ВОЛШЕБСТВО И РЕАЛЬНОСТЬ

Ар­мянс­кая сказ­ка как от­ра­же­ние на­цио­наль­ной кар­ти­ны ми­ра

 

 

Пос­лед­ние го­ды от­ме­че­ны все бо­лее расту­щим вни­ма­нием к на­цио­наль­ной кар­ти­не ми­ра в ее свя­зи с на­цио­наль­ным соз­на­нием, куль­ту­рой и язы­ком. Этот всплеск вни­ма­ния к проб­ле­ме, постав­лен­ной еще в тру­дах В. фон Гум­больд­та, объяс­няет­ся, преж­де все­го, ее воз­рос­шей со­циаль­ной зна­чи­мостью: ог­ре­хи в меж­куль­тур­ной ком­му­ни­ка­ции се­год­ня об­хо­дят­ся очень до­ро­го. «В рам­ках собст­вен­ной куль­ту­ры соз­дает­ся проч­ная ил­лю­зия свое­го ви­де­ния ми­ра, об­ра­за жиз­ни, мен­та­ли­те­та и т.п. как единст­вен­но воз­мож­но­го и, глав­ное, единст­вен­но прием­ле­мо­го. Стран­ным об­ра­зом по­дав­ляю­щее боль­шинст­во лю­дей не осоз­нает се­бя в ка­чест­ве про­дук­та своей куль­ту­ры да­же в тех ред­ких слу­чаях, ког­да они по­ни­мают, что по­ве­де­ние предста­ви­те­лей дру­гих куль­тур оп­ре­де­ляет­ся их иной куль­ту­рой. Толь­ко вый­дя за рам­ки своей куль­ту­ры, то есть столк­нув­шись с иным ми­ро­возз­ре­нием, ми­роо­щу­ще­нием и т.п., мож­но по­нять спе­ци­фи­ку свое­го об­щест­вен­но­го соз­на­ния, мож­но «уви­деть» раз­ли­чие или конф­ликт куль­тур», – ука­зы­вает ав­то­ри­тет­ный зна­ток проб­ле­мы С.Г.Тер-Ми­на­со­ва. Гло­баль­ной за­да­чей че­ло­ве­чес­кой куль­ту­ры се­год­ня мож­но счи­тать соз­да­ние об­щест­ва, в ко­то­ром бы не ни­ве­ли­ро­ва­лись или от­тор­га­лись, а взаи­моо­бо­га­ща­лись состав­ляю­щие его на­цио­наль­ные куль­тур­ные систе­мы. Но что­бы оце­нить чу­жое, необ­хо­ди­мо хо­ро­шее и, глав­ное, ос­мыс­лен­ное зна­комст­во с кон­цеп­тос­фе­рой дан­ной куль­ту­ры.

Од­ним из сгуст­ков на­цио­наль­ной кар­ти­ны ми­ра и на­цио­наль­но­го мен­та­ли­те­та, не­сом­нен­но, яв­ляет­ся фольк­лор. Не ме­нее не­сом­нен­но, что из всех его жан­ров наи­боль­ший ин­те­рес для ши­ро­ко­го чи­та­те­ля, как свое­го, так и иноя­зыч­но­го и, сле­до­ва­тель­но, ино­куль­тур­но­го, представ­ляет сказ­ка – за­ни­ма­тель­ный и муд­рый сплав об­ще­че­ло­ве­чес­ко­го и на­цио­наль­но­го.

Ре­конст­руи­ро­ва­ние восп­рия­тия ми­ра в ар­мянс­кой сказ­ке в срав­не­нии с иной на­цио­наль­ной кар­ти­ной ми­ра (нап­ри­мер, рус­ской) поз­во­ляет под­черк­нуть и на­цио­наль­ную спе­ци­фи­ку, выяв­ляе­мую имен­но при со­постав­ле­нии. Для не­боль­шой Ар­ме­нии с боль­шой и все расту­щей диас­по­рой представ­ляет­ся так­же прак­ти­чес­ки важ­ным, как выг­ля­дят стра­на и на­род в зер­ка­ле сказ­ки, ко­то­рая мо­жет иметь, при над­ле­жа­щем обес­пе­че­нии, боль­шую и доб­ро­же­ла­тель­ную ау­ди­то­рию всех воз­растов.

Ведь сказ­ки лю­бят все и лю­би­ли всег­да. Во вся­ком слу­чае, в Ки­тае их да­же за­пи­сы­вать на­ча­ли при­мер­но че­ты­ре с по­ло­ви­ной ты­ся­чи лет на­зад. Ко­неч­но, за нес­коль­ко ты­ся­че­ле­тий мно­гое из­ме­ни­лось: сна­ча­ла сказ­ки де­ми­фо­ло­ги­зи­ро­ва­лись и де­сак­ра­ли­зи­ро­ва­лись (ска­жем, жи­вот­ные ска­зок ут­ра­ти­ли то­тем­ный ха­рак­тер), по­том их на­ча­ли со­би­рать и за­пи­сы­вать, на­ча­ли об­ра­ба­ты­вать, а се­год­ня луч­шие сказ­ки, клас­си­ка жан­ра, жи­вут уже на стра­ни­цах книг и не ска­зы­вают­ся, а чи­тают­ся. Бла­го­да­ря пе­ре­во­дам прео­до­лен язы­ко­вой барьер, и на­ро­ды ста­ли об­ме­ни­вать­ся сказ­ка­ми. Не­ко­то­рые сказ­ки из­ме­ни­ли и ад­ре­са­та. В древ­ности у мно­гих на­ро­дов они расс­ка­зы­ва­лись не толь­ко в оп­ре­де­лен­ное вре­мя го­да и да­же су­ток, но и оп­ре­де­лен­но­му кон­тин­ген­ту слу­ша­те­лей, в чис­ло ко­то­рых да­ле­ко не сра­зу бы­ли до­пу­ще­ны жен­щи­ны и де­ти. Се­год­ня же мно­гие сказ­ки ста­ли по преи­му­щест­ву детс­ки­ми. На­ко­нец, сказ­ки об­ре­ли зри­мый об­лик в ки­но, осо­бен­но в муль­тип­ли­ка­ции, а зри­тель­ный об­раз об­ла­дает осо­бой си­лой и за­по­ми­нает­ся на­дол­го, по­пут­но по­мо­гая прео­до­леть и куль­тур­ный барьер.

