НЕ ОТРЕКАЙСЯ ОТ БРАТА СВОЕГО

Перевела Ирина Маркарян 

 

 

 

В 2005 го­ду в из­да­тельст­ве “Вос­кан Ере­ван­ци” на ар­мянс­ком язы­ке вы­шел в свет сбор­ник ста­тей и ин­тервью Гран­та Ма­те­во­ся­на, опуб­ли­ко­ван­ных в раз­лич­ных средст­вах мас­со­вой ин­фор­ма­ции в пос­лед­ние го­ды его жиз­ни, а за­тем соб­ран­ных и под­го­тов­лен­ных к пе­ча­ти вдо­вой пи­са­те­ля Вер­жи­не Мов­си­сян и из­вест­ным кри­ти­ком Фе­лик­сом Ме­лоя­ном. От­ве­ты Г.Ма­те­во­ся­на на воп­ро­сы жур­на­листов, пуб­ли­куе­мые ни­же, взя­ты из этой кни­ги. Мож­но ска­зать, что это пос­лед­ние ин­тервью вы­даю­ще­го­ся пи­са­те­ля, данные в 2002 го­ду.

 

 

 

– В свое вре­мя вы го­во­ри­ли, что не пи­ше­те о ге­но­ци­де, по­то­му что не мо­же­те быть бесп­рист­раст­ным. А се­год­ня вы мо­же­те пи­сать о нем? И как вы оце­ни­вае­те весь этот не­достой­ный шум по по­во­ду приз­на­ния ге­но­ци­да?

Ле­вон Асат­рян, жур­на­лист,

га­зе­та “Чет­вер­тая власть”

 

Что-то по­хо­жее я дейст­ви­тель­но го­во­рил, а за па­ру-трой­ку де­ся­ти­ле­тий до ска­зан­но­го – и де­лал то­же. На­ша жаж­да мести гу­бит нас, на­ши хруп­кие пле­чи не вы­дер­жи­вают бре­ме­ни прош­ло­го, и мы сби­ваем­ся с пу­ти, наз­на­чен­но­го че­ло­ве­ку, при­хо­дя­ще­му в этот мир лишь од­наж­ды, мы на­чи­наем блуж­дать и окон­ча­тель­но его те­ряем. Позд­нее я, мне ка­жет­ся, до­воль­но неп­ло­хо обоб­щил эту мысль при со­постав­ле­нии че­ло­ве­чес­кой и твор­чес­кой су­ти бе­ло­ру­са Але­ся Ада­мо­ви­ча и под­дан­но­го Тур­ции, ар­мя­ни­на Ако­па Мндзу­ри при­мер­но сле­дую­щим об­ра­зом: од­но де­ло вы­став­лять счет фа­шиз­му за сож­жен­ную Ха­тынь, имея за спи­ной своих братьев-сла­вян, и сов­сем дру­гое – ког­да де­лаешь это, жи­вя в стра­не, в ко­то­рой убийц восс­лав­ляют как ге­роев и ста­вят па­мят­ни­ки па­ла­чам, умерт­вив­шим твое­го ре­бен­ка и ро­ди­те­лей, твою де­рев­ню, твою стра­ну.

Так го­во­рил я, но при всём при том у нас всё же бы­ла ес­ли не уве­рен­ность в под­держ­ке, то, по край­ней ме­ре, на­деж­да на нее, и по­ру­кой то­му бы­ли “братья-сла­вя­не”, Союз и со­чувст­вие все­го осталь­но­го ми­ра, и ког­да ар­мянс­кий исто­рик пи­сал “Мла­до­тур­ки пе­ред су­дом исто­рии” или “Ки­ли­кию”, он всё-та­ки ощу­щал си­лу, убеж­ден­ность в этой своей си­ле: ста­тус граж­да­ни­на им­пе­рии поз­во­лял нам го­во­рить со­вер­шен­но осо­бым язы­ком… Сей­час, вы по­ла­гае­те, я дол­жен сме­нить язык? Се­год­ня, ког­да гос­подст­во им­пе­рии уш­ло без­возв­рат­но, ког­да “Ха­тынь” Ада­мо­ви­ча или “Обык­но­вен­ный фа­шизм” Ром­ма бу­до­ра­жат умы да­ле­ко за на­ши­ми пре­де­ла­ми, мы долж­ны го­во­рить по-дру­го­му, пе­ред ли­цом это­го вне­зап­но опол­чив­ше­го­ся про­тив нас ми­ра мы долж­ны за­нять иную по­зи­цию и на­чать го­во­рить на дру­гом язы­ке?

По­жа­луйста, не счи­тай­те эти мои сло­ва поэ­ти­чес­ким же­манст­вом, по­то­му что ес­ли и есть на све­те кто-то серьез­нее, чем поэт (ну, мо­жет быть, ар­мянс­кий дип­ло­мат или ар­мянс­кий по­ли­тик, ка­кая-то из на­цио­наль­ных пар­тий или вооб­ще всё че­ло­ве­чес­кое сооб­щест­во), то оба мы стоим пе­ред од­ной и той же глу­хой сте­ной, стис­ну­ты коль­цом од­ной и той же оса­ды и у нас двоих од­на за­да­ча – про­бить брешь в ог­раж­де­нии.

Од­на­ко ог­раж­де­ние яв­ляет­ся та­ко­вым толь­ко для нас, для них – тех, кто вне его, там, ку­да (или к ко­му) мы стре­мим­ся, – это вов­се не ог­раж­де­ние, а до­бы­тая кро­ва­вы­ми и беск­ров­ны­ми по­бе­да­ми го­су­дарст­вен­ная гра­ни­ца. И для ме­ня од­но­го ту­рок – оли­цет­во­ре­ние зла, и толь­ко для ме­ня я – оли­цет­во­ре­ние жерт­вы, а для них, мо­жет быть, сов­сем нао­бо­рот. Или они мыс­лят сов­сем ины­ми ка­те­го­рия­ми и у них сов­сем дру­гие обоз­на­че­ния для доб­ра и зла, для опас­но­го и нео­пас­но­го, вре­до­нос­но­го и безв­ред­но­го, и веч­ная на­ша реф­лек­сия ма­ло­го на­ро­да им, воз­мож­но, под­на­дое­ла, ес­ли не ска­зать оп­ро­ти­ве­ла. Будь­те уве­ре­ны в од­ном: не участ­вую­щие в оса­де нам вов­се не братья по кро­ви и по ве­ре, а ес­ли да­же и так, то они от­вер­нут­ся от нас, убе­див­шись в труд­ности проб­ле­мы: прит­во­рят­ся не­по­ни­маю­щи­ми или же мы и в са­мом де­ле бу­дем для них не­по­нят­ны. Под­лин­но прав­ди­вая кни­га отк­ры­та для каж­до­го из нас и для всех нас вместе, и все мы и каж­дый из нас отк­рыт для прав­ди­вой кни­ги. Ес­ли же я на­зы­ваю ее хо­ро­шей кни­гой о моем бра­те, ес­ли счи­таю кни­гой о моей до­че­ри – зна­чит, кни­га не уда­лась: ав­тор не был честен, и кни­га на­ка­за­ла его – ока­за­лась мерт­во­рож­ден­ной, точ­но так, как это проис­хо­дит меж­ду естест­воис­пы­та­те­лем и его опы­том, меж­ду ду­хов­ным настав­ни­ком и об­щест­вом: за ни­ми всег­да тя­нут­ся длин­ные исто­рии взаим­ных на­ка­за­ний. С пря­мо­той прав­ди­вой кни­ги, с чет­костью за­да­чи, ко­то­рую ста­вит пе­ред со­бой естест­воис­пы­та­тель, с чисто­сер­де­чием настав­ни­чест­ва, ко­то­рое чер­пает у об­щест­ва и ему же возв­ра­щает, – на­ша по­зи­ция и на­ша по­ли­ти­ка в во­про­се ге­но­ци­да долж­ны быть пост­рое­ны преж­де все­го и пре­вы­ше все­го на чест­ности: преж­де и пре­вы­ше все­го осталь­но­го – чест­ность по от­но­ше­нию к пред­ме­ту раз­го­во­ра. Чест­ность как та­ко­вая, са­ма по се­бе и ра­ди се­бя са­мой, – и тог­да мы прор­вем ог­раж­де­ние и ста­нем по­нят­ны всем и каж­до­му. Ма­лей­шая фаль­си­фи­ка­ция, мик­рос­ко­пи­чес­кая не­точ­ность, один-единст­вен­ный про­пу­щен­ный член в этом урав­не­нии со мно­жест­вом неиз­вест­ных – и проб­ле­ма нас на­ка­жет, проб­ле­ма са­ма по се­бе на­ка­жет нас.

