НА КОМ ДЕРЖИТСЯ НЕБО

Крас­ные «Жи­гу­ли» рез­ко за­тор­мо­зи­ли у ржа­вею­щих во­рот. Я бы­ла не­по­да­ле­ку и в до­но­сив­шем­ся шу­ме смог­ла раз­ли­чить со­сре­до­то­чен­ное мол­ча­ние де­да Де­ре­ни­ка. Ему бы­ло за семь­де­сят, ког­да мы – пер­вок­лаш­ка-плак­са и пре­по­да­ва­тель-исто­рик – впер­вые встре­ти­лись в де­рев­не у мое­го де­душ­ки. Здесь бе­зо­го­во­роч­но про­хо­ди­ли все на­ши с бра­том ка­ни­ку­лы, здесь мы на­би­ра­лись зна­ний о кос­мо­се, гряд­ках и пче­лах. Дед Де­ре­ник ни­че­го не смыс­лил в пче­ли­ной жиз­ни, а в че­ло­ве­чес­кой, как ни стран­но, кое-что по­ни­мал. Так он сам го­во­рил. А ме­ня на­зы­вал фан­та­зер­кой и уве­рял, что, ког­да вы­расту, ста­ну исто­ри­ком.

По ле­вую сто­ро­ну это­го «ког­да» бы­ло ле­то и бы­ло теп­ло.

Из ма­ши­ны не спе­ша вы­шел дед Де­ре­ник. Изу­чаю­щим взгля­дом он про­шел­ся по ого­ро­ду, по ста­ро­му, поч­ти раз­ва­лив­ше­му­ся до­му и яб­ло­не. Дом и сад при­над­ле­жа­ли Те­ле­ма­ку. Кем был этот за­га­доч­ный Те­ле­мак, я так и не уз­на­ла: не хва­та­ло тер­пе­ния до­слу­шать объяс­не­ния взрос­лых. Ка­кой-то даль­ний родст­вен­ник, быть мо­жет, или, что еще ху­же, близ­кий. Так мне ка­за­лось. Как бы то ни бы­ло, наш ере­ванс­кий гость при­был, и дед в предв­ку­ше­нии дол­гой бе­се­ды прид­ви­нул к се­бе пе­пель­ни­цу. Сколь­ко си­га­рет он вы­ку­рил со вре­ме­ни их пос­лед­ней встре­чи… Че­рез пол­ча­са пос­ле приез­да дед Де­ре­ник был у нас.

То ли по­то­му, что он го­во­рил на книж­ном ар­мянс­ком, а мо­жет, и от­то­го, что он был вы­со­чен­ный, поч­ти двух­мет­ро­во­го роста, дед Де­ре­ник ка­зал­ся мне да­ле­ким, смеш­ным и неук­лю­жим, как тот бог, про ко­то­ро­го мой брат как-то спро­сил:

– А не­бо на чем дер­жит­ся?

– Ни на чем, – от­ве­тил дед.

– Как же бог до сих пор не упал?

– Упал.

– И?

– Мы за­ки­ну­ли его об­рат­но, – улыб­нул­ся дед.

Он знал все: о вой­не и жиз­ни в ар­мии, о том, как ос­но­ва­ли на­шу де­рев­ню, о про­дел­ках пчел и лю­дей. И он знал, как по­мочь ста­ро­му дру­гу выб­рать­ся ле­том в де­рев­ню, да так, что­бы же­на прие­ха­ла вслед за ним. Каж­дый раз слу­ча­лось од­но и то же. По­ка дед Де­ре­ник со­би­рал­ся, его же­на Арев хо­ди­ла по до­му с зап­ла­кан­ным ли­цом, го­во­ри­ла, что он о ней сов­сем не ду­мает, что в этой сы­рой раз­ва­лю­хе окон­ча­тель­но по­гу­бит здо­ровье, будь, мол, прок­лят Те­ле­мак, и так да­лее.