Бу­ду­чи зна­ко­мы­ми всем с детст­ва, на­род­ные сказ­ки ста­но­вят­ся так на­зы­вае­мы­ми пре­це­дент­ны­ми текста­ми дан­ной куль­ту­ры, ее зо­ло­тым меж­по­ко­лен­ным фон­дом на­ря­ду с ми­фо­ло­гией и клас­си­кой ли­те­ра­ту­ры и дру­гих ис­кусств, фор­ми­руя фо­но­вые зна­ния че­ло­ве­ка, соз­да­вая столь нуж­ную ему как су­щест­ву со­циаль­но­му соп­ри­част­ность к той или иной на­цио­наль­ной и куль­тур­ной общ­ности. Об­ра­зы ска­зок, си­туа­ции, прис­каз­ки и кон­цов­ки, мет­кие сло­веч­ки, да­же са­ми наз­ва­ния не­ред­ко ста­но­вят­ся кры­ла­ты­ми, в свою оче­редь ра­бо­тая на уси­ле­ние это­го объе­ди­няю­ще­го чувст­ва.

Сказ­ки раз­ных на­ро­дов имеют чер­ты и сходст­ва, и раз­ли­чия. Сходст­во ка­сает­ся, преж­де все­го, са­мой уста­нов­ки на чу­до или хо­тя бы чу­дес­ное до­пу­ще­ние (в бы­то­вой сказ­ке), нравст­вен­ных идеа­лов и уро­ков («Сказ­ка ложь, да в ней на­мек»), ос­нов­ных конф­лик­тов, как пра­ви­ло, со­циаль­ных, хо­тя не­ред­ко высту­паю­щих в фор­ме внут­ри­се­мей­ных от­но­ше­ний (млад­ший сын и его стар­шие братья, ма­че­ха и пад­че­ри­ца) и их раз­ре­ше­ния (доб­ро всег­да по­беж­дает зло). Есть и так на­зы­вае­мые бро­дя­чие сю­же­ты, ко­то­рые схо­жи меж­ду со­бой и встре­чают­ся у раз­ных на­ро­дов. О при­чи­нах их появ­ле­ния в нау­ке до сих пор нет еди­но­го мне­ния, од­на­ко чи­та­те­лю важ­ны не они, а текст. Но и он не мо­жет не за­ме­тить не толь­ко единст­ва прин­ци­пиаль­ных уста­но­вок,но и дейст­ви­тель­ной схо­жести не­ко­то­рых сю­же­тов (кста­ти, по­то­му, что хо­ро­шо знает собст­вен­ные сказ­ки). Од­на­ко ес­ли сю­же­ты по­рою и схо­жи, то их «ас­сор­ти­мент» и,тем бо­лее, сцеп­ле­ние мо­ти­вов мо­гут очень раз­ли­чать­ся. Так, подс­чи­та­но, что об­щее ко­ли­чест­во сю­же­тов в ук­раинс­ком фольк­ло­ре поч­ти вдвое боль­ше, чем в за­пад­ноев­ро­пейс­ком и втрое – чем в русс­ком. У каж­до­го на­ро­да есть так­же на­бор из­люб­лен­ных сю­же­тов, и эти на­бо­ры то­же от­ли­чают­ся. Ска­жем, сю­же­ты о Фи­нисте Яс­ном со­ко­ле или Ива­не-ца­ре­ви­че и се­ром вол­ке – да­же не просто лю­би­мые, а зна­ко­вые для русс­кой ли­те­ра­ту­ры и ис­кусст­ва в це­лом. Об ар­мянс­ком фольк­ло­ре то­го же не ска­жешь, но сход­ные мо­ти­вы встре­чают­ся, и не раз. Возь­мем, к при­ме­ру, не­боль­шую сказ­ку «Не­веста род­ни­ка». На­ча­ло ее на­по­ми­нает бро­дя­чий сю­жет о злом вол­шеб­ни­ке, ко­то­рый с сог­ла­сия ро­ди­те­лей за­би­рает юно­шу в уче­ни­ки, но ре­мес­ло ока­зы­вает­ся ис­кусст­вом вол­шеб­ных прев­ра­ще­ний (та­ко­ва, нап­ри­мер, сказ­ка «Во­дя­ной Охай»). Од­на­ко на этот раз ста­рик из род­ни­ка не бе­рет в уче­ни­ки, а по­хи­щает, при­чем­не юно­шу, а де­вуш­ку, пред­ва­ри­тель­но усы­пив бди­тель­ность ма­те­ри обе­ща­нием дать де­вуш­ке но­вое платье, ко­то­рое мать за­бы­ла ку­пить (то­же зна­ко­мый мо­тив). Обыч­но по­хи­щен­ных преста­ре­лым зло­деем или чу­ди­щем де­ву­шек спа­сает за­тем­ по­ло­жи­тель­ный ге­рой. Но де­вуш­ка ста­ла же­ной не са­мо­го вол­шеб­ни­ка, а его сы­на, и до­воль­на своей судь­бой (за­ме­тим, что по­хи­ще­ние не­весты ку­да бо­лее ха­рак­тер­но не толь­ко для сказ­ки, но и для реаль­ности Восто­ка). И ког­да че­рез па­ру ме­ся­цев мать при­хо­дит к род­ни­ку в на­деж­де уз­нать хоть что-ни­будь о до­че­ри, ту без опас­ки от­пус­кают по­гостить, зная, что она вер­нет­ся: узы бра­ка для нее свя­ты. Каж­до­му ар­мя­ни­ну по­нят­но, кро­ме то­го, что тем са­мым про­дол­жает­ся вы­пол­не­ние брач­ных ри­туа­лов: по на­цио­наль­ной тра­ди­ции пос­ле то­го, как не­весту увез­ли из от­че­го до­ма, мать ее не ви­дит и на празд­ни­ке в до­ме же­ни­ха не при­сутст­вует (сей­час эта тра­ди­ция от­ми­рает). За­то че­рез не­ко­то­рое вре­мя мо­ло­дая же­на в соп­ро­вож­де­нии му­жа впер­вые по­се­щает ро­ди­тель­ский дом и гостит там (без му­жа) оп­ре­де­лен­ный по взаим­но­му сог­ла­сию срок, пос­ле че­го муж сно­ва за­би­рает ее, на этот раз­на­сов­сем. Этот обы­чай на­зы­вает­ся «дарц», то есть возв­ра­ще­ние. На­ша ге­рои­ня с сог­ла­сия ма­те­ри но­чует в от­дель­ной ком­на­те, и муж по но­чам при­ле­тает к ней в об­ра­зе ку­ро­пат­ки – это уже мо­тив Фи­ниста Яс­на Со­ко­ла, хо­тя конк­ре­ти­ка об­ра­за дру­гая, и муж-ку­ро­пат­ка для русс­кой мен­таль­ности ока­зал­ся бы ли­шен ге­рои­чес­ко­го орео­ла, да и не­воз­мо­жен уже по чисто язы­ко­вым при­чи­нам (ку­ро­пат­ка – женс­ко­го ро­да),– по­ка за­вист­ли­вые сест­ры не по­пы­та­лись из­вести его, как и Фи­ниста. Но ес­ли Фи­нист просто по­ки­нул свою ко­вар­ную, как он счи­тал, воз­люб­лен­ную, и ей приш­лось дол­го ра­зыс­ки­вать его, пре­тер­пев мно­го ис­пы­та­ний, то в ар­мянс­кой сказ­ке ге­рои­ню по при­ка­зу му­жа каз­нят без су­да и следст­вия, сбро­сив из под­не­бесья в пес­ки пусты­ни. Чу­дом остав­шись жи­ва, она чу­дом же (подс­лу­шав раз­го­вор пос­вя­щен­ных – то­же из­вест­ный мо­тив) уз­нает сек­рет сна­добья, ис­це­ляю­ще­го брит­вен­ные ра­ны: мо­ло­ко жен­щи­ны, ро­див­шей маль­чи­ка (яр­кое сви­де­тельст­во как прио­ри­те­та муж­чи­ны в восточ­ном об­щест­ве, так и важ­ной ро­ли в на­цио­наль­ной кар­ти­не ми­ра ма­те­ринс­ко­го мо­ло­ка, с ко­то­рым свя­за­но так­же не­ма­ло бла­го­по­же­ла­ний) и вы­су­шен­ная кровь мо­ло­дой жен­щи­ны. Ис­це­ляя му­жа под ви­дом зна­хар­ки, она ис­ку­пает не­воль­ную ви­ну своей кровью, и все кон­чает­ся хо­ро­шо. Так в од­ной сказ­ке сов­ме­щают­ся нес­коль­ко мо­ти­вов, по­рознь уже зна­ко­мых чи­та­те­лю, но в сум­ме они дают ори­ги­наль­ный, не встре­чав­ший­ся ра­нее сю­жет со своим на­цио­наль­ным ли­цом.