Нет, ту­рок ни­ког­да не призна́ет факт ге­но­ци­да, не созна́ет­ся в мас­со­вом ист­реб­ле­нии лю­дей, тур­ки-ком­му­нисты не соз­на­ва­лись – и тур­ки-на­цио­на­листы не призна́ют­ся. Каж­дое ут­ро я с боль­шой нео­хо­той взва­ли­ваю на се­бя необ­хо­ди­мость сно­ва и сно­ва отстаи­вать свои за­кон­ные пра­ва, что тре­бует от ме­ня из­вест­ных уси­лий, а уж тур­ку – его по­ли­ти­ку, его поэ­ту, сту­ден­ту, дип­ло­ма­ту – ка­кой ре­зон на­по­ми­нать каж­до­му предста­ви­те­лю свое­го ог­ром­но­го пле­ме­ни о его гре­хах и дол­гах? Ту­рок свою тер­ри­то­рию де­лить не ста­нет, свою це­лост­ность дро­бить не на­ме­рен. А раз так стоит ли лезть вон из ко­жи и тра­тить си­лы на ка­мень, ко­то­рый не рас­ко­лет­ся и бо­лее то­го – рас­ко­лет нас са­мих? Стоит ли уп­ря­мо про­дол­жать ша­гать в ла­би­рин­те, у ко­то­ро­го нет да­же на­ме­ка на вы­ход? Не стоит, од­на­ко мы не мо­жем не ша­гать, не мо­жем не лезть из ко­жи вон. Но что мы мо­жем со­вер­шен­но точ­но – это по­ду­мать о на­ших де­тях и не впа­дать в по­ме­ша­тельст­во, то есть уме­рить свой пыл, возв­ра­тить се­бе на­ше чувст­во ме­ры и вер­нуть­ся в гра­ни­цы ра­зум­но­го. От­ки­нуть чер­ную за­ве­су, ом­ра­чаю­щую на­шим де­тям каж­дый да­ро­ван­ный им но­вый день, и не воз­во­дить сте­ну скор­би и стра­да­ния вок­руг каж­до­го ин­ди­ви­дуу­ма и все­го ар­мянс­ко­го сооб­щест­ва в це­лом – в лю­бом слу­чае они вряд ли жи­вут од­ним тем, что бьют­ся го­ло­вой в эту сте­ну: сре­ди ме­ло­дий и гим­нов, ко­то­ры­ми пол­нит­ся их жизнь, скор­би и мще­нию от­ве­де­но до­воль­но скром­ное место.

По край­ней ме­ре, столь­ко мы мо­жем сде­лать, и это сов­сем не ма­ло, од­на­ко ошиб­ки тут неп­рости­тель­ны – а ведь мы оши­баем­ся, опять оши­баем­ся.

Речь не о вы­го­дах, ко­то­рые мы мо­жем отх­ва­тить для се­бя у про­тив­ни­ка, и не об ущер­бе, ко­то­рый мо­жем ему на­нести, и да­же не о том, что­бы восп­ре­пятст­во­вать его прод­ви­же­нию. Речь о на­шем от­но­ше­нии к са­мим се­бе. Мы всем на­ро­дом го­во­рим и де­лаем всё для приз­на­ния фак­та ге­но­ци­да, мы от ма­ла до ве­ли­ка, всем на­ро­дом прек­ло­няем ко­ле­ни пе­ред на­ши­ми не­пог­ре­бен­ны­ми мерт­ве­ца­ми и не ви­дим, что по­хо­дя этот са­мый на­род и рас­тра­чи­ваем – по­тен­циал на­ции, ее жи­вое ды­ха­ние. Раз­мыш­ляем о спра­вед­ли­вости, о Бо­ге, на­деем­ся на ком­пен­са­цию и восста­нов­ле­ние на­ших прав – и не за­ме­чаем, как ре­деют ря­ды пре­тен­дую­щих на эти пра­ва.

Нам бы сле­до­ва­ло боль­ше ду­мать не о предъяв­ле­нии прав, а о тех, кто ста­нет эти пра­ва предъяв­лять. Нуж­но лю­бить эту Ро­ди­ну, за­бо­тить­ся о ее се­год­няш­них нуж­дах. Ина­че мо­жет слу­чить­ся, что завт­ра на­ши пре­тен­зии бу­дут удов­лет­во­ре­ны, а пре­тен­дую­щих просто не оста­нет­ся.

 

– По­жа­луйста, дай­те ва­ше оп­ре­де­ле­ние ин­тел­ли­ген­ции и ска­жи­те, как по-ва­ше­му, есть у нас ин­тел­ли­ген­ция или нет? Ка­ко­во ва­ше мне­ние о сов­ре­мен­ной ин­тел­ли­ген­ции? И мож­но ли на­зы­вать ин­тел­ли­ген­та­ми тех лю­дей, ко­то­рые бы­ли оче­вид­ца­ми убийст­ва в ка­фе “Поп­ла­вок”, но умол­ча­ли о том, что там слу­чи­лось в дейст­ви­тель­ности?

Наи­ра Ма­ми­ко­нян, жур­на­лист,

га­зе­та “А­ра­вот”

 

Ин­тел­ли­ген­ция как важ­ная состав­ляю­щая на­шей ду­хов­ной жиз­ни и бы­тия, его глав­ная при­ме­та, вы­со­кая про­ба – и ин­тел­ли­ген­ция как каста, слой об­щест­ва, же­ла­тель­но – выс­ший, яв­ляю­щий со­бой ме­ри­ло, ко­то­рое за­дает тон свое­му вре­ме­ни и оп­ре­де­ляет его ли­цо, по­буж­дая власть и об­щест­во дер­жать от­вет пе­ред ним… По при­чи­не от­сутст­вия у нас масш­таб­ной на­цио­наль­но-го­су­дарст­вен­ной жиз­ни это­го вто­ро­го мы ни­ког­да не име­ли, и се­год­ня мы – вы и я – соз­даем для се­бя гран­диоз­ный об­раз реаль­но­го хо­зяи­на стра­ны, не­ко­ро­но­ван­но­го ко­ро­ля на­ше­го мя­ту­ще­го­ся ми­ра, заимст­вуя его чер­ты у Рос­сии, Гер­ма­нии, Скан­ди­на­вии, но не у на­ше­го прош­ло­го. Или, что­бы это прош­лое не выг­ля­де­ло слиш­ком уж жал­ким, ска­жем так: мы бы­ли в ша­ге от рож­де­ния своей ин­тел­ли­ген­ции – рез­ня и ре­во­лю­ция пе­ре­вер­ну­ли всё в стра­не вверх дном. Ед­ва-ед­ва мы за­но­во заи­ме­ли эту са­мую ин­тел­ли­ген­цию – гря­нул 1988-й год.

Чер­чилль го­во­рил: “Кровь на­шей аристок­ра­тии сгустит во­ды Ла-Ман­ша и не даст вра­гу сту­пить на зем­лю Бри­та­нии”. Боль­но соз­на­вать, ко­неч­но, что нет и не бы­ло у нас это­го клас­са, это­го выс­ше­го слоя об­щест­ва, ко­то­рый удосто­ве­ряет гра­ни­цы ро­ди­ны собст­вен­ной кровью и гра­ни­цы за­ко­на – своим по­ве­де­нием. Од­на­ко еще боль­нее наб­лю­дать упа­док этой чистой и чест­ной че­ло­ве­чес­кой по­ро­ды, обес­це­ни­ва­ние ка­чест­ва, ко­то­рое долж­но бы­ло быть неотъем­ле­мой частью всех нас вместе и каж­до­го в от­дель­ности. Ко­то­рое из со­тен уст, сквозь ты­ся­чи но­чей сла­га­ло эпос, не поз­во­ляя се­бе ни­ког­да и ниг­де ни еди­но­го неп­ристой­но­го сло­ва. Ко­то­рое ста­ви­ло ра­зум­ные пре­де­лы де­лам и ре­чам на­шим и бе­жа­ло от неестест­вен­но­го и чрез­мер­но­го, как от про­ка­зы. Это ще­пе­тиль­ное чувст­во ме­ры, эта бе­зус­лов­ная и обя­за­тель­ная при­нуж­ден­ность к уме­рен­ности ве­ли нас к мыс­ли, что, воз­мож­но, нам нет нуж­ды ис­кать на­шу аристок­ра­тию в вяз­ких от кро­ви про­ли­вах. Ар­мя­нин, ар­мянс­кий крестья­нин и есть на­ша ин­тел­ли­ген­ция и ее предста­ви­тель – ин­тел­ли­гент: мой отец, мой дед, ко­то­рый в этом окаян­ном ми­ре был свое­му до­му и хо­зяи­ном, и бат­ра­ком и стра­не своей, остав­шей­ся без ко­ро­ны и без власти, был и вла­ды­кой, и смер­дом.

