… Ни­ког­да не бы­ла жа­ди­ной, но их сле­дует проу­чить.

Вер­ну­лась, при­лег­ла.

– Моя кни­га! – вско­чив опять, схва­ти­ла со сто­ла кни­гу. – Не хва­та­ло еще, что­бы сред­не­ве­ко­вую ар­мянс­кую поэ­зию грыз­ли ка­кие-то тва­ри. Про­шу про­ще­ния, мы­ши, – с са­мо­до­воль­ным зло­радст­вом ска­за­ла она, нап­рав­ляясь к бал­ко­ну, – этим долж­ны за­ни­мать­ся мои сту­ден­ты.

Вер­ну­лась уже к расс­ве­ту. Солн­це про­би­ва­ло се­бе до­ро­гу, раз­мы­вая очер­та­ния го­ри­зон­та. Прос­нув­шие­ся чай­ки но­си­лись меж­ду озе­ром и не­бом, и кри­ки их тая­ли в воз­ду­хе, как сне­жин­ки, не до­хо­дя до во­ды.

– Пос­лу­шай, – ска­за­ла я, – ты бы им оста­ви­ла че­го-ни­будь поесть, ина­че они нас съе­дят.

Даль­ше бы­ло ху­же. Как толь­ко насту­па­ли су­мер­ки, она вы­но­си­ла на бал­кон туф­ли, та­поч­ки, кни­гу, су­моч­ку, одеж­ду, па­кет с про­дук­та­ми… сло­вом, всё под­ряд, кро­ме нас обеих, да­же сал­фет­ки и од­но­ра­зо­вые ста­кан­чи­ки под­ве­ши­ва­ла ряд­ком на ве­рев­ке.

– Пос­мот­рим, что вы ста­не­те де­лать, – уг­ро­жа­ла она мы­шам, са­дясь с са­мо­до­воль­ным ви­дом.

– Ло­жись, – уго­ва­ри­ва­ла я.

– Нет, они ме­ня съе­дят.

– Будь ве­ли­ко­душ­ной, они ведь то­же божьи соз­да­ния, пусть им хоть что-ни­будь пе­ре­па­дет от твоих те­лес – с те­бя не убу­дет, – подд­раз­ни­ва­ла я и спо­кой­но за­сы­па­ла.

– Про­сы­пай­ся! – сре­ди но­чи при­ни­ма­лась она те­ре­бить мое одея­ло. – Они здесь.

– Пом­нишь, как од­наж­ды мы пи­ли ви­но в ка­фе?

– Ну и что?

– Ни­че­го, просто хо­чу ска­зать, что мы­ши су­щест­вуют толь­ко в пья­ных ви­де­ниях ал­ко­го­ли­ков. Спи. Нет ни­ка­ких мы­шей. То­го, что не ви­дишь, су­щест­во­вать не мо­жет. Не об­ра­щай вни­ма­ния.

– Как не об­ра­щать, ес­ли эти твои пья­ные ви­де­ния то и де­ло шмы­гают по мое­му одея­лу. А вдруг они мне от­ку­сят нос?

– Дру­гие пла­тят за это боль­шие день­ги вра­чам, а твой нос бу­дет уко­ро­чен без осо­бых зат­рат, – по­те­ша­лась я над ее стра­ха­ми.

На чет­вер­тый день, ког­да мы ку­пи­ли мы­ше­лов­ку и я при­ла­жи­ва­ла ку­со­чек сы­ра для при­ман­ки, я вдруг с ужа­сом по­ня­ла, что ни в на­шей ком­на­те, ни во всем зда­нии вооб­ще нет ни­ка­ких мы­шей, что она при­вез­ла их с со­бой – мы­ши су­щест­во­ва­ли в ее вооб­ра­же­нии. Од­на­ко я, чер­ты­хаясь, про­дол­жа­ла за­пи­хи­вать сыр в мы­ше­лов­ку, по­то­му что зна­ла – в каж­дом из нас оби­тает не­кое су­щест­во, ко­то­рое не дает нам спо­кой­но жить.