Раз­ли­чают­ся, естест­вен­но, и конк­рет­ные фор­мы на­цио­наль­но­го бы­тия. Преж­де все­го, это сре­да оби­та­ния: ланд­шафт, фло­ра и фау­на, эт­ног­ра­фи­чес­ки-пред­мет­ный мир (пи­ща, ут­варь, одеж­да, жилье, транс­порт и т.д.), ис­кусст­во и куль­ту­ра (му­зы­ка, тан­цы, му­зы­каль­ные инст­ру­мен­ты и ис­пол­ни­те­ли), празд­ни­ки, обы­чаи и мно­гое дру­гое.Ра­зу­меет­ся, как и в фольк­ло­ре лю­бо­го на­ро­да, весь «рек­ви­зит» но­сит по преи­му­щест­ву просто­на­род­ный ха­рак­тер, от­ра­жая ук­лад соз­да­те­лей сказ­ки. Так, чу­же­зем­ный по­сол, по­лу­чив от­вет ца­ря, «на­дел свои т­ре­хи и ушел». Дру­ги­ми сло­ва­ми, вхо­дя в па­рад­ное по­ме­ще­ние, он ра­зу­вал­ся, как при­ня­то бы­ло в крестьянс­ком оби­хо­де, да и са­ми тре­хи – это су­гу­бо просто­на­род­ная обувь ти­па лап­тей, толь­ко из сы­ро­мят­ной ко­жи, не слиш­ком по­до­баю­щая пос­лу. Или в царс­ком двор­це вдруг об­на­ру­жи­вает­ся «ер­дик» – ды­мо­вое и све­то­вое от­верстие в зем­ля­ной кров­ле крестьянс­ко­го до­ма. Од­на­ко иног­да эти де­та­ли выс­ве­чи­вают и са­мую суть на­род­но­го бы­тия. Ка­за­лось бы, что мо­жет быть обыч­нее, чем обыч­ный ка­мень? Но и он, воп­ре­ки фольк­лор­ным же ут­верж­де­ниям («ка­мень бы по­ве­дал – язы­ка Бог не дал») мо­жет по­ве­дать вни­ма­тель­но­му чи­та­те­лю о мно­гом. Ес­ли иск­лю­чить дра­го­цен­ные и вол­шеб­ные кам­ни, ко­то­рые есть в сказ­ках мно­гих на­ро­дов, то он нас­чи­ты­вает (по ука­за­те­лю С.Гул­ла­кян) бо­лее 100 предъяв­ле­ний толь­ко в вол­шеб­ных сказ­ках Ар­ме­нии, в то вре­мя как в рам­ках трех­том­но­го соб­ра­ния русс­ких ска­зок А.Афа­насье­ва­ вооб­ще встре­чает­ся все­го 14 раз. Это и по­нят­но: са­ми ар­мя­не, на­зы­ваю­щие свою ро­ди­ну Айастан, да­ли ей пре­дель­но ем­кую ха­рак­те­ристи­ку: «Айастан-Ка­растан», т.е. Ар­ме­ния – стра­на кам­ня (кам­ней). По­ка­за­тель­на в этом смыс­ле сказ­ка «Царь, по­за­рив­ший­ся на свою не­вест­ку». На­чи­нает­ся она сов­сем как «Ца­рев­на-ля­гуш­ка», од­на­ко стре­ла млад­ше­го сы­на по­па­ла не в бо­ло­то (в Ар­ме­нии его на­до еще поис­кать), а в ска­лу и раз­би­лась о нее. Даль­ше все ина­че: ца­ре­вич горь­ко зап­ла­кал о своей судь­бе, и ка­мень рассту­пил­ся, впустив его в пе­ще­ру ста­ру­хи-вол­шеб­ни­цы, а та от­да­ла за не­го свою дочь. Од­на­ко царь вос­пы­лал не­достой­ной страстью к кра­са­ви­це-не­вест­ке, и это уби­ло ца­ри­цу. В под­тексте воз­ни­кает те­ма и раз­би­то­го серд­ца, и ка­мен­но­го серд­ца, бо­лее глу­хо­го к чу­жим стра­да­ниям, чем да­же ка­мень. Что­бы по­гу­бить сы­на, царь отп­рав­ляет его с по­ру­че­нием к по­кой­ной ма­те­ри, т.е. во всех смыс­лах – на тот свет (то­же из­вест­ный мо­тив). Все-та­ки вер­нув­шись бла­го­по­луч­но до­мой, ца­ре­вич на­хо­дит от­ца ока­ме­нев­шим: сбы­лось прок­ля­тие ца­ри­цы, ска­зав­шей сы­ну: «И те­бя ре­шил из­вести этот ка­мень?» Как ви­дим, ка­мень про­хо­дит сквоз­ной те­мой че­рез всю сказ­ку, сов­сем как в жиз­ни, где са­мо при­ме­не­ние кам­ня бы­ва­ло по­рою весь­ма спе­ци­фич­но для русс­кой кар­ти­ны ми­ра. Ска­жем, у во­рот до­ма, где бы­ла де­вуш­ка на вы­данье, в ста­ри­ну ста­ви­ли боль­шой ка­мень, свое­го ро­да ка­мен­ный стул или скамью – хна­ма­кар, то есть «ка­мень для сва­тов»; че­ло­век, сев­ший на этот ка­мень, без слов опо­ве­щал о це­ли свое­го при­хо­да (в сказ­ках хна­ма­кар встре­чает­ся доста­точ­но часто). Ка­мень вооб­ще за­ни­мает важ­ное место в ар­мянс­кой кар­ти­не ми­ра. Не слу­чай­но о тяж­ком тру­де, до­бы­ва­нии хле­ба в по­те ли­ца ар­мя­не го­во­рят «вы­жи­мать хлеб из кам­ня». Из этих бесп­лод­ных кам­ней, под па­ля­щим солн­цем и в от­сутст­вие во­ды ар­мя­нин до­бы­вал се­бе про­пи­та­ние, преоб­ра­жая ка­мень. И зем­ля воз­наг­раж­да­ла за тяж­кий труд: сре­ди пло­дов и ягод мы встре­чаем в ар­мянс­кой сказ­ке не толь­ко яб­ло­ки (очень часто), гру­ши, ма­ли­ну, об­щие с русс­кой сказ­кой, но и аб­ри­ко­сы, ви­ног­рад (так­же изюм), гра­нат, ин­жир, каш­та­ны, мин­даль, хур­му как плод од­нои­мен­но­го де­ре­ва. На­ря­ду с яб­ло­ка­ми бесс­мер­тия в сказ­ках упо­ми­нает­ся и ар­буз бесс­мер­тия: их сте­ре­гут не ха­рак­тер­ные для русс­ко­го фольк­ло­ра дэ­вы (злые ду­хи-ве­ли­ка­ны).Кста­ти го­во­ря, ар­мянс­кое сло­во «бесс­мерт­ный»оз­на­чает так­же «жи­ви­тель­ный, жи­вот­вор­ный, жи­вот­во­ря­щий» (так, оп­ре­де­ляют­ся, нап­ри­мер, зна­ме­ни­тые ми­не­раль­ные во­ды Ар­ме­нии), так что в пе­ре­во­де ско­рее сле­до­ва­ло бы, ду­мает­ся,го­во­рить о жи­вой во­де и мо­ло­диль­ных яб­ло­ках: как и в русс­кой сказ­ке, они возв­ра­щают мо­ло­дость и здо­ровье, но не да­руют собст­вен­но бесс­мер­тия: для это­го на­до веч­но под­пи­ты­вать се­бя эти­ми средст­ва­ми, пе­ре­шед­ши­ми в сказ­ку из ми­фов (бо­ги Гре­ции, нап­ри­мер, постоян­но ис­поль­зо­ва­ли амб­ро­зию и как пи­щу, и как бла­го­вон­ное при­ти­ра­ние, и пи­ли нек­тар, а бо­ги Ин­дии – ам­ри­ту).