Не знаю, ска­жем так: при мне, в моем при­сутст­вии раз­го­рел­ся ин­ци­дент на “Поп­лав­ке” – в их при­сутст­вии, да­ле­ком от ин­тел­лек­туаль­ности и ин­тел­ли­гент­ности, – просто не раз­го­рел­ся бы. К при­ме­ру, при Со­се Сар­ки­ся­не это бе­зоб­раз­ное проис­шест­вие зре­ло и взор­ва­лось, – при от­цах и де­дах это был бы сов­сем дру­гой ве­чер – с бе­се­дой и при­ми­ре­нием. А будь здесь, ска­жем, Исаа­кян и Де­мир­чян, си­дя­щие за од­ним сто­ли­ком, друг про­тив дру­га, опер­шись под­бо­род­ком на ру­ки, сло­жен­ные на ру­коят­ке трости?.. И уют по­ме­ще­ния – ци­ви­ли­зо­ван­ный, сдер­жан­ный, доб­ро­же­ла­тель­ный… И за­ду­шев­ный раз­го­вор пиа­ни­но и сак­со­фо­на… По­ни­мае­те? По­то­му что здесь пре­зи­дент рес­пуб­ли­ки…

Не знаю… Это от­ре­че­ние от бла­го­вос­пи­тан­ности в каж­дом из нас, это по­пи­ра­ние гра­ниц дру­го­го че­ло­ве­ка, это как бы свойс­кое, а на де­ле бес­це­ре­мон­ное втор­же­ние в чу­жие гра­ни­цы – не­пре­мен­но долж­но бы­ло пе­ре­расти в убо­гое гор­ло­панст­во, в вуль­гар­ную ни­зость и низ­кую вуль­гар­ность, прев­ра­щая реаль­ную дра­му че­ло­ве­коу­бийст­ва и бесп­ре­де­ла властей в спек­такль про­вин­циаль­но­го круж­ка са­мо­дея­тель­ности. “Пар­ни бы­ли вы­пив­ши, оста­но­ви­ли эки­паж… эки­паж ми­нист­ра… вы­во­лок­ли его на­ру­жу и плю­ну­ли в ли­цо… Ну, пья­но­му ми­нистр, не ми­нистр – всё еди­но... И вот Дро об­ма­ном выз­вал их в ми­ли­цейс­кий участок, обе­щал простить – и заст­ре­лил в спи­ну на гла­зах од­но­го из пьян­чуг”. Так что мы – вы и я – да­вай­те ска­жем слав­но­му ге­не­ра­лу и на­ше­му “Поп­лав­ку”: “Ну вы и по­дон­ки!” – и пой­дем даль­ше. Или, мо­жет, вам вспом­нил­ся Дзам­па­но из “До­ро­ги”? Это ту­пое и толсто­ко­жее жи­вот­ное, на­де­лен­ное вар­варс­кой си­лой, в клочья рву­щее во­ловьи це­пи, смеш­ное для шут­ни­ка и для поэ­та, ко­то­рый, в свою оче­редь, это­му без­мозг­ло­му жи­вот­но­му представ­ляет­ся не­по­нят­ным из­ли­шест­вом.

 

– Был у этой стра­ны Ростом? Бу­дет ли? Или серд­це оди­но­ко­го всад­ни­ка ра­зор­ва­лось без­возв­рат­но, и мы се­бя окон­ча­тель­но ис­чер­па­ли?

Ли­за Джа­га­рян, жур­на­лист

 

– А Ва­но не был? Ваз­ген не был? Или, как всег­да, об­ра­тим свои взо­ры к баг­ро­вым ту­ма­нам Вар­да­но­вой вой­ны и Ки­тайс­ких ди­настий, от­ку­да – мо­жем быть уве­ре­ны! – за­пах пре­да­тельст­ва и кро­ви не достиг­нет на­ших нозд­рей?

А мы зна­ли, что они бу­дут? Я, нап­ри­мер, не был уве­рен: я го­во­рил “ар­мия” – и ви­дел ту­рец­кую или русс­кую ар­мию; го­во­рил “по­бе­да” – но триум­фаль­ная ар­ка су­щест­во­ва­ла в иных из­ме­ре­ниях; го­во­рил “на­ха­рар” или “спа­ра­пет” – спа­ра­пет дре­мал в сед­ле в да­ле­кой но­чи Ршту­ни­ка, а сло­во “на­ха­рар”, ед­ва вый­дя из-под пе­ра пис­ца, на­мерт­во враста­ло в ста­рин­ный пер­га­мент. Меж­ду тем жи­вые об­ра­зы Ва­но и Ваз­ге­на рос­ли и креп­ли час от ча­су, ут­верж­даясь в на­шем вре­ме­ни и в нас са­мих. И те­пе­реш­нюю сле­по­ту по от­но­ше­нию к на­ше­му вре­ме­ни, это бес­си­лие при взгля­де на не­го, эту при­выч­ную по­вад­ку расц­ве­чи­вать да­ли, ни­че­го не ви­дя вбли­зи, я нап­рас­но вме­няю и се­бе в ви­ну – свя­ты­ни свя­ты­ня­ми, но я всег­да с из­вест­ной до­лей ус­лов­ности смот­рел в прош­лое и с уве­рен­ностью – в настоя­щее: один-единст­вен­ный проч­ный се­мей­ный очаг – да­же ес­ли две­ри его для ме­ня зак­ры­ты – мне свя­тее ка­ко­го-ни­будь хра­ма Св. Ка­ра­пе­та, пусть рас­пах­ну­то­го пре­до мной настежь.

Пом­ню, в 89-м или 90-м в Або­вя­не про­пал пар­ниш­ка – под­росток, поч­ти юно­ша. Нес­коль­ко не­дель ра­диос­вод­ки ды­ша­ли тре­во­гой ро­ди­те­лей. По­том я ус­лы­шал, что па­ре­нек, ка­жет­ся, на­шел­ся – в Ка­ра­ба­хе или на пу­ти к не­му. Так вот по мне настоя­щей сла­вы достоин не Нжде да­же, а этот бе­зы­мян­ный маль­чиш­ка.

Ни один род, ни од­но пле­мя без Росто­ма не остает­ся, – да­вай­те же ждать, соз­да­вать, при­зы­вать его, да­вай­те са­ми нем­но­го ста­но­вить­ся им – и он при­дет. Или уже при­шел и он здесь, сре­ди нас.

 

– Ес­ли завт­ра вой­на, ка­ким бы­ло бы ва­ше на­путст­вие отп­рав­ляю­щим­ся на фронт?

 Ар­мен Баг­да­са­рян,

по­ли­ти­чес­кий ком­мен­та­тор

 

“Толь­ко по­бе­да!”, – ска­зал бы я. По­ра­же­ние – ста­рая злыд­ня, при­це­пит­ся к те­бе, осед­лает, и ку­да б ты ни шел – гру­зин и рус­ский, че­че­нец, грек, ира­нец, да тот же ту­рок го­во­рить бу­дут: “Что это ты на се­бе та­щишь? Ты че­ло­век мо­ло­дой, не стыд­но те­бе? Она те­бе кто, же­на? Ты с ней в церк­ви по­вен­чан и расстать­ся не мо­жешь? Или мать род­ная, что да­ла те­бе жизнь, и ты у нее в дол­гу?”

Скинь ее с плеч, ще­нок! – вот что ска­жу я. – Ма­ло то­го, что ты пло­хо на­чал исто­рию свое­го на­ро­да, – ты ее и кон­чить пло­хо но­ро­вишь?!. Толь­ко по­бе­да! – и жизнь, как слав­ный конь, под­хва­тит те­бя на сед­ло, и отк­роют­ся пе­ред то­бой лю­бые го­ри­зон­ты, и на всем пу­ти те­бя с лю­бовью, с приязнью встре­чать бу­дут гру­зин и русс­кий, че­че­нец, грек, ира­нец и да­же враг твой ту­рок. Толь­ко по­бе­да! – ска­зал бы я. – По­бе­да, по­ра­же­ние – они ведь рав­но от че­ло­ве­ка за­ви­сят, они и есть сам че­ло­век: по­бе­да – че­ло­век, не­су­щий в се­бе свет, по­ра­же­ние – тем­ный, по­гас­ший че­ло­век. Твои мрач­ные дни пред­ки на­ши уже про­жи­ли, и тем­неть те­бе не­ку­да; твои чер­ные одеж­ды пред­шест­вен­ни­ки уже сно­си­ли – на­де­нешь ты на­ко­нец хоть раз крас­ное? Толь­ко по­бе­да – дру­го­го те­бе не да­но, так что будь муж­чи­ной – и в путь!

 

– По­че­му мы та­кие злые?

Сам­вел Мкртчян, пе­ре­вод­чик

 

Это кто же злой? Наш Сарьян? Или, мо­жет, Ко­ми­тас, Ча­ренц, Ту­ма­нян, Мяс­ни­кян, Га­ре­гин Нжде?.. Кто из на­ших ма­ло-маль­ски за­мет­ных ин­ди­ви­дуаль­ностей яв­ляет­ся воп­ло­ще­нием зла? На са­мом де­ле всем им свойст­вен­но неч­то, что при­во­дит на ум пут­но­го еван­гельс­ко­го сы­на из прит­чи (мож­но, на­вер­ное, наз­вать так бра­та бес­пут­но­го блуд­но­го сы­на?) – то­го, ко­то­рый не пус­кал­ся в удо­вольст­вия, не стре­мил­ся к прик­лю­че­ниям, жил без взле­тов и па­де­ний, свое доб­ро не тран­жи­рил и се­бя не раст­ра­чи­вал, не прояв­ляя участия к ут­ра­там и го­рестям от­ца свое­го… Сло­вом, при­сутст­вуя всег­да безг­лас­но и бе­зы­мян­но, к от­цовс­ким невз­го­дам не приоб­щал­ся: веч­но в пу­ти из до­му в по­ле или с по­ля до­мой, сми­рен­но со­дер­жал ро­ди­тельс­кий дом. Всё, что есть у нас ус­пеш­но­го, на де­ле вос­хо­дит к этой са­мой ха­рак­те­ристи­ке пут­но­го бра­та.