 

 

 

ПО ПРО­ШЕСТ­ВИИ ВТО­РО­ГО ВОСК­РЕ­СЕНЬЯ

 

 

Сви­нарь не отсту­пал. “Не про­га­дае­те, – го­во­рил, – са­лом вер­ну, как в прош­лый раз”. “Нет! – твер­ди­ли дво­ро­вые тет­ки, вце­пив­шись в ящик. – А вдруг ему при­го­дит­ся… Ар­го, Ар­го!” – сту­ча­ли они в дверь под­ва­ла. “Да на что Ар­го этот зап­лес­не­ве­лый хлеб? – не­доу­ме­вал сви­нарь. – Он толь­ко и го­дит­ся что свиньям на корм”. “Нет, – воз­ра­жа­ли тет­ки, – спер­ва пог­ля­дим, не ну­жен ли он Ар­го: обыч­но он мо­чит его, под­су­ши­вает на печ­ке и ест… Ар­го, Ар­го!..” – пы­та­лись досту­чать­ся дво­ро­вые тет­ки.

– На­ка­ну­не при­хо­ди­ли из эпидстан­ции, мы­шей по под­ва­лам тра­ви­ли, мо­жет, и он вместе с кры­са­ми но­ги про­тя­нул? – за­бес­по­кои­лись вдруг. – Преж­де, бы­ва­ло, всё бах­ва­лил­ся: “Же­ре­бец у ме­ня есть, ле­тит – иск­ры сып­лют­ся из-под ко­пыт… еду на нем – ни дать ни взять цы­ган”.

– Ар­го уе­хал в де­рев­ню, – по­дал го­лос иг­рав­ший в мяч пар­ниш­ка с третье­го эта­жа.

– А ты по­чем знаешь?

– Он сам мне го­во­рил, и еще ска­зал: “Я бы взял те­бя с со­бой, у ме­ня там тре­хэ­таж­ный дом, да вряд ли те­бя от­пустят”.

– Врет ваш Ар­го! – от­ре­зал сви­нарь. – Будь у не­го тре­хэ­таж­ный дом, раз­ве стал бы он ютить­ся по чу­жим под­ва­лам?

Сви­нарь явил­ся и на сле­дую­щий день: все-та­ки до­бы­ча не­ма­лая – пять меш­ков и еще два боль­ших ящи­ка су­ха­рей. Дво­ро­вые тет­ки бы­ли то­же не про­тив – са­ло зи­мой всег­да при­го­дит­ся, но пус­кай спер­ва объя­вит­ся Ар­го, тог­да уж… и сно­ва при­ня­лись ко­ло­тить в дверь и над­ры­вать­ся пу­ще преж­не­го: “Ар­го, Ар­го!..”

Сви­нарь не хо­тел боль­ше ждать: “Не от­да­ди­те завт­ра, ешь­те са­ми вместе с Ар­го свои су­ха­ри”.

 

По­ли­цейс­ким по­ка еще не уда­лось об­на­ру­жить труп, и, что­бы най­ти хоть ка­кую-то за­цеп­ку, они пы­та­лись раз­го­во­рить жиль­цов. “Уе­хал в де­рев­ню, в ка­кую – не знаю”, – твер­дил пар­ниш­ка с третье­го эта­жа. Кто-то за­ме­тил: “Каж­дый раз за­би­рает с со­бой всё, что смог на­жить тяж­ким тру­дом, а возв­ра­щает­ся с пусты­ми кар­ма­на­ми…” И опять тот же маль­чу­ган: “Он от­де­лы­вает свой тре­хэ­таж­ный дом”. По­ли­цейс­кий не по­ве­рил и ре­шил про­че­сать игор­ные за­ве­де­ния.