Доста­точ­но спе­ци­фич­на и фау­на вол­шеб­ных ска­зок: кро­ме при­выч­ных для русс­кой сказ­ки вол­ка, мед­ве­дя, ли­сы, зай­ца или ежа чи­та­тель встре­тит в них при­выч­ных уже для Ар­ме­нии джей­ра­на (ан­ти­ло­пу из ро­да га­зе­лей), ко­су­лю, лань, ма­ра­ла, ку­да ме­нее при­выч­ных для се­год­няш­ней Ар­ме­нии обезья­ну и тиг­ра и да­же сов­сем эк­зо­ти­чес­ко­го для Ар­ме­нии сло­на: в сказ­ке «Сын охот­ни­ка» сре­ди труд­но­вы­пол­ни­мых за­да­ний есть и та­кое: до­быть сло­но­вую кость, при­чем столь­ко, что­бы царь пост­роил из нее дво­рец. А па­сут­ся сло­ны, яко­бы, на скло­нах го­ры Ара­гац, впол­не реаль­ной го­ры (4090 м.) не так да­ле­ко от Ере­ва­на. Но сло­ны в Ар­ме­нии ни­ког­да не во­ди­лись, хо­тя о сло­но­вой кости и ее до­ро­го­виз­не бы­ло из­вест­но, пусть по­нас­лыш­ке, и простым лю­дям (Ар­ме­ния изд­рев­ле на­хо­ди­лась на пе­рек­рест­ке тор­го­вых пу­тей), и поэ­то­му сказ­ка по­ни­мает вы­ра­же­ние бук­валь­но, то есть как кости сло­нов (а не бив­ни), что и реа­ли­зует­ся в сю­же­те. В бы­то­вой сказ­ке кар­ти­на, естест­вен­но, ку­да бли­же и к реаль­ности, и к ук­ла­ду со­се­дей; ска­жем, до­маш­ние жи­вот­ные при­мер­но те же, за иск­лю­че­нием, раз­ве что, ос­ла, вер­но­го, вы­нос­ли­во­го и неп­ри­хот­ли­во­го спут­ни­ка ар­мянс­ко­го крестья­ни­на, и от­части верб­лю­да. Вол­шеб­ная ­же сказ­ка осо­бен­но ин­те­рес­на тем, что на­цио­наль­ное бы­тие от­ра­же­но в ней в фан­тасти­чес­ки преоб­ра­жен­ном ми­ре, но и он ока­зы­вает­ся во мно­гом мо­ти­ви­ро­ван своей кон­цеп­тос­фе­рой. Так, чрез­вы­чай­но частот­ной в русс­ких сказ­ках яв­ляет­ся пер­со­ни­фи­ка­ция зла в об­ра­зе Змея (Змей Го­ры­ныч, позд­нее Ту­га­рин Змей и др.). В ар­мянс­кой сказ­ке эту функ­цию частич­но вы­пол­няют об­ще­восточ­ные по расп­рост­ра­нен­ности­ дэ­вы, жи­ву­щие в го­рах, в пе­ще­рах, в глу­бо­ких и тем­ных ущельях, в пусты­нях; их нет в русс­кой сказ­ке, как нет и мест их оби­та­ния. За­то в восточ­но­сла­вянс­ких ми­фо­ло­гии и фольк­ло­ре важ­ное место за­ни­мает ле­ший – хо­зяин над все­ми де­ревья­ми и зве­ря­ми, с ко­то­рым на­до уметь ла­дить. В ар­мянс­ком фольк­ло­ре хо­зяи­на ле­са нет, а вот у бли­жай­ших со­се­дей, гру­зин, при­ро­да и ланд­шафт по­ро­ди­ли близ­кий об­раз бо­ги­ни Да­ли, пок­ро­ви­тель­ни­цы ди­ких жи­вот­ных, на­по­ми­наю­щей так­же об ан­тич­ных Ар­те­ми­де и Диа­не.