– Вот раз­ве­дусь, бу­дешь знать, – иног­да гро­зи­лась она, – ес­ли, ко­неч­но, до­жи­вешь до осе­ни.

Дед Де­ре­ник тер­пе­ли­во ждал, по­ка она выс­ка­жет­ся, а по­том го­во­рил, что его поезд­ка необ­хо­ди­ма, что вре­мя со­би­рать мед, и он хо­чет при­сутст­во­вать при этом. Еще го­во­рил про яб­ло­ню: бед­ное де­ре­во, не­бось, сог­ну­лось под тя­жестью соз­рев­ших пло­дов… Де­ло всег­да за­кан­чи­ва­лось тем, что Де­ре­ник, злой и оби­жен­ный, приез­жал один, а на дру­гой день Арев, в шля­пе и цве­тастом са­ра­фа­не, сту­ча­лась в ржа­во-ко­рич­не­вые во­ро­та.

То ле­то не бы­ло иск­лю­че­нием. Двое дру­зей, поп­ри­ветст­во­вав друг дру­га, усе­лись за стол, и по­ка ба­буш­ка его нак­ры­ва­ла, они вкрат­це об­су­ди­ли воп­ро­сы, ка­саю­щие­ся еже­год­ной «за­теи».

Это­го-то мы с бра­том и жда­ли с не­тер­пе­нием. Собст­вен­но, «за­тея» зак­лю­ча­лась вот в чем: в день приез­да Арев вок­руг их ста­ро­го до­ма и прак­ти­чес­ки пусто­го ого­ро­да на­чи­на­лась су­ма­то­ха. К яб­ло­не, ко­то­рая лет уже пят­над­цать как не цве­ла, дед ста­вил ле­сен­ку и по­ру­чал нам взоб­рать­ся и ждать сиг­на­ла. Был еще пустой улей, а рам­ки с ме­дом, при­го­тов­лен­ные за­го­дя, ле­жа­ли в под­ва­ле. Под яб­ло­ней ста­ви­лась кор­зи­на, на­по­ло­ви­ну за­пол­нен­ная яб­ло­ка­ми, в ко­то­рую мы долж­ны бы­ли за­ки­нуть еще нес­коль­ко яб­лок, как толь­ко поя­вит­ся Арев. Толь­ко не то зе­ле­ное, осо­бо­го сор­та, что при­вез дед Де­ре­ник из го­ро­да. Оно бы­ло для ме­ня.

Ба­буш­ка зли­лась на эти про­дел­ки, каж­дый раз уве­ря­ла, что не ста­нет участ­во­вать в этих глу­постях. Зли­лась – и гла­ди­ла спе­цов­ку де­да, в ко­то­рой он яко­бы дол­жен был со­би­рать мед. Зли­лась – и пре­достав­ля­ла им кор­зи­ну с яб­ло­ка­ми из на­ше­го са­да.

Но мы с бра­том зна­ли, что вы­пол­няем осо­бую мис­сию. С ут­ра это­го зна­ме­на­тель­но­го дня мы хо­ди­ли важ­ные и да­же не го­ня­лись за цып­ля­та­ми, Че­рез час, су­дя по рас­пи­са­нию единст­вен­но­го рей­со­во­го ав­то­бу­са в де­рев­не, долж­на бы­ла поя­вить­ся Арев. На­ча­лись прият­ные хло­по­ты. В до­ме де­да Де­ре­ни­ка вдруг ста­ло мно­го­люд­но, сам он ожив­лен­но хо­дил ту­да-сю­да, да­вал рас­по­ря­же­ния, пы­таясь прис­по­со­бить свой книж­ный слог к де­ре­венс­ко­му диа­лек­ту. Этим он, ко­неч­но, сме­шил всех вок­руг, и поэ­то­му тол­ку от не­го бы­ло боль­ше, чем ему ка­за­лось.