Прош­ла не­де­ля, не­до­воль­ные тет­ки ре­ши­ли, что по­ли­цейс­кие да­ром те­ряют вре­мя – труп не най­ден, сле­дов то­же не об­на­ру­же­но. Но на вся­кий слу­чай они при­бе­ре­га­ли па­ру меш­ков су­ха­рей – пус­кай се­бе вор­чит сви­нарь. Пар­ниш­ка с третье­го эта­жа, жуя жвач­ку, об­ро­нил: “На­вер­ня­ка не хва­тит. Ско­ро зи­ма, чем ему при­ка­же­те пи­тать­ся?”

По­ли­цейс­кие соб­ра­ли жиль­цов и да­вай рассп­ра­ши­вать: ку­да и с кем он хо­дил, что де­лал, с ка­кой целью… А те: “За день­ги ков­ры чистил, ок­на мыл. До­вольст­во­вал­ся тем, что да­ва­ли. Иной раз мы ему и де­тей до­ве­ря­ли – че­рез ули­цу пе­ре­вести, в шко­лу про­во­дить, встре­тить с за­ня­тий… об­ра­зо­ва­ния у не­го не бы­ло, но кое-что чи­тал: па­ру ска­зок, нес­коль­ко строк из Биб­лии… В хи­мии неп­ло­хо раз­би­рал­ся, обе­ды за­ле­жа­лые про­сил не выб­ра­сы­вать, раз­бав­лял со­дой, ки­пя­тил и ел, что­бы по­мень­ше де­нег тра­тить”. Пар­ниш­ка с третье­го эта­жа ска­зал, шмы­гая но­сом: “Сте­ны тре­хэ­таж­но­го до­ма по­зо­ло­той со­би­рал­ся пок­рыть”. – “Что это за де­рев­ня, па­рень, и зна­чит­ся ли она вооб­ще где-ни­будь? Вынь-ка па­лец из но­са, ты яв­но что-то скры­ваешь, не до­го­ва­ри­ваешь”, – до­пы­ты­вал­ся по­ли­цейс­кий. “Есть та­кая де­рев­ня, – от­ве­чал тот, – толь­ко я не очень раз­би­раюсь в геог­ра­фи­чес­ких кар­тах”.

По­ли­цейс­кий был ма­лый не про­мах. А наг­рад у не­го бы­ло – на це­лый му­зей бы хва­ти­ло, не го­ло­ва – кла­дезь муд­рости. Жизнь ус­пел изу­чить вдоль и по­пе­рек, лю­бое тяж­кое преступ­ле­ние раск­ры­вал за па­ру дней. А тут – це­лая не­де­ля прош­ла, он обо­шел все мосты, все мор­ги, ни од­ной боль­ни­цы не про­пустил – а этот пар­ши­вец Ар­го как сквозь зем­лю про­ва­лил­ся. По­ли­цейс­кий рвал и ме­тал, сов­сем как бе­ше­ный пес, за­ку­сив­ший собст­вен­ный хвост, и в бес­силь­ной ярости сту­чал кон­чи­ком ка­ран­да­ша о стол.