Из ант­ро­по­морф­ных чу­дищ наи­бо­лее частот­на в русс­кой сказ­ке Ба­ба-Яга, в свою оче­редь, от­сутст­вую­щая в ар­мянс­ком фольк­ло­ре: в ка­ме­нистой Ар­ме­нии спе­ци­фи­чес­ки лес­ная кол­дунья, как и ее ат­ри­бу­ты (нап­ри­мер, из­буш­ка на курьих нож­ках)не функ­цио­наль­ны, и в восточ­ных сказ­ках, в том чис­ле и ар­мянс­ких, сход­ную функ­цию вы­пол­няет часто мать дэ­ва. Как и Ба­ба-Яга, она мо­жет не толь­ко вре­дить, но иног­да и по­мо­гать. За­то очень часто­тен в ар­мянс­кой с­каз­ке, как и в эпо­се, об­раз умуд­рен­ной (в вол­шеб­ной сказ­ке по­рою – сверхъестест­вен­ной) ста­ру­хи, ко­то­рая мо­жет наг­ра­дить, а мо­жет и нав­ре­дить. Осо­бым влия­нием и ува­же­нием от­ме­че­на при этом мать сы­но­вей, что так­же от­ра­жает восточ­ный мен­та­ли­тет.

Од­на­ко не­ред­ко в функ­ции ан­та­го­ниста ге­роя высту­пает в ар­мянс­кой сказ­ке ви­шап – ги­гантс­кий змей-удав. Нап­ра­ши­вает­ся пря­мая па­рал­лель с русс­ким Змеем. Од­на­ко русс­кий Змей – это ог­не­ды­ша­щий кры­ла­тый дра­кон, и бе­зот­но­си­тель­но к ми­фо­поэ­ти­чес­ким исто­кам пер­со­на­жа нель­зя не ви­деть, что он оли­цет­во­ряет са­мые страш­ные опас­ности, уг­ро­жав­шие тра­ди­цион­но­му русс­ко­му ук­ла­ду: огонь мог за счи­тан­ные ми­ну­ты унич­то­жить де­ре­вян­ную де­рев­ню или да­же го­род, что для ка­мен­но­го или гли­но­бит­но­го ар­мянс­ко­го по­се­ле­ния да­ле­ко не так фа­таль­но.

При этом Змей Го­ры­ныч ска­зок или Со­ло­вей-раз­бой­ник бы­лин (че­ло­век-чу­до­ви­ще), как пра­ви­ло, пе­ре­ре­зают ком­му­ни­ка­цию, на­ру­шая сво­бо­ду пе­ред­ви­же­ния (как древ­нег­ре­чес­кий Сфинкс), преж­де все­го, по нап­рав­ле­нию к го­ро­ду как цент­ру упо­ря­до­чен­но­го Кос­мо­са, высту­пая са­ми как прояв­ле­ния Хао­са. На­ру­шает­ся и сво­бо­да тор­гов­ли, столь важ­ная для боль­шой рав­нин­ной стра­ны. Поэ­то­му встре­ча и неиз­беж­ный пое­ди­нок с чу­до­ви­щем не­ред­ко проис­хо­дят на мосту, ко­то­рый в стра­не, изо­би­лую­щей ре­ка­ми, при всех своих ми­фо­поэ­ти­чес­ких ха­рак­те­ристи­ках, есть, бе­зус­лов­но, и средст­во ком­му­ни­ка­ции. Ар­мянс­ко­му же ви­ша­пу, из­веч­но­му хра­ни­те­лю вод в ми­фо­ло­гии, не бы­ло на­доб­ности быст­ро прео­до­ле­вать боль­шие расстоя­ния (хо­тя он мо­жет и ле­тать): в дав­ние вре­ме­на ар­мянс­кие по­се­ле­ния обыч­но на­хо­ди­лись в до­ли­не меж­ду гор, доста­точ­но изо­ли­ро­ван­но от дру­гой до­ли­ны, и бы­ли, в своих пре­де­лах, в це­лом са­мо­доста­точ­ны. Поэ­то­му ви­ша­пу на­до лишь доб­рать­ся из бли­жай­шей пе­ще­ры до источ­ни­ка или до­ро­ги к не­му в го­рах и, так ска­зать, пе­рек­рыть во­до­снаб­же­ние: во­да на Восто­ке – это жизнь, и лю­бое по­се­ле­ние, не при­няв­шее тра­ди­цион­ных ус­ло­вий чу­до­ви­ща, ав­то­ма­ти­чес­ки прев­ра­щает­ся в ре­ри­ховс­кий «Град об­ре­чен­ный».

То же мож­но ска­зать и о вол­шеб­ных по­мощ­ни­ках. Мед­ведь, хо­зяин русс­ко­го ле­са, за­ни­маю­щий, как и сам лес, ог­ром­ное место в русс­ких сказ­ках, в ар­мянс­ких встре­чает­ся ред­ко и глав­ным об­ра­зом как оли­цет­во­ре­ние гру­бой си­лы. Волк – са­мое ум­ное жи­вот­ное русс­кой рав­ни­ны, быст­ро про­бе­гаю­щее боль­шие расстоя­ния так­же и в ле­су,– в гор­ной стра­не хо­тя и су­щест­вует в жиз­ни, для фольк­ло­ра не­функ­цио­на­лен, как и спе­ци­фи­чес­ки-лес­ная кол­дунья Ба­ба-Яга, а его роль как «средст­ва пе­ред­ви­же­ния» впол­не естест­вен­но пе­ре­хо­дит к пти­це, для ко­то­рой го­ры не по­ме­ха. Пти­ца за­ни­мает чрез­вы­чай­но частот­ную по­зи­цию в ар­мянс­кой сказ­ке: толь­ко в вол­шеб­ной за­фик­си­ро­ва­на 183 ра­за, а ес­ли учесть и птен­цов, сооб­щаю­щих ма­те­ри о бла­го­родст­ве ге­роя, то бо­лее чем в 200.Ко­неч­но, пти­ца об­ла­дает так­же мощ­ным ми­фо­поэ­ти­чес­ким по­тен­циа­лом, од­на­ко остает­ся фак­том, что в русс­кой сказ­ке она фи­гу­ри­рует толь­ко в 26 сказ­ках все­го трех­том­ни­ка А.Афа­насье­ва, при­чем как «средст­во пе­ред­ви­же­ния» все­го 4 ра­за и толь­ко как средст­во пе­ре­но­са из ми­ра в мир или (один слу­чай) в не­мыс­ли­мую даль, за мо­ре, за го­ри­зонт, то есть в сущ­ности, то­же в иной мир.