Мо­жет, речь о дру­гих и о “мас­се”? О тех, кто бес­но­вал­ся вок­руг вос­хо­дя­ще­го Сарья­на, кто до­ко­нал Ча­рен­ца и вы­жил от­сю­да Ко­ми­та­са, кто сот­ня­ми пи­сал паск­ви­ли и до­но­сы на Ту­ма­ня­на? И про­чая, и про­чая… О тех, ко­го мы име­нуем на­ро­дом? Но это не зло­ба, это убо­жест­во, не­мощь бес­си­лия. В расс­ка­зе Кор­та­са­ра сак­со­фо­нист впа­дает в ярость и вдре­без­ги раз­би­вает свой инст­ру­мент, ибо в тот са­мый миг, ког­да, как ему ка­жет­ся, он вот-вот постиг­нет выс­шую тай­ну и сту­пит в ее ве­ли­ко­леп­ные чер­то­ги, – ее две­ри зах­ло­пы­вают­ся у не­го пе­ред но­сом. Это она и есть, го­речь от­верг­ну­то­го. Ту­ма­нян го­во­рил “го­речь” и объяс­нял ее за­би­тостью и уни­же­ния­ми, столь часты­ми в ар­мянс­кой исто­рии, а я на­зы­ваю бес­си­лием. Бес­си­лием для ху­дож­ни­ка – по­пасть в мир Сарья­на, для поэ­та – в мир Ча­рен­ца, для уче­но­го – в мир Ам­бар­цу­мя­на, для ра­бо­че­го – в мир вы­со­кой произ­во­ди­тель­ности, для се­ля­ни­на – в мир беск­рай­них фер­мерс­ких хо­зяйств и нес­мет­ных стад, ну и так да­лее. И это, на­до ска­зать, да­же не раз­ные ми­ры – это один и тот же рос­кош­ный мир ус­пеш­ных и до­воль­ных жизнью, а вок­руг – мир от­верг­ну­тых го­ре­мык.

Нам бы быть чу­точ­ку ув­ле­чен­нее, чем мы есть, в по­ру пости­же­ния опы­та под­наб­рать его чуть по­боль­ше, не в та­кой сте­пе­ни по­ла­гать­ся на об­щи­ну и не так лег­ко ми­рить­ся со сла­бостью, как мы по­ла­гаем­ся и ми­рим­ся – и под­даем­ся… И так же мно­го, как ев­реи, как нем­цы, ра­бо­тать над на­шим по­томст­вом, над каж­дым ре­бен­ком… Ка­кая-то па­ра дней га­ран­ти­ро­ван­но­го пи­та­ния плюс двухд­нев­ная перс­пек­ти­ва на бу­ду­щее – и толь­ко пог­ля­ди­те, как ваш злой, мой бес­силь­ный, ту­ма­ня­новс­кий го­ре­мы­ка на на­ших гла­зах сде­лает­ся са­мым доб­рым на све­те, са­мым слав­ным на­ро­дом. Па­ра дней обес­пе­чен­но­го пи­та­ния и двухд­нев­ная перс­пек­ти­ва на бу­ду­щее – и ка­кое прек­рас­ное по­ко­ле­ние вы­рос­ло из дейст­ви­тель­но горь­ко­го вре­ме­ни двад­ца­тых! По­ко­ле­ние моих ро­ди­те­лей. Нем­но­го тру­да, при­ло­жен­но­го к са­мим се­бе, плюс перс­пек­ти­ва на па­ру дней впе­ред, ну, или хо­тя бы ил­лю­зия та­кой перс­пек­ти­вы – и уви­ди­те, ка­кой чест­ный, спра­вед­ли­вый, ка­кой у нас храб­рый на­род вы­растет – по­ко­ле­ние моих сы­но­вей.

 

– Не­дав­но в Ар­ме­нию приез­жал один итальянс­кий дип­ло­мат. По возв­ра­ще­нии на ро­ди­ну он на­пи­сал: “Я уви­дел на­род, ко­то­рый сам от се­бя от­вер­нул­ся”. Вы сог­лас­ны с мне­нием это­го иност­ран­ца?

Наи­ра Зог­ра­бян, жур­на­лист

 

– Го­во­рят, Толсто­го очень сер­ди­ло пов­то­ре­ние по лю­бо­му по­во­ду сло­ва “тра­ге­дия”: русс­кая эс­кад­ра по­гиб­ла в Цу­симс­ком сра­же­нии – “тра­ге­дия”; русс­кие на­цио­на­листы ор­га­ни­зо­ва­ли пог­ро­мы ев­рейс­ких ла­вок в Ту­ле – “тра­ге­дия”; ты­ся­ча че­ло­век за­топ­та­ны в дав­ке на Хо­дынс­ком по­ле во вре­мя тор­жеств по слу­чаю ко­ро­на­ции ца­ря – “тра­ге­дия”… Он разд­ра­жал­ся и кри­вил ли­цо: “Тра­ге-е-едия, тра­ге-е-едия! Ка­кая, к чер­ту, тра­ге­дия!” Сам Толстой ви­дел во всем этом прояв­ле­ние обык­но­вен­ной без­дар­ности, подст­ре­ка­тельст­во ре­во­лю­цио­не­ров и не­ряш­ли­вую убо­гость: бы­ли бы чуть доб­ро­по­ря­доч­нее – не по­гиб­ли бы, не под­верг­лись ра­зо­ру, не за­дох­ну­лись в тол­пе.

Тра­ге­дия – это что-то, что не­воз­мож­но объять и нель­зя оста­но­вить, не­за­ви­си­мо от твоей во­ли и ста­ра­ний она раз­растает­ся, раз­во­ра­чи­вает­ся са­ма по се­бе и ув­ле­кает те­бя за со­бой.

Но то, что тво­рит­ся у нас сей­час, дейст­ви­тель­но тра­ге­дия, ко­то­рая и при взгля­де на­зад, сквозь тол­щу столь­ких лет, не об­на­ру­жи­вает ни на­ча­ла свое­го, ни за­чин­щи­ков, и на де­ся­ти­ле­тия впе­ред кон­ца не обе­щает. Что проис­хо­дит сей­час, что бу­дет по­том – я не знаю. Вос­поль­зуюсь сло­ва­ми Берг­ма­на (прав­да, он го­во­рил об ис­кусст­ве, мы же бу­дем по­ни­мать про стра­ну, про ро­ди­ну), он ска­зал од­наж­ды, что ис­кусст­во боль­ше не та кра­са­ви­ца змея, что ши­пе­ла, из­ви­ва­лась и жа­ли­ла, – она дав­но мерт­ва и вые­де­на на­се­ко­мы­ми. Пустой че­хол, пол­ный му­равьев, чье де­ло­ви­тое мель­те­ше­ние внут­ри по­рож­дает ил­лю­зию жиз­ни и дви­же­ния. И один из этих му­равьев – я, – го­во­рит Берг­ман.

Вот и мы – воль­ные или не­воль­ные участ­ни­ки на­шей тра­ге­дии, ста­ра­тель­но гры­зем из­нут­ри всяк свою часть и не ви­дим об­щей кар­ти­ны: каж­дый сам по се­бе, пог­ру­жен­ный в своё, – кто один, кто со своей пар­тией, своей код­лой, своей ма­фией… тор­гуя тру­дом, стра­да­нием и кровью… нах­ра­пом, си­лой вых­ва­ты­вая ку­сок хле­ба из чу­жо­го рта и застав­ляя пла­кать чу­жих ро­ди­те­лей… Мы за­ня­ты на­шей внут­рен­ней грыз­ней и не ви­дим це­ло­го – что­бы ви­деть его, нам, как твое­му итальян­цу, на­до быть че­ло­ве­ком со сто­ро­ны.

Ус­пе­хи этих пар­тий, предп­ри­ни­ма­те­лей и про­чих им по­доб­ных долж­ны бы­ли стать ус­пе­ха­ми на­ции, то есть на­ши­ми ус­пе­ха­ми: ввысь воз­нес­лись двор­цы, ста­ли скла­ды­вать­ся на­коп­ле­ния, сфор­ми­ро­ва­лись пар­тий­ные объе­ди­не­ния и груп­пи­ров­ки и т.д. и т.п. Од­на­ко па­ра­докс состоит в том, что це­лое от это­го силь­нее не ста­ло – оно просто пе­реста­ло су­щест­во­вать как та­ко­вое, и состав­ные части это­го це­ло­го не при­над­ле­жат друг дру­гу – мы все боль­ше друг дру­гу не при­над­ле­жим.