“Да что вы за лю­ди та­кие?! – орал он на жиль­цов. – А вдруг он маньяк, спо­соб­ный за­ре­зать ре­бен­ка, или изв­ра­ще­нец ка­кой – а вы ему своих де­тей до­ве­ряе­те, кор­ми­те его и до сих пор не удо­су­жи­лись ра­зуз­нать…” – “А кто дал нам пра­во за черст­вый хлеб да ста­рый обед высп­ра­ши­вать чу­жо­го му­жи­ка, ку­да он ис­че­зает и от­ку­да возв­ра­щает­ся”, – оп­рав­ды­ва­лись дво­ро­вые тет­ки. Глав­ное, что мы знаем его пол­ное имя – Ар­гам… Веч­но мая­чил пе­ред гла­за­ми, тор­чал це­лы­ми дня­ми во дво­ре – до­жи­дал­ся, по­ка кто не ок­лик­нет его, не поп­ро­сит сде­лать что-ни­будь вза­мен по­но­шен­ной одеж­ды или па­ры мо­нет… А ког­да ра­бо­ты не бы­ло, ду­ра­чил­ся с дво­ро­вы­ми ре­бя­тиш­ка­ми. “Хо­чу за­дать воп­рос”. – “За­да­вай”. – “Где на­хо­дит­ся ре­зи­ден­ция Бо­га?” Маль­чу­ган кру­тил паль­цем воз­ле вис­ка – рех­нул­ся, мол, и, прыс­нув, от­бе­гал в сто­ро­ну. Ар­го под­зы­вал сле­дую­ще­го и приста­вал с тем же воп­ро­сом… и дли­лось это до тех пор, по­ка мы не­воль­но не при­за­ду­мы­ва­лись: а вдруг он что-то не­до­го­ва­ри­вает? Нет, как бы там ни бы­ло, но яс­но од­но – ни на что дур­ное он не был спо­со­бен. Не пил, не ку­рил, оде­вал­ся в старье, в ки­но и теат­ры не хо­дил, по­дру­жек не за­во­дил, к жен­щи­нам, по­жа­луй, и близ­ко ни­ког­да не под­хо­дил. Ни­ка­ким соб­лаз­нам не под­да­вал­ся, был твер­же лю­бо­го от­шель­ни­ка – сам се­бя от жиз­ни ог­ра­дил… Бы­ло в этом бе­до­ла­ге что-то и от фи­ло­со­фа. Вся­кий раз, ког­да мы го­во­ри­ли-де, до­воль­но ко­пить день­ги, ли­шать се­бя все­го, ну по­ба­луй се­бя хоть чем-ни­будь, – он от­ве­чал: ар­мя­нин не знает дру­го­го чисти­ли­ща, кро­ме са­мой жиз­ни.

Меж­ду тем сно­ва поя­вил­ся сви­нарь – су­ха­ри не да­ва­ли ему по­коя. Но дво­ро­вые тет­ки про­дол­жа­ли стоять на своем – а вдруг он объя­вит­ся.

Та­ки объя­вил­ся. Всё та­кой же обт­ре­пан­ный, жал­кий, уста­лый. При­шел по про­шест­вии вто­ро­го воск­ре­сенья со дня свое­го ис­чез­но­ве­ния и бе­зус­пеш­ных поис­ков по­ли­ции. Дво­ро­вые тет­ки хо­те­ли знать, как быть с хле­бом. Заг­ля­ды­ва­ли в за­моч­ную сква­жи­ну: по­ли­цейс­кий ме­рил ком­на­ту ша­га­ми, то про­сил, то уг­ро­жал, пы­таясь вы­бить у Ар­го прав­ду.

– Пой­ми, – го­во­рил, – стра­на на­ша слиш­ком ма­ла, что­бы в ней за­те­рять­ся. Здесь без сви­де­те­лей и ша­гу не сту­пишь, не то что вый­ти из до­ма и боль­ше не вер­нуть­ся. Луч­ше, па­рень, те­бе са­мо­му во всем приз­нать­ся. Я-то всё знаю, Ар­го, но хо­чу, что­бы ты сам расс­ка­зал всё, как есть, – уве­ще­вал по­ли­цейс­кий.

– Я ре­мон­ти­ро­вал свой тре­хэ­таж­ный дом.

– Ты ни­ког­да не от­сутст­во­вал так дол­го. – По­ли­цейс­кий, хму­рясь, тер­пе­ли­во посту­ки­вал ка­ран­да­шом о стол.