Доста­точ­но спе­ци­фич­ны и по­ка­за­тель­ны иног­да и са­ми чу­де­са. Так, для русс­кой сказ­ки не ха­рак­тер­но же­ла­ние де­вуш­ки стать муж­чи­ной, в ар­мянс­кой же, бо­лее близ­кой в этом к Восто­ку, оно встре­чает­ся не раз и осу­ществ­ляет­ся по­рой доста­точ­но эк­зо­ти­чес­ки­ми спо­со­ба­ми (за­фик­си­ро­ван­ны­ми и в ука­за­те­ле С.Гул­ла­кян). Встре­чает­ся эта те­ма и в доста­точ­но скром­ном по объе­му кор­пу­се пе­ре­ве­ден­ных на русс­кий ска­зок (их ку­да мень­ше 100, в то вре­мя как на ар­мянс­ком се­год­ня соб­ра­но у­же 15 то­мов): и вот в сказ­ке, ко­то­рая так и на­зы­вает­ся «Прев­ра­щен­ная в муж­чи­ну», мать дэ­вов прок­ли­нает дерз­ко­го смель­ча­ка, ко­то­ро­го не ус­пе­ла да­же рас­смот­реть, по­же­лав ему пе­ре­ме­нить пол. Для муж­чи­ны (а она, естест­вен­но, по­ла­гает, что смель­чак имен­но муж­чи­на) спо­кон ве­ку не бы­ло на Восто­ке ни­че­го ужас­нее. Но в сказ­ке это как раз де­вуш­ка, во­лею су­деб став­шая царс­ким зя­тем. Уз­нав прав­ду, царь с ца­ри­цей, что­бы из­ба­вить­ся от «зя­тя», по­сы­лают де­вуш­ку с не­вы­пол­ни­мы­ми по­ру­че­ния­ми, ко­то­рые она и вы­пол­няет не ху­же ге­роя-муж­чи­ны. Так что сбыв­шее­ся прок­ля­тие обо­ра­чи­вает­ся всеоб­щей ра­достью, и ца­рев­на об­ре­тает му­жа, а ее ро­ди­те­ли – на­деж­ду на нас­лед­ни­ка. На Восто­ке да­же есть по­ве­рие, что ес­ли прой­ти под ра­ду­гой, мож­но пе­ре­ме­нить пол. Од­на­ко жаж­ду­щи­ми это­го в фольк­ло­ре всег­да ока­зы­ва­лись толь­ко жен­щи­ны, что убе­ди­тель­но сви­де­тельст­вует о ген­дер­ной диск­ри­ми­на­ции и в пат­риар­халь­ном об­щест­ве, и в семье как его ячей­ке. Ин­те­рес­но, что судь­бо­нос­ное чу­до вол­шеб­ной сказ­ки не без лу­ка­во­го юмо­ра обыг­ры­вает­ся в бы­то­вой: в сказ­ке «Дя­дюш­ка и пле­мян­ник» юно­ша, вы­нуж­ден­но пе­рео­де­тый не­вестой, при­шел­ся по серд­цу бу­ду­щей зо­лов­ке, а она ему. Зо­лов­ка не знает, что пе­ред ней муж­чи­на, за­то хо­ро­шо знает, что «не­весту» вы­дают за ее бра­та на­силь­но, да и ее, ско­рее все­го, ждет та же участь. И поэ­то­му ког­да­ не­бо, яко­бы вняв моль­бам, «прев­ра­ти­ло» не­весту в муж­чи­ну, мо­ло­дая па­ра взя­ла свою судь­бу в свои ру­ки и спас­лась бегст­вом. По­ка­за­тель­на кон­цов­ка: «Жи­ли с честью и умер­ли с честью»– сказ­ка бег­ле­цов от­нюдь не осуж­дает.

Та­ким об­ра­зом, при всей ка­жу­щей­ся неп­ри­тя­за­тель­ности на­род­ной сказ­ки, это, дейст­ви­тель­но, исто­ри­чес­кая эн­цик­ло­пе­дия жиз­ни дан­но­го на­ро­да (и не толь­ко ма­те­риаль­ной), стоит толь­ко в нее вчи­тать­ся. Ска­жем, в той же «Не­весте род­ни­ка» ни ге­рои­ню, ни ска­зи­те­лей не сму­щает ее брак с вол­шеб­ни­ком, по­томст­вен­ным, мож­но ска­зать, ду­хом род­ни­ка (вспом­ним гре­чес­кую ми­фо­ло­гию), что, стро­го го­во­ря, про­тив­но уста­нов­ле­ниям христианст­ва, расс­мат­ри­ваю­ще­го ду­хов как не­чистую си­лу. К то­му же брак яв­но не ос­вя­щен цер­ковью, од­на­ко обе сто­ро­ны счи­тают его за­кон­ным, и мать де­вуш­ки неу­кос­ни­тель­но име­нует­ся те­щей, а она са­ма – же­ной. Од­на­ко од­нов­ре­мен­но под­чер­ки­вает­ся, что ге­рои­ня – ве­рую­щая христиан­ка; это сле­дует не толь­ко из ее моль­бы к Бо­гу (ус­лы­шан­ной): «Гос­по­ди, дай мне ис­ку­пить ви­ну свою!», но и из пред­шест­вую­ще­го ком­мен­та­рия расс­каз­чи­ка: муж-вол­шеб­ник при­ле­тает к ней каж­дую ночь, и «про­ща­лась с лю­би­мым она уже пе­ред ут­рен­ней мо­лит­вой». В сред­не­ве­ко­вой Ев­ро­пе за та­кое, меж­ду про­чим, сжи­га­ли на кост­ре. Но ар­мянс­кое христианст­во очень древ­нее: Ар­ме­ния бы­ла пер­вой в ми­ре стра­ной, еще в 301 го­ду при­няв­шей христианст­во как го­су­дарст­вен­ную ре­ли­гию. Бо­роть­ся с язы­чест­вом ар­мянс­кой церк­ви приш­лось в язы­чес­ком ок­ру­же­нии, и она муд­ро при­ня­ла в свое ло­но или хо­тя бы зак­ры­ла гла­за на то, что не смог­ла ис­ко­ре­нить в умах паст­вы. И по­рою обе эти сти­хии мир­но со­су­щест­вуют в соз­на­нии ар­мя­ни­на. Та­ков, нап­ри­мер, сох­ра­нив­ший­ся со вре­мен язы­чест­ва об­ряд жерт­воп­ри­но­ше­ния («ма­тах»), упо­мя­ну­тый, на­при­мер,в сказ­ке «Аза­ран Бл­бул», ко­то­рый су­щест­вует и по сей день, хо­тя ие­рар­хи и не ос­па­ри­вают, что церк­ви бо­лее по­до­ба­ла бы беск­ров­ная жерт­ва. Ту же гиб­кость и тер­пи­мость церк­ви мы ви­дим и в бы­то­вой сказ­ке «Дад-Бе­дад»: ког­да свя­щен­ни­ка спро­си­ли, по­че­му ге­рою в свое вре­мя да­ли та­кое нео­быч­ное имя, он от­ве­тил: «А это наш долг – да­вать мла­ден­цу та­кое имя, ка­кое отец и мать по­же­лают». Русс­кая цер­ковь бы­ла в этом смыс­ле ку­да ри­го­ристич­нее. На­до ска­зать, что ар­мя­не не зак­ры­ва­ли гла­за и на неб­ла­го­вид­ные поступ­ки не­достой­ных слу­жи­те­лей Божьих, и в сказ­ках, осо­бен­но бы­то­вых, мы не раз встре­чаем­ся с та­ки­ми сю­же­та­ми, часты­ми, впро­чем, и у дру­гих на­ро­дов. Од­на­ко ар­мян­ский на­род умел от­де­лять проступ­ки та­ких свя­щен­нос­лу­жи­те­лей (они, в кон­це кон­цов, все­го лишь лю­ди) от ре­ли­гии как Бо­жест­вен­но­го отк­ро­ве­ния, по­чи­та­ние ко­то­ро­го настоль­ко проч­но утвер­ди­лось в его ду­ше, что, ска­жем, в сказ­ке «Прев­ра­щен­ная в муж­чи­ну» сре­ди не­вы­пол­ни­мых за­да­ний фи­гу­ри­рует и та­кое: заб­рать у ма­те­ри дэ­вов по­хи­щен­ные ими ро­до­вые чет­ки ца­ря. Ка­за­лось бы, на что кол­дунье-ве­ли­кан­ше этот пред­мет ре­ли­гиоз­но­го оби­хо­да? Но она, по­хо­же, поль­зует­ся чет­ка­ми по наз­на­че­нию – каж­дый час они сры­вают­ся со стол­ба пря­мо ей на ла­донь. Да и ста­ру­ха-кол­дунья, наг­ра­див­шая де­ли­кат­ную и доб­рую Аре­ва­хат (имя ко­то­рой не­да­ром оз­на­чает «частич­ка солн­ца») и жесто­ко на­ка­зав­шая злую и гру­бую дочь ма­че­хи (сказ­ка «Аре­ва­хат и змее­ныш») на­путст­вует ге­рои­ню сло­ва­ми: «Сту­пай, доч­ка, Бог те­бе в по­мощь», что и прои­зош­ло в даль­ней­шем. Та­кая при­вер­жен­ность ве­ре имеет свое исто­ри­чес­кое объяс­не­ние: Ар­ме­ния, за­жа­тая в тис­ки меж­ду дву­мя сверх­дер­жа­ва­ми древ­ности, Ри­мом и Пер­сией, ра­но ут­ра­ти­ла го­су­дарст­вен­ность, и лишь две опо­ры – ре­ли­гия и язык – бы­ли га­ран­та­ми, что не прои­зой­дет ас­си­ми­ля­ции и ис­чез­но­ве­ния древ­не­го на­ро­да и его древ­ней куль­ту­ры. Поэ­то­му ма­ло най­дет­ся на Зем­ле на­ро­дов, дав­ших так мно­го му­че­ни­ков за ве­ру. Вооб­ще мно­го­ве­ко­вая исто­рия Ар­ме­нии изо­би­лует тра­ги­чес­ки­ми стра­ни­ца­ми все­на­род­ных бедст­вий, о ко­то­рых не сле­дует за­бы­вать, что­бы они не пов­то­ря­лись (в свое вре­мя Гит­лер, пла­ни­руя ге­но­цид ев­реев, ска­зал о ге­но­ци­де ар­мян 1915 го­да: «Кто те­перь пом­нит об ар­мянс­кой рез­не!»), и в 2015 го­ду ар­мя­не на­пом­ни­ли об этом ми­ру.