В на­ших бит­вах друг про­тив дру­га, от­ме­чен­ных че­ре­дой блиста­тель­ных по­бед, мы за­бы­ли обо всем и в ито­ге имеем истер­зан­ную стра­ну, ко­то­рая смот­рит на нас как на не­род­ных, и мы на нее – как на чу­жую. На­до бы, что­бы всё слу­чи­лось ина­че, что­бы мы все наш­ли друг дру­га, при­над­ле­жа­ли друг дру­гу… Но ведь это­го не слу­чи­лось и уже не слу­чит­ся: не для то­го по­гиб Ваз­ген, что­бы мы мог­ли сно­ва чи­тать во встреч­ном взгля­де сло­во “ро­ди­на”; не для то­го бы­ли изг­на­ны с по­ли­ти­чес­кой аре­ны Де­мир­чян, Тер-Пет­ро­сян, Си­ра­де­гян, что­бы к нам вер­ну­лась на­ша об­щая ро­ди­на и мы все ста­ли сно­ва ее деть­ми…

 

– Вы ска­за­ли как-то, что ес­ли в си­лу ка­ких-ли­бо при­чин че­ло­ве­чест­во вдруг ли­шит­ся нравст­вен­ности, ее мож­но бу­дет восста­но­вить, сле­дуя жиз­нен­но­му ук­ла­ду оби­та­те­лей Цма­ку­та. Жи­те­ли Цма­ку­та су­щест­вуют в ли­те­ра­ту­ре, а в реаль­ной жиз­ни по чье­му об­ра­зу и по­до­бию мож­но восста­но­вить ут­ра­чен­ную нравст­вен­ность?

Тиг­ран Ако­пян, быв­ший жур­на­лист

 

Перс­пек­тив­но­го мо­ло­до­го офи­це­ра, с отв­ра­ще­нием от­вер­нув­ше­го­ся от са­мо­го го­су­да­ря им­пе­ра­то­ра и его ве­ли­кос­ветс­кой сви­ты, Толстой от­сы­лает в мир детст­ва, где у не­го есть ку­зи­на, ка­жет­ся, дочь па­пи­ной сест­ры – дев­чуш­ка, ко­то­рую бук­валь­но в дрожь бро­сает от не­на­висти, ко­то­рую ее двою­род­ные братья и сест­ры ис­пы­ты­вают друг к дру­гу, и она на­роч­но вы­ки­ды­вает что-ни­будь смеш­ное – к при­ме­ру, ло­жит­ся на зем­лю и де­лает вид, что плы­вет, что­бы выз­вать улыб­ку на их ли­цах, блед­ных от враж­деб­ности.

И предс­мерт­ный по­бег Толсто­го из Яс­ной по­ля­ны то­же был бегст­вом в мо­ло­дость – к ка­за­кам, на Кав­каз, на этом пу­ти к ней он и скон­чал­ся. Ту­ма­нян ухо­дил в на­ши ле­ген­ды и ска­за­ния, Хе­мин­гуэй от­да­вал се­бя Аф­ри­ке.

Ана­ло­гич­но­му мое­му по­бе­гу ты сей­час от­ре­заешь путь, и пра­виль­но де­лаешь: “Цма­кут­цы жи­вут в ли­те­ра­ту­ре”, “А как в реаль­ной жиз­ни?” – на ко­го нам с то­бой по­ла­гать­ся, за ко­го ух­ва­тить­ся, что­бы не увяз­нуть в ти­не? В ста­ри­ну в на­ших де­рев­нях это на­зы­ва­ли “у­шаб”*: буй­вол – жи­вот­ное, при­выч­ное к во­де, к бо­ло­ту, ему ни­че­го не стоит, по­фыр­ки­вая, пе­реп­лыть Се­ван, но ти­на вя­жет ему но­ги и то­пит буй­во­ла.

При об­ду­мы­ва­нии от­ве­та на этот воп­рос пе­ред моим мыс­лен­ным взо­ром нес­кон­чае­мой че­ре­дой прош­ло бесс­чет­ное мно­жест­во ли­те­ра­тур­ных и реаль­ных ге­роев, оте­чест­вен­ных и чу­же­зем­ных, зна­ко­мых и нез­на­ко­мых. Их длин­ная ве­ре­ни­ца ухо­ди­ла вдаль, там, у го­ри­зон­та, по­во­ра­чи­ва­ла, слов­но го­ру оги­ба­ла, и возв­ра­ща­лась на­зад по­ре­дев­шая, за­мет­но по­те­ряв в ко­ли­чест­ве. Возв­ра­ща­лась, что­бы сно­ва мар­ши­ро­вать ми­мо, всё так же те­ряя своих, то прос­вет­лен­ная, то мрач­ная, ото­щав­шая или раз­доб­рев­шая… Ча­ще все­го мне вспо­ми­нал­ся Ту­шин (так зва­ли толстов­ско­го ка­пи­та­на, я прав?), ко­то­рый, как тяг­ло­вая ло­шадь, без­ро­пот­но не­сет на се­бе бре­мя вой­ны и, точь-в-точь как она, встре­чает мол­ча­нием уп­ре­ки и на­ре­ка­ния, и всем вы­шестоя­щим, рав­но как и са­мо­му Ту­ши­ну, яс­но, что не толь­ко са­ма вой­на – его бре­мя, но и все эти тыч­ки и уко­ры – то­же. Сло­вом, он че­ло­век де­ла: он и де­ло всег­да на­хо­дят и взаим­но оду­шев­ляют друг дру­га.

Частень­ко мне при­хо­дил на ум Христос, не­ред­ко Хад­жи-Му­рат – об­ре­чен­ный че­ченс­кий вои­тель, иног­да в этой ве­ре­ни­це на мгно­ве­ние вски­ды­ва­ли го­ло­ву мои сов­ре­мен­ни­ки, друзья, ро­ди­те­ли. На­ши ма­те­ри, ко­то­рым доста­лось на до­лю не мень­ше, чем ка­но­ни­зи­ро­ван­ным свя­тым де­вам. И всё это вре­мя пе­ред мои­ми гла­за­ми вста­ва­ла кар­тин­ка из прош­ло­го, уди­ви­тель­но яс­ная и звон­кая на цвет и на звук – как это бы­вает толь­ко в детст­ве.

В ма­ре­ве майс­ко­го сол­неч­но­го полд­ня, на го­ре, в рас­пад­ке меж­ду двух хол­мов, на нет­ро­ну­том участ­ке зем­ли, где до нас еще ник­то шат­ров не раз­би­вал, муж­чи­на – а их в де­рев­не пос­ле вой­ны по паль­цам мож­но бы­ло пе­рес­чи­тать, и маль­чиш­ка – один из мно­жест­ва маль­чи­шек пос­ле­воен­но­го по­ко­ле­ния – вместе ста­вят па­лат­ку. Нет­ро­ну­тый аль­пийс­кий луг, не знаю­щий сор­ных трав (и это го­во­рит о том, что муж­чи­на и его пле­мян­ник бу­дут пер­вы­ми здеш­ни­ми оби­та­те­ля­ми), вы­де­ли­ло, по­нят­ное де­ло, прав­ле­ние, од­на­ко место для стой­би­ща пар­ниш­ка выб­рал сам: и где ста­вить за­гон для буй­во­лиц, чтоб его ба­буш­ке спод­руч­ней бы­ло их доить, и где раз­бить ша­тер, и что­бы участок был по­ров­нее и скло­ном хол­ма от вет­ров за­щи­щен, да что­бы вы­ше по скло­ну не бы­ло места для чу­жо­го шат­ра. А еще в ка­ком месте рыть то­нир – где зем­ля по­дат­ли­вей, но не настоль­ко, что­бы вла­гу про­пус­кать…

 Двое один­над­ца­ти­лет­них маль­чи­шек и один взрос­лый муж­чи­на сей­час на­тя­нут тя­же­лый вой­лок на кар­кас, и ша­тер уже не бу­дет кре­нить­ся или, по­доб­но встаю­щей с зем­ли ско­ти­не, за­ва­ли­вать­ся на бок. По­том края кош­мы опоя­шут по­ло­сой су­ро­вой тка­ни, – что­бы буй­во­ля­та не же­ва­ли и свиньи не тре­па­ли по́­лы шат­ра. И вот, сту­пив в не­го че­рез вход­ной проем, они вста­нут пос­ре­ди­не и ска­жут: “День доб­рый… Что это вы еще спи­те? Вре­мя-то уже к по­луд­ню”… Нес­мот­ря на то, что внут­ри ни­ко­го и ни­че­го нет. От­ве­том бу­дет мол­ча­ние, и они вот так нем­но­го постоят или по­си­дят… В пол­ной ти­ши­не – толь­ко детс­кое по­са­пы­ва­ние маль­чиш­ки, за­по­лу­чен­ное при па­де­нии с буй­во­ла (иск­рив­ле­ние но­со­вой пе­ре­го­род­ки, ко­то­рое де­сять лет спустя в Ере­ва­не ему вып­ра­вят ар­мейс­кие вра­чи)… И в счи­тан­ные ми­ну­ты дух этой боль­шой семьи по­ки­нет ста­рую кош­му и без­молв­но рас­по­ло­жит­ся в но­вой так, буд­то он всег­да был тут, и место это из­дав­на ему при­над­ле­жит, и маль­чик то­же – с са­мо­го его рож­де­ния. А вот дя­дя маль­чи­ка и дру­гой маль­чик, хоть и по­мог­ли, пот­ру­ди­лись на сла­ву, – этой семье не сов­сем свои, и сей­час они вста­нут, вый­дут из шат­ра и пой­дут се­бе вос­воя­си.