– Я всег­да от­сутст­вую до тех пор, по­ка не кон­чат­ся день­ги. В прош­лом го­ду прог­ни­ли бал­ки, за сут­ки пе­рек­рыл по­то­лок, вер­нул­ся об­рат­но. В по­зап­рош­лом го­ду плит­ка до дво­ре от сы­рости раст­рес­ка­лась, за два дня по­ме­нял – и об­рат­но. В этом го­ду дел на­ко­пи­лось по­боль­ше…

– Пое­дем вместе, по­ка­жешь, – не уни­мал­ся по­ли­цейс­кий.

– С ка­кой ста­ти?! – ог­рыз­нул­ся Ар­го. – Ко­го ты из се­бя строишь?

– Ты бы, па­рень, пе­рестал ва­лять ду­ра­ка, не то так от­де­лаю те­бя, что ма­ло не по­ка­жет­ся, – приг­ро­зил по­ли­цейс­кий и, выр­вав клю­чи из рук Ар­го, пое­хал са­мо­лич­но выяс­нять, что к че­му. Дво­ро­вые тет­ки прож­да­ли еще од­но воск­ре­сенье, по­ку­да не вер­нул­ся оше­лом­лен­ный по­ли­цейс­кий.

– Брат­цы! – воск­лик­нул он, обх­ва­тив ру­ка­ми го­ло­ву. – Ни­че­го по­доб­но­го я в жиз­ни не ви­дел! А ты, – на­ки­нул­ся он на Ар­го, – просто осел и пол­ный кре­тин! Ка­кой смысл ютить­ся в под­ва­ле, ес­ли у те­бя та­кие хо­ро­мы!

– Се­ло не­боль­шое, ра­бо­ты нет, а дом, сам знаешь, за­бот тре­бует и зат­рат не­ма­лых…

– Ты что, осел, со­би­раешь­ся две жиз­ни про­жить? Про­дай его, ку­пи при­лич­ный дом в этих краях.

– Вряд ли най­дут­ся охот­ни­ки, – вме­ша­лись дво­ро­вые тет­ки. – Кто пой­дет жить в та­кую глушь!

– Мно­го вы по­ни­мае­те, – ска­зал по­ли­цейс­кий то­ном бы­ва­ло­го че­ло­ве­ка. – Раз­ве ма­ло лю­би­те­лей эк­зо­ти­ки сре­ди мил­лио­не­ров… о та­ком двор­це на ло­не при­ро­ды мож­но толь­ко меч­тать, ми­гом сбе­гут­ся.

– Но ес­ли про­дам, ку­да ж я бу­ду ис­че­зать, ку­да возв­ра­щать­ся в мои обыч­ные два-три дня в го­ду?

– Ес­ли заи­меешь дом, – не пе­реста­вал убеж­дать по­ли­цейс­кий, – те­бе не при­дет­ся боль­ше ни­ку­да возв­ра­щать­ся, в своем до­ме про­жи­вать бу­дешь и про­па­дать од­нов­ре­мен­но.

– Как же так? Это не­воз­мож­но, ку­да же я бу­ду возв­ра­щать­ся? – с настыр­ностью ту­по­го ре­бен­ка воп­ро­шал Ар­го.

– Да пой­ми же, брат, – разъяс­нял по­ли­цейс­кий, – ес­ли ты пе­ре­бе­решь­ся в наш ра­йон, об­за­ве­дешь­ся до­мом, пусть да­же не та­ким рос­кош­ным, как тот, ты смо­жешь спо­кой­но жить. Те­бе не при­дет­ся боль­ше ни уез­жать, ни приез­жать, ни возв­ра­щать­ся… да­же же­нить­ся смо­жешь.

 

– Но как же так?.. – не по­ни­мал Ар­го. – Как мож­но жить без на­деж­ды на возв­ра­ще­ние?.. Это просто не­воз­мож­но! Луч­ше быть здесь без­дом­ным, но знать, что есть место, ку­да всег­да мо­жешь вер­нуть­ся. А как же ина­че?.. Раз­ве мо­жет че­ло­век про­жить без на­деж­ды на возв­ра­ще­ние?..

?>