Од­на­ко прев­рат­ности судь­бы не ожесто­чи­ли ду­шу ар­мя­ни­на, и это то­же от­ра­зи­лось в сказ­ках: так, млад­ший брат, не­ма­ло пре­тер­пе­ваю­щий в сказ­ках по ви­не стар­ших братьев, ни­ког­да им не мстит, а, ска­жем, в сказ­ке «Со­би­ра­тель хво­роста» ге­рой, воп­ре­ки ус­ло­виям спо­ра, возв­ра­щает проиг­рав­ше­му обид­чи­ку – вооб­ще чу­жо­му ему че­ло­ве­ку – е­го же­ну и де­тей, то есть са­мое до­ро­гое, что есть у че­ло­ве­ка, хо­тя тот, один раз уже об­ма­ном ли­шив­ший его аб­со­лют­но все­го, и но­вый-то спор за­теял толь­ко за­тем, что­бы отоб­рать у ца­ря, став­ше­го его ста­ра­ния­ми ни­щим, и об­ре­тен­ных тем двух кра­са­виц-жен (обы­чай мно­го­женст­ва су­щест­во­вал в древ­ности у мно­гих на­ро­дов, в том чис­ле и на Ру­си, и в древ­ней Ар­ме­нии, что то­же от­ра­зи­лось в це­лом ря­де ска­зок). При­чи­ной конф­лик­та, как ви­дим, часто ста­но­вит­ся за­висть, и эта те­ма пов­то­ряет­ся не раз. Осо­бен­но же осуж­дают­ся раз­до­ры в семье и родст­ве (по­ка­за­тель­на в этом смыс­ле сказ­ка «Счастье оча­га»), что то­же по­нят­но: семья не­ред­ко ока­зы­ва­лась единст­вен­ной опо­рой ар­мя­ни­на во враж­деб­ном ок­ру­же­нии. Стоит об­ра­тить вни­ма­ние и на кон­цов­ки ска­зок: в них очень часто со­дер­жит­ся по­же­ла­ние бла­га слу­ша­те­лям: «Их же­ла­ния сбы­лись, пусть ис­пол­нят­ся и ва­ши». Дру­гая частот­ная кон­цов­ка – «С не­ба упа­ло три яб­ло­ка: од­но то­му, кто расс­ка­зы­вал, дру­гое – то­му, кто слу­шал, а третье – то­му, кто за­пом­нил», то есть изв­лек из сказ­ки урок. Ве­ра в уро­ки ум­но­го сло­ва и вооб­ще в си­лу сло­ва из­дав­на при­су­ща соз­на­нию ар­мя­ни­на: не слу­чай­но «Кни­гу скорб­ных пес­но­пе­ний» Гри­го­ра На­ре­ка­ци сто­ле­тия­ми вклю­ча­ли в при­да­ное и кла­ли под по­душ­ку боль­но­му для его ис­це­ле­ния, а во вре­мя пог­ро­мов бро­са­ли иму­щест­во, но спа­са­ли цер­ков­ные кни­ги. Ду­мает­ся, эти све­де­ния стоит сооб­щать ино­куль­тур­но­му чи­та­те­лю. Ког­да-то Н.Гу­ми­лев пи­сал: «Но за­бы­ли мы, что осиян­но / Толь­ко сло­во средь зем­ных тре­вог, / И в Еван­гелии от Иоан­на / Ска­за­но, что сло­во – это Бог». И сказ­ка на­по­ми­нает об этом свое­му ад­ре­са­ту. Собст­вен­но, на том и дер­жит­ся вся сказ­ка «Аре­ва­хат и змее­ныш»: в от­вет на оп­ро­мет­чи­вую прось­бу без­дет­но­го ца­ря пос­лать ему ре­бен­ка, пусть хоть змее­ны­ша, он и по­лу­чил имен­но то, что про­сил. Дочь ве­зи­ра приш­ла пос­мот­реть на змее­ны­ша, вы­рос­ше­го за не­де­лю в ви­ша­па, имен­но как на чу­до­ви­ще, и бы­ла им прог­ло­че­на, слу­ги то­же ви­дят в нем чу­до­ви­ще, боят­ся его и сле­дую­щую де­вуш­ку спус­кают че­рез ер­дик (мо­тив о де­вуш­ках, ко­то­рых скарм­ли­вают чу­до­ви­щу – бро­дя­чий и очень древ­ний, но и тут в ар­мянс­кой сказ­ке есть нюанс, ха­рак­тер­ный для чтя­ще­го родст­вен­ные свя­зи на­ро­да: что­бы свести зло к ми­ни­му­му, слу­ги ца­ря спе­циаль­но ищут та­кую де­вуш­ку, о ко­то­рой не­ко­му бу­дет пла­кать). Од­на­ко сол­неч­ная, свет­лая, как и ее имя, Аре­ва­хат, ви­дит в ви­ша­пе сы­на лю­дей и при­ветст­вует по­же­ла­нием доб­ра, об­ра­щен­ным к его че­ло­ве­чес­кой при­ро­де и обя­зы­ваю­ще­му проис­хож­де­нию: «Доб­рое ут­ро, царс­кий сын». К со­жа­ле­нию, в пе­ре­во­де ока­зы­вает­ся не­сколь­ко сма­зан иду­щий от древ­ней­шей ми­фо­ло­гии под­текст: в ори­ги­на­ле она го­во­рит «բարի լոյս». Это ут­рен­нее при­ветст­вие бук­валь­но оз­на­чает «доб­рый свет». А «доб­рый свет» ут­ра поч­ти во всех ми­фо­ло­гиях про­го­няет злых ду­хов тьмы, ут­рен­няя же за­ря не­ред­ко оли­цет­во­ряет­ся в об­ли­ке прек­рас­ной не­по­роч­ной де­вы (та­ко­вы, нап­ри­мер, Эос или Ав­ро­ра ан­тич­ности). Свет есть Доб­ро, и в сказ­ке не слу­чай­ны и сол­неч­ное имя де­вуш­ки, и ее чу­дес­но об­ре­тен­ные зо­ло­тые во­ло­сы, и да­же упо­мя­ну­тая ра­нее де­таль, что слу­ги спусти­ли ее к ви­ша­пу че­рез ер­дик, от­верстие в плос­кой кров­ле, сов­ме­щав­шее функ­ции ды­мо­во­го, слу­хо­во­го, но, глав­ное, све­то­во­го ок­на. Де­вуш­ка сме­ло всту­пает в борь­бу со Злом в че­ло­ве­чес­кой ду­ше, апел­ли­руя к Доб­ру. И доб­рое, ум­ное, свет­лое сло­во сде­ла­ло свое де­ло: ви­шап сбро­сил ко­жу и прев­ра­тил­ся в прек­рас­но­го юно­шу. Да и сло­ва ста­ру­хи «Бог те­бе в по­мощь» то­же сбы­лись: Бог при­шел на по­мощь, при­чем всем. Го­во­ря сов­ре­мен­ным язы­ком, по­зи­тив­ный наст­рой и уста­нов­ка на доб­ро при­нес­ли свои пло­ды. Тот же по­сыл доб­ра ар­мя­не за­ло­жи­ли и в свое тра­ди­цион­ное при­ветст­вие: «Ба­рев д­зес» (то есть «здравст­вуй­те») бук­валь­но оз­на­чает «Доб­ро вам». Не слу­чай­но Ва­си­лий Гросс­ман, соз­дав­ший од­но из са­мых вдох­но­вен­ных произ­ве­де­ний русс­кой Ар­ме­ниа­ны, так и наз­вал его «Доб­ро вам», сде­лав при­ветст­вие ос­но­вой для глу­бо­ких обоб­ще­ний.