Ког­да Арев посту­ча­лась, дверь отк­ры­ли со­се­ди, по­то­му что дед Де­ре­ник дол­жен был выг­ля­деть за­ня­тым. Она вош­ла, и я по­ня­ла, по­че­му нам ни­ког­да не при­хо­ди­ло в го­ло­ву на­зы­вать ее «ба­буш­кой», по­ня­ла, что, ког­да у ме­ня бу­дет та­кая шля­па (а она долж­на быть, ес­ли ты со­би­раешь­ся сту­чать­ся в де­ре­венс­кие во­ро­та), я боль­ше ни­ког­да не смо­гу го­нять­ся за цып­ля­та­ми. Мне ста­ло груст­но.

Арев со все­ми поз­до­ро­ва­лась, креп­ко об­ня­ла мое­го де­да, по­дош­ла к свое­му му­жу, ко­то­рый вы­хо­дил из под­ва­ла, ку­да толь­ко что от­нес, по его сло­вам, пос­лед­нюю рам­ку ме­да.

– Ес­ли до­жи­вем до осе­ни, раз­ве­дем­ся, – про­го­во­ри­ла она.

– Неп­ре­мен­но, – от­ве­тил дед Де­ре­ник и приг­ла­сил ее за стол.

Мы бро­си­ли яб­ло­ки в кор­зи­ну, тор­жест­вен­но зак­ри­ча­ли: «Все, боль­ше ни­че­го нет», – и спусти­лись к ним. Вид­но бы­ло, что эта ожив­лен­ная обста­нов­ка нра­ви­лась Арев. Она улы­ба­лась, слу­шая от­ре­пе­ти­ро­ван­ные расс­ка­зы со­се­дей о том, ка­кая у Те­ле­ма­ка хо­ро­шая зем­ля, хо­ро­шо-де, что ее муж не бро­сает этот дом и хоть из­ред­ка, но приез­жает. За­тем она по­дош­ла к кор­зи­не под яб­ло­ней. Мы с бра­том за­бес­по­кои­лись. Вдруг я сооб­ра­зи­ла, что в спеш­ке за­ки­ну­ла ту­да и свое зе­ле­ное, «го­родс­кое». Мне ста­ло му­чи­тель­но стыд­но и за­хо­те­лось пла­кать. Арев его за­ме­ти­ла, взя­ла от­ку­си­ла и, ког­да уви­де­ла, что дед Де­ре­ник идет к ней, не­за­мет­но бро­си­ла за во­ро­та, пой­мав при этом мой обес­по­коен­ный взгляд. Я за­мер­ла в ожи­да­нии. Арев под­миг­ну­ла мне, улыб­ну­лась и пош­ла навст­ре­чу му­жу.

Мысль, что из-за та­ко­го пустя­ка еже­год­ная за­тея мог­ла про­ва­лить­ся, ме­ня чуть не уби­ла. Но все обош­лось, и я по­ду­ма­ла, что, ес­ли бы Ева, про ко­то­рую мы чи­та­ли в шко­ле, то­же бро­си­ла свое яб­ло­ко за во­ро­та, бог не рас­сер­дил­ся бы на них. Глу­пая, долж­но быть, бы­ла жен­щи­на. А мо­жет, поб­ли­зости просто не ока­за­лось во­рот.

 

 

Прош­ло мно­го лет с то­го теп­ло­го, счаст­ли­во­го ле­та. И хо­тя я спе­циаль­но не ста­ла исто­ри­ком, чтоб не взрос­леть, это­го ока­за­лось не­доста­точ­но. Я шла по зна­ко­мым тро­пин­кам, иг­но­ри­руя воз­мож­ность прое­хать­ся на ав­то­бу­се. Бы­ло ле­то, и бы­ло проз­рач­ное не­бо. Настоль­ко проз­рач­ное, что ка­за­лось, буд­то его нет. И мне ста­ло тре­вож­но. Не за се­бя, ко­неч­но, за бо­га. Мне по­ка­за­лось, что, ес­ли этот не­до­те­па опять спотк­нет­ся, в де­рев­не не ока­жет­ся ни­ко­го, чтоб за­ки­нуть его об­рат­но.

?>