Буй­во­ли­цы, бре­ду­щие нес­пеш­но с жар­ких до­лин­ных вы­го­нов, ве­че­ра­ми бу­дут при­хо­дить к этой две­ри – что­бы их по­дои­ли, а мо­жет, просто за лас­ко­вым сло­вом. Пес, опе­ре­див всех, ми­нует дру­гие но­вень­кие па­лат­ки и за­бе­гает имен­но вок­руг это­го шат­ра, заг­ля­нет внутрь и, хо­тя в нем ни­ко­го и ни­че­го нет, пом­чит­ся навст­ре­чу ба­буш­ке и ло­ша­ди – дес­кать, я на­шел наш дом, вон он стоит! Дя­ди­на ло­шадь впе­ред ба­буш­ки и пса по­дой­дет, наг­ру­жен­ная, и, нес­мот­ря на то, что она дя­ди­на и у не­го свой лет­ний дом на го­ре, свер­нет с тро­пин­ки и вста­нет у это­го по­ро­га, ибо этот груз и этот ша­тер при­над­ле­жат друг дру­гу. А сле­дом поя­вит­ся кра­са­ви­ца ба­буш­ка – ма­лень­кая, бе­ло­ли­цая, зе­ле­ног­ла­зая, – но это по­том. А сей­час дя­дя и его один­над­ца­ти­лет­ний пле­мян­ник ста­вят ша­тер: проч­но, всерьез, буд­то не на че­ты­ре ме­ся­ца все­го, а на­веч­но. Ста­вят ша­тер, и в каж­дом сло­ве, произ­не­сен­ном дя­дей, в его крях­те­нии, в каж­дом дви­же­нии – го­речь за бра­та, что ушел и не вер­нул­ся, за всех ушед­ших, ко­то­рые не возв­ра­щают­ся: вот так сва­ли­ли все свои де­ла на од­но­го! – и в каж­дом горь­ком сло­ве, о чем бы ни го­во­рил, – его тос­ка по бра­ту и лю­бовь к это­му маль­цу.

Я стою не­да­ле­ко от них или, мо­жет, нап­ро­тив них, на дру­гом скло­не, где бу­дет стоять наш лет­ний до­мик, и по­ка не знаю, что это их дру­жест­во стар­ше­го с млад­шим, взрос­ло­го с под­рост­ком – ког­да ни од­но ску­пое сло­во стар­ше­го, ни один креп­кий, ла­ко­нич­ный жест (его ру­ка дви­жет­ся как ле­мех под слоем чер­но­зе­ма), ни уста­лый вздох, ни ли­цо, по­баг­ро­вев­шее от на­ту­ги, – нич­то да­ром не про­па­дает, всё вли­вает­ся в млад­ше­го, и ни­че­го из то­го что де­лает и бу­дет де­лать ре­бе­нок, не про­па­дает – аб­со­лют­но всё впи­ты­вает­ся всем су­щест­вом стар­ше­го как гор­дость за пле­мян­ни­ка и как удов­лет­во­ре­ние, – это са­мое прек­рас­ное из всех дру­жеств, са­мое мной лю­би­мое за­пе­чат­лит­ся во мне и оста­нет­ся со мной по сей день.

Дя­дя толь­ко вер­нул­ся из Ка­за­ха, где в те го­ды зи­мо­ва­ли ов­цы из на­ших де­ре­вень, а мо­жет, со строи­тельст­ва Се­ванс­кой ГЭС, где он бок о бок с не­мец­ки­ми воен­ноп­лен­ны­ми пе­ре­во­зил кам­ни на под­во­де, зап­ря­жен­ной во­ла­ми, – уже не пом­ню, знаю толь­ко, что и там, и там уста­вал не­щад­но и толь­ко и меч­тал хо­ро­шень­ко вы­ку­пать­ся да отос­пать­ся день­ка два. Ку­да там! Его жда­ли пе­ча­ли всей де­рев­ни да за­бо­та о семье бра­та в при­да­чу. Но он при­шел и уви­дел, что здесь и уста­лость его по­ни­мают, и с пол­ным достоинст­вом осоз­нают, что будь он хоть сто раз муж­чи­на и чей-то дя­дя, не­поз­во­ли­тель­но пе­рек­ла­ды­вать свое бре­мя на чу­жие пле­чи, да и вооб­ще быть бре­ме­нем не­поз­во­ли­тель­но, и всё, что от не­го тре­бует­ся, – это его бла­гот­вор­ное при­сутст­вие, что­бы ре­бят­ня, по­са­пы­вая, си­де­ла вок­руг и гля­де­ла во все гла­за, – и сле­дую­щую ов­цу бу­дут стричь уже они са­ми, и место для то­ни­ра бу­дут оп­ре­де­лять са­ми, и са­ми, но с его спо­кой­ной су­ро­востью, за­го­во­рят с во­лом – и вол послушает­ся…

Уве­рен, что эти ма­лень­кие боль­шие лю­ди бы­ли и есть и в ва­шей жиз­ни: они не та­кие боль­шие, что­бы их бы­ло вид­но с мое­го или с ва­ше­го места да и вооб­ще от­ку­да ни пос­мот­ри, но их мно­го – по нес­коль­ку че­ло­век в жиз­ни каж­до­го из нас, и все мы по от­дель­ности и есть эти са­мые ма­лень­кие боль­шие лю­ди – сре­ди нас и внут­ри нас эти лю­ди бы­ли и есть всег­да: в об­ли­ке от­ца, дру­га, же­ны, сы­на, нез­на­ко­мо­го че­ло­ве­ка, на­ро­да…

По об­ли­ку на­ро­да, по жи­вым об­раз­цам, ко­то­рые рож­дает на­род, толь­ко и мож­но восста­но­вить уте­рян­ную на­ми нравст­вен­ность.

 

– Вам ни­ког­да не хо­те­лось, как Мар­ке­су, воо­ру­жить­ся дик­то­фо­ном и вер­нуть­ся в жур­на­листи­ку, с ко­то­рой вы на­чи­на­ли?

Ру­зан Ха­чат­рян, ра­диостан­ция “А­за­ту­тюн”

 

Ар­мянс­кая ли­те­ра­ту­ра ни­ког­да не име­ла этой изу­верс­кой склон­ности абст­ра­ги­ро­вать­ся от дейст­ви­тель­ности, что­бы вре­мя от вре­ме­ни ей нуж­но бы­ло, по при­ме­ру Мар­ке­са, с дик­то­фо­ном отп­рав­лять­ся “в на­род” для подт­верж­де­ния собст­вен­ной прав­ди­вости.

В ар­мянс­кой дейст­ви­тель­ности не­ма­ло бы­ло своих злых ду­хов, но “Бе­сы” на­пи­са­ны в русс­кой. Лов­ка­чей и не­го­дяев и сре­ди нас пре­доста­точ­но, но “Пред­чувст­вие граж­данс­кой вой­ны”* соз­да­но где-то на да­ле­ком За­па­де. Са­мая за­ко­но­пос­луш­ная на­ло­гоп­ла­тель­щи­ца Тур­ции – ар­мян­ка по на­цио­наль­ности, со­дер­жа­тель­ни­ца пуб­лич­но­го до­ма, а ар­мянс­кая ли­те­ра­ту­ра шеп­чет нам на ухо про “По­кор­ную де­вуш­ку” и про “На­ших ма­те­рей”**. Фан­тас­ма­го­ри­чес­кая, кош­мар­ная, бре­до­вая дейст­ви­тель­ность раз­вер­ну­лась и расц­ве­ла пыш­ным цве­том здесь, ря­дом с на­ми – но на­ше­му чи­та­те­лю при­дет­ся пости­гать аб­сурд на­шей дейст­ви­тель­ности че­рез иные язы­ки, иные со­циу­мы.