К со­жа­ле­нию, при от­бо­ре ска­зок для пе­ре­во­да куль­ту­ро­ло­ги­чес­кий ас­пект до сих пор ма­ло учи­ты­вал­ся, хо­тя имен­но он мо­жет по­ка­зать спе­ци­фи­ку имен­но ар­мянс­ко­го ви­де­ния ми­ра, его куль­тур­ные, мо­раль­ные и ма­те­риаль­ные, ми­фо­поэ­ти­чес­кие, ре­ли­гиоз­ные до­ми­нан­ты. В част­ности, слиш­ком ску­по представ­лен, ду­мает­ся, пласт го­родс­ких ска­зок, от­ра­жаю­щих мир мно­го­чис­лен­ных го­родс­ких про­фес­сий и за­ня­тий и вооб­ще ук­лад древ­них го­ро­дов Ар­ме­нии, что бы­ло бы и ин­те­рес­но, и по­лез­но уз­нать об ар­мянс­кой куль­ту­ре, нап­ри­мер, русс­ко­му чи­та­те­лю, ос­нов­ной кор­пус ска­зок ко­то­ро­го от­ра­жает сельс­кий ук­лад. Ми­фо­ло­ги­чес­кий же пласт, пе­ре­шед­ший в сказ­ку (тот же ви­шап), ак­тив­нее впи­сал бы ар­мянс­кий ма­те­риал в кон­текст ми­ро­вой ми­фо­ло­гии (в част­ности, ан­тич­ной), что еще раз на­пом­ни­ло бы о древ­ности ар­мянс­ко­го на­ро­да и его куль­ту­ры. По­лез­но бы­ло бы рас­ши­рить имею­щий­ся кор­пус ска­зок на русс­ком язы­ке, уже се­год­ня впол­не достой­ных по ка­чест­ву пе­ре­во­да (в наи­бо­лее пол­ном сбор­ни­ке их по­ряд­ка 70), хо­тя бы до 100, при­чем имен­но под уг­лом на­цио­наль­ной са­моп­ре­зен­та­ции, и соп­ро­во­дить их как ви­зуаль­ным (есть прек­рас­ные ил­люст­ра­ции Сарья­на, Код­жоя­на и др.), так и, в пер­вую оче­редь, куль­ту­ро­ло­ги­чес­ким ком­мен­та­рием, крат­ким, со­дер­жа­тель­но ем­ким, а глав­ное – ув­ле­ка­тель­ным (по­доб­ная прак­ти­ка уже су­щест­вует при меж­куль­тур­ной ком­му­ни­ка­ции и при­но­сит, как пра­ви­ло, доб­рые пло­ды). Та­кой то­мик – «100 ар­мянс­ких ска­зок» – был бы хо­ро­шим по­дар­ком чи­та­те­лям и на род­ном язы­ке. Ко­неч­но, это пот­ре­бо­ва­ло бы оп­ре­де­лен­ных уси­лий. Но они оку­пят­ся сто­ри­цей.

 

 

?>