Что это, изъян на­шей ли­те­ра­ту­ры или ее достоинст­во? Изъян ли, достоинст­во ли, но это так, и так бы­ло из­на­чаль­но. Те­ряв­ший ца­рей и царст­ва ар­мя­нин ис­кал при­бе­жи­ще в ар­мянс­кой ли­те­ра­ту­ре, и на­ша ли­те­ра­ту­ра по­ла­га­ла своей мис­сией ис­це­ле­ние и обод­ре­ние, уте­ше­ние, ве­ру и на­деж­ду. Вам не ка­жет­ся, что это свое­го ро­да пар­тий­ность? Не прист­раст­ность ли это? Имеет ли пра­во ли­те­ра­ту­ра быть прист­раст­ной? Мо­жет ли су­щест­во­вать прист­раст­ная ли­те­ра­ту­ра? Не мо­жет, и в бур­ной, как штор­мя­щее мо­ре, ар­мянс­кой реаль­ности, выс­во­бож­ден­ной на во­лю в 88-м, ко­то­рая бу­шует по сей день и еще дол­го бу­дет бу­ше­вать, ни од­но яв­ле­ние или со­бы­тие пре­це­ден­тов в ар­мянс­кой ли­те­ра­ту­ре не имеет – что­бы мож­но бы­ло ска­зать: вот то-то и то-то буд­то со­шло с та­кой-то ее стра­ни­цы, а уж 27 ок­тяб­ря* – это пол­ней­шая нео­жи­дан­ность для ар­мянс­кой ли­те­ра­ту­ры, но вов­се не для ар­мянс­кой дейст­ви­тель­ности.

Ва­ше стрем­ле­ние ис­пы­тать се­бя дейст­ви­тель­ной жизнью ра­ди са­мооб­нов­ле­ния, что­бы воз­ро­дить­ся ли­бо – ес­ли мы уж сов­сем ни­че­го не стоим – ис­чез­нуть окон­ча­тель­но, мне по­нят­но и да­же, мож­но ска­зать, сим­па­тич­но. Од­на­ко всё де­ло в том, что я еще тот сле­пец: вот уже лет де­сять-пят­над­цать дейст­ви­тель­ность де­монст­ри­рует мне сов­сем дру­гое ли­цо – а я по-преж­не­му ве­рен ее ста­ро­му, при­выч­но­му мне об­ли­ку. Я знаю нес­коль­ко сто́я­щих – цель­ных, за­кон­чен­ных до­ку­мен­таль­ных филь­мов, сня­тых уже в это ва­ше, но­вое вре­мя. Я люб­лю слу­шать под­лин­но ар­мянс­кие ме­ло­дии – просто­на­род­ные, серьез­ные, за­дум­чи­вые. Си­ла и обая­ние фак­тог­ра­фи­чес­ко­го ма­те­риа­ла мне из­вест­ны, мне зна­ко­мы Нор­ман Мей­лер и Майкл Ар­лен с их “но­вым жур­на­лиз­мом”, и я рад был бы появ­ле­нию у нас по­доб­но­го те­че­ния, од­на­ко при­мы­кать к истым при­вер­жен­цам досто­вер­ности не на­ме­рен, по­то­му что ни­ког­да и не был не­досто­вер­ным.

Пом­ни­те “Анд­рея Руб­ле­ва” Тар­ковс­ко­го? (Про­шу про­ще­ния за то, что не мо­гу обой­тись без упо­ми­на­ния вы­со­ких имен – они моя жизнь: и Бек­кет, и “Мед­ный всад­ник”, и “Хад­жи-Му­рат”, и “Дан­то­ва ле­ген­да”… Без них се­рость и про­вин­циа­лизм до­ко­на­ли бы ме­ня, как, собст­вен­но, и до­ка­ны­вают.) Не просто хо­ро­ший – ве­ли­кий фильм, сня­тый од­нов­ре­мен­но в уп­рек и во сла­ву ве­ли­кой на­ции и дер­жа­вы, соз­дан­ный не­ве­роят­ной во­лей и прео­до­ле­нием жесто­чай­ше­го соп­ро­тив­ле­ния ма­те­риа­ла. Анд­рей Руб­лев у Тар­ковс­ко­го еще не на­пи­сал “Страш­ный суд” – не хо­чет пи­сать, му­чит­ся сом­не­ния­ми: храм выст­роен, осталь­ные еван­гельс­кие сце­ны уже на сте­нах, толь­ко бе­лая сте­на “Страш­но­го су­да” ждет свое­го кош­ма­ра – а Руб­лев не хо­чет быть соз­да­те­лем это­го кош­ма­ра. И тут, ду­маю, Тар­ковс­кий остав­ляет место для иной трак­тов­ки сю­же­та, чем та, к ко­то­рой мы при­вык­ли: что, мол, во все вре­ме­на пра­ви­те­ли от­би­рают у нас та­лант ра­ди ве­ли­ко­ле­пия собст­вен­ных хра­мов и ос­леп­ляют нас, что­бы мы не да­ри­ли кра­со­ту дру­гим сте­нам. Я же по­ни­маю это по-свое­му: я не ста­ну изоб­ра­жать “Страш­ный суд”, что­бы страш­но­го су­да не бы­ло, ибо что ищешь, то и об­ря­щешь. Я не ста­ну пи­сать “Страш­ный суд”, по­то­му что ищу­щий тьму – тьму и на­хо­дит, но я не оку­таю ваш мир моей тьмой. “В на­ча­ле бы­ло сло­во”, и оно, сло­во, “ста­но­вит­ся плотью”, так пусть мой “Страш­ный суд” оста­нет­ся нав­сег­да за­му­ро­ван под слоя­ми бе­лой шту­ка­тур­ки.

Вы ска­же­те, а как же Да­ли? А “Гер­ни­ка”, а “Bиде́­ние смер­ти”*, а “Бе­сы”? Про Да­ли го­во­рить не бу­дем, по­то­му что вов­се не сам он отк­рыл для се­бя ту все­лен­ную, в ко­то­рой так воз­нес­ся и ут­вер­дил­ся как Ве­ли­кий Да­ли, а сов­сем дру­гие лю­ди с со­вер­шен­но иным ми­ро­возз­ре­нием.

…К од­но­му и то­му же го­ду – 1915-му – от­но­сят­ся и за­пад­ноар­мянс­кие фрон­то­вые днев­ни­ки Ту­ма­ня­на, и сти­хот­во­ре­ние-плач “С От­чиз­ной”.

“Жи­те­ли Ша­та­ха пе­ред тем, как бе­жать из го­ро­да, умерт­ви­ли своих ста­ри­ков – от­цов и ма­те­рей, – а так­же боль­ных, свои­ми ру­ка­ми пре­да­ли их зем­ле и толь­ко по­том уш­ли…” “Бы­ли и из дру­гих мест – те пеш­ком нес­ли на се­бе своих преста­ре­лых ро­ди­те­лей”. “Де­ти де­ся­ти-д­ве­над­ца­ти лет та­щи­ли на ру­ках млад­ших бра­ти­шек и сест­ре­нок. Че­ты­рех-­пя­ти­лет­ние ма­лы­ши одо­ле­ва­ли до 30 верст за день…”

И тут же поэт, “не оск­вер­нив­ший уст своих прок­лятья­ми”, вос­пе­вает но­вую судь­бу своей От­чиз­ны “но­вы­ми сло­ва­ми, но­вы­ми пес­ня­ми”:

 

Гря­ду­щий мой край,

Встаю­щий мой край!

 

(“С От­чиз­ной”, пе­ре­вод М.Пав­ло­вой)

 

(В ори­ги­на­ле:           “Моя но­вая Ро­ди­на,

                                     Мо­гу­чая Ро­ди­на!”)

 

Что яв­ляет нам со­вер­шен­но иное от­но­ше­ние, иной взгляд, иную перс­пек­ти­ву, чем реаль­ность днев­ни­ко­вых за­пи­сей: “…Вдруг зап­ла­чет один ре­бе­нок – вслед за ним тут же и дру­гие, а меж­ду тем есть та­кие, что спо­кой­но пог­ля­дят вок­руг и на пла­чу­щих – и про­дол­жают есть, а не­ко­то­рые мол­ча, с фи­ло­софс­ким ви­дом раз­мыш­ляют о чем-то”.

Сарьян смог по­ве­дать про свои ужа­саю­щие впе­чат­ле­ния от по­се­ще­ния тех же мест в том же 1915 г. толь­ко пол­ве­ка спустя, ког­да вместе с пер­вы­ми кос­мо­нав­та­ми лю­бо­вал­ся не­пов­то­ри­мой кра­со­той фо­тос­ним­ков Зем­ли из кос­мо­са, а в его жиз­ни как ху­дож­ни­ка тот са­мый 1915-й был го­дом рож­де­ния “Цве­тов го­род­ка” и ве­ли­ко­леп­но­го порт­ре­та Ио­си­фа Ман­та­ше­ва: ес­ли у вас есть его аль­бом – отк­рой­те и вос­хи­ти­тесь сно­ва. Но бы­вает ли ок­ру­жаю­щий мир так неп­ре­хо­дя­ще прек­ра­сен? Раз­ве бы­вает муж­чи­на так по­бе­ди­тель­но тверд и уве­рен в се­бе? И ес­ли вы ска­же­те, что в 1915-м Сарьян ви­дел пе­ред со­бой не эту реаль­ность неп­ре­хо­дя­щей кра­со­ты ми­ра и че­ло­ве­ка, а ту дру­гую, и в подт­верж­де­ние про­ци­ти­руе­те вос­по­ми­на­ния са­мо­го ху­дож­ни­ка о гру­дах не­пог­ре­бен­ных мерт­вых тел, о ма­те­ри, уку­тав­шей мла­ден­ца вместо са­ва­на в свои длин­ные свет­лые во­ло­сы, – это бу­дет оз­на­чать, что вы прев­ра­щае­те наш и Сарья­на 1915-й год в ош­ту­ка­ту­рен­ную бе­лую сте­ну: смерть и мол­ча­ние! Не прев­ра­щай­те! Он не прев­ра­щал, и вы не прев­ра­щай­те!

При­мер­но на этом месте, где мы с ва­ми сей­час на­хо­дим­ся, мо­жет, на сто ша­гов даль­ше или бли­же, в те же го­ды жил наш за­ме­ча­тель­ный Костан За­рян. Ед­ва спас­ший­ся от крас­ных ту­рок, он прие­хал сю­да с меч­той увен­чать род­ную стра­ну не­бос­во­дом ев­ро­пейс­кой куль­ту­ры: Ве­лас­кес, Дан­те, Ис­па­ния, Бод­лер, эл­ли­ны… Меж­ду тем тем­ная, за­хо­луст­ная крестьянс­кая про­вин­ция не име­ла ни сил, ни же­ла­ния под­ни­мать го­ло­ву к это­му не­бос­во­ду: хо­лод, му­сор­ная ку­ча пря­мо под ок­ном, за тон­кой пе­ре­го­род­кой – мол­ча­ли­вая ту­рец­кая семья, кру­гом че­кисты. В семье тур­ка русс­кий че­кист де­лит с хо­зяи­ном стол и же­ну хо­зяи­на. Кру­гом ко­мис­са­ры. Пас­мур­ная, сты­лая Астафьевс­кая ули­ца, пос­лед­няя де­ка­да се­ро­го, го­лод­но­го ян­ва­ря, тол­пы крас­ноар­мей­цев в на­ча­ле ули­цы, крас­ный гроб Вож­дя над го­ло­ва­ми хму­рой, по­дав­лен­ной се­рой ар­мейс­кой мас­сы, ко­то­рая сей­час, по­ви­нуясь впол­го­ло­са от­дан­но­му при­ка­зу, за­ша­гает и обой­мет го­род своей му­жест­вен­ной скорбью. Вождь, Единст­вен­ный и Не­пов­то­ри­мый, скон­чал­ся в Крас­ной Моск­ве, и стра­на оси­ро­те­ла. Крас­ные по­хо­ро­ны Вож­дя, по­нят­ное де­ло, прой­дут то­же там, в Моск­ве, так для че­го же здесь этот крас­ный гроб? – Так на­до. По всей стра­не долж­ны быть уста­нов­ле­ны крас­ные гро­ба, и крас­ные ко­мис­са­ры и че­кисты в ко­жан­ках бу­дут выстаи­вать в по­чет­ном ка­рау­ле и мол­ча при­ся­гать Вож­дю в вер­ности… Та­кой бы­ла здеш­няя дейст­ви­тель­ность то­го вре­ме­ни.

А вот и Ча­ренц: “1921, май, Ере­ван”, “Па­мя­ти Ле­ни­на” (“По­хо­рон­ный марш”)… И наш на­цио­наль­ный гимн (или при­ся­га? или ода? или плач?) – сти­хот­во­ре­ние “Моя Ар­ме­ния”, где и “на­ших пе­сен скорб­ный глас”, и “наи­ря­нок чут­кий стан”, и “бурь ди­ких ве­ли­ча­вый рев”, и “ты­ся­че­лет­них го­ро­дов за­вет­ный ка­мень”, и “солн­цем вскорм­лен­ный язык”… Сло­ва, со­че­та­ние ко­то­рых слов­но впле­те­но в нерв­ную систе­му каж­до­го при­хо­дя­ще­го в этот мир ар­мя­ни­на. Сло­ва, соч­ле­не­ние ко­то­рых ста­ло поз­во­ноч­ным хреб­том для но­вых по­ко­ле­ний. Сло­ва, ко­то­рые фор­ми­руют об­лик и язык че­ло­ве­ка пря­мо­го и бла­го­род­но­го.

Завт­ра, ког­да эта дру­гая реаль­ность ста­нет посте­пен­но пе­ре­растать в реаль­ность дейст­ви­тель­ную, а тем бо­лее лет со­рок спустя, ког­да она проч­но ут­вер­дит­ся как гос­подст­вую­щая, – ту вче­раш­нюю реаль­ность, как хро­ни­ку прош­лых лет, в ви­де книг или уст­ных сви­де­тельств мож­но бу­дет сколь­ко угод­но пе­ре­листы­вать и пе­рес­мат­ри­вать, ос­па­ри­вать, под­вер­гать об­ви­не­ниям и об­жа­ло­ва­ниям – сло­вом, поз­во­лить ей жить своей скром­ной книж­ной жизнью, но ни в коем слу­чае не под­ме­нять со­бой настоя­щее.

И здесь мне при­хо­дит на ум ге­не­рал Фран­ко.

О граж­данс­кой вой­не в Ис­па­нии мы знаем са­мую ма­лость – из учеб­ни­ков исто­рии (кро­воп­ро­ли­тие в борь­бе не на жизнь, а на смерть меж­ду фа­лан­гиста­ми и ком­му­ниста­ми) и до­воль­но мно­го – из ро­ма­на Хе­мин­гуэя: не спра­ши­вай, по ком зво­нит ко­ло­кол, ибо он зво­нит и по те­бе: с каж­дым уми­раю­щим ис­пан­цем в твоей ду­ше от­ми­рает что-то, каж­дый ухо­дя­щий уно­сит с со­бой части­цу те­бя.

А про свою вой­ну мы знаем очень ма­ло – из учеб­ни­ков исто­рии, из филь­мов, вос­по­ми­на­ний и сви­де­тельств (кро­воп­ро­ли­тие в борь­бе не на жизнь, а на смерть меж­ду ком­му­ниста­ми и даш­на­ка­ми), и мно­го – всё из то­го же ро­ма­на: с каж­дым уми­раю­щим ты уми­раешь то­же, с каж­дым за­нес­шим то­пор – и сам де­лаешь­ся жи­вот­ным, с каж­дым пре­да­тельст­вом тем­неет и твое ли­цо, с каж­дым смерт­ным при­го­во­ром ты сам ста­но­вишь­ся па­ла­чом, а дейст­вуя по подст­ре­ка­тельст­ву го­ре-еди­но­мыш­лен­ни­ков, по­творст­вуешь бе­зумст­ву.

Ба­та­лий, по­доб­ных бит­вам граж­данс­кой вой­ны в Ис­па­нии, и на­ша зем­ля во­семь­де­сят лет на­зад зна­ла не­ма­ло. Ге­не­рал Фран­ко по пра­ву хо­зяи­на и сы­на своей стра­ны соб­рал со всех краев и за­коул­ков Ис­па­нии и упо­коил в од­ной до­ли­не остан­ки всех по­гиб­ших в той вой­не и всем краям и за­коул­кам на обоз­ре­ние уста­но­вил вы­со­чен­ный крест в па­мять всех ее жертв – без иск­лю­че­ния и без раз­бо­ра.

Наш на­род то­же имел та­ко­го хо­зяи­на и сы­на: Алек­сандр Мяс­ни­кян – но­во­на­хи­че­ва­нец, выу­че­ник Ла­за­ревс­ко­го инсти­ту­та, друг Терья­на, фрон­то­вик и ле­ни­нец, ко­то­рый счи­тал пар­тий­ную ор­то­док­саль­ность по­ро­ком, а твер­до­ло­бую неп­ри­ми­ри­мость – приз­на­ком от­сутст­вия ума.

Не дым­ка даль­ности во вре­ме­ни де­лает его круп­нее – его де­лает ве­ли­ким бли­зость его и на­ших вре­мен. Толь­ко на чу­жой тер­ри­то­рии, толь­ко раз­но­на­цио­наль­ные вра­ги ист­реб­ля­ли бы друг дру­га с та­ким неистовст­вом, с ка­ким это де­ла­ли мы – до его появ­ле­ния. Вот пе­ред кем он рассти­лал просто­ры но­вой Ро­ди­ны, вот ко­го при­зы­вал опом­нить­ся! Од­но уте­ше­ние, что его уст­ра­ни­ли не мы и не на­ши на­цио­на­листы…

Вы спра­ши­вае­те, чем же всё это кон­чит­ся?

 

Ду­маю, нам остает­ся при­зы­вать к жиз­ни и ждать, по­ка не вы­растет, не воз­вы­сит­ся сре­ди нас по­доб­ная лич­ность – че­ло­век здра­во­го рас­суд­ка и ра­зум­ной то­ле­рант­ности. Бла­гот­вор­ное при­сутст­вие та­ко­го че­ло­ве­ка преоб­ра­зит наш на­род и на­ше оте­чест­во.

?>