В ТЕНИ ТУТОВОГО ДЕРЕВА

Крас­ное солн­це по­вис­ло на чер­ной вет­ке.

Опоз­да­ние на ми­ну­ту гро­зит раз­ры­вом дли­ной в веч­ность.

Состав отъе­хал, а я всё еще ма­шу ру­кой, стро­чу пись­ма, пол­ные на­дежд и рас­каянья.

Еще мож­но ви­деть си­луэт, ба­лан­си­рую­щий на краю че­го-ни­будь там вда­ли, на ли­нии го­ри­зон­та, за ко­то­рой об­ры­вает­ся пер­спек­ти­ва.

 

***

А вот и сол­неч­ный луч. Скво­зит в прое­ме штор. Иг­ри­вый, неу­ло­ви­мый, кап­риз­ный. Зак­рой гла­за, как буд­то не к те­бе. Не к те­бе, не те­бя, не с то­бой. Се­год­ня мы бо­ги, воз­ле­жим на Олим­пе, пьем мо­ло­дое ви­но. Го­то­вые в лю­бой миг сой­ти со сце­ны.

Так не хо­чет­ся ухо­дить. Те, дру­гие, у них всё бу­дет не так. Они пе­ре­пу­тают сло­ва, дейст­вия. Неп­ре­мен­но за­бу­дут важ­ное.

***

Се­год­ня вы ди­тя, ми­роз­да­ние лю­бит вас, по­ка­чи­вает на ла­до­ни. Маль­чик с го­лу­би­ной ули­цы. Дер­виш, си­дя­щий под ту­то­вым де­ре­вом. Си­дя­щий веч­ность, пре­бы­ваю­щий в веч­ности, пре­бы­ваю­щий в сог­ла­сии с веч­ностью.

 

***

Об оди­но­чест­ве, бла­жен­ном, горь­ком, бес­печ­ном, же­лан­ном, постыд­ном. Скорб­ном, меч­та­тель­ном, без­дон­ном.

О при­хот­ли­вости же­ла­ний.

О не­постоянст­ве. О воз­мез­дии.

Од­наж­ды. Ког­да-ни­будь. Ни­ког­да. Там, в те­ни ту­то­во­го де­ре­ва.

 

 

Ули­ца Сун­ду­кя­на и ок­рест­ности

 

О ро­зах, ере­ванс­ких так­систах и люб­ви

 

Всег­да нем­но­го груст­но, ког­да слу­чает­ся, до­пустим, дол­го­ждан­ная встре­ча. Вспом­нить о важ­ном и не упустить вто­росте­пен­ное, что ни­чуть не ме­нее важ­но, чем са­мое важ­ное.

Уви­деть и ус­лы­шать, за­пом­нить, по­нять, отб­ро­сить лиш­нее, оста­вить цен­ное.

Всег­да нем­но­го груст­но, по­то­му что не всег­да сло­ва спо­соб­ны пе­ре­дать аро­мат ере­ванс­ких бе­лых роз, девст­вен­но бе­лых, с чуть алею­щей на све­ту влаж­ной серд­це­ви­ной.

До­ро­га в мо­ло­канс­кий парк, и до­ро­га об­рат­но на ули­цу Сун­ду­кя­на. “Вам в театр?” – смек­нул во­ди­тель так­си, за­ви­дев в ру­ках моих охап­ку цве­тов, из­не­мо­гаю­щих от пря­мо­го по­па­да­ния жест­ких сол­неч­ных лу­чей.

Об этом от­дель­ная исто­рия, – о ере­ванс­ких так­систах, об их лов­кости, сло­воо­хот­ли­вости, собст­вен­но, каж­дая поезд­ка яв­ляет­ся от­дель­ной и прек­рас­ной исто­рией, взять хо­тя бы се­год­няш­нюю: “Ах­пер джан!” – вы­су­нув­шись по пояс, по­жи­лой во­ди­тель с тем­ным, ис­чер­чен­ным бо­роз­да­ми тя­же­ло­ва­тым ли­цом (ан­фас – Га­бен, в про­филь – Мкртчян) пы­тал­ся выяс­нить до­ро­гу у всех без иск­лю­че­ния проез­жаю­щих и про­хо­дя­щих ми­мо, – за­кон­чи­лось тем, что мы уже и са­ми го­то­вы бы­ли объяс­нить, что, пе­ре­се­кая прос­пект Ко­ми­та­са, мы неп­ре­мен­но по­па­даем...

Но нет, “Ах­пер джан!” – взы­вал наш по­пут­чик, ути­рая кап­ли по­та со смуг­ло­го лба, про­хо­жие оста­нав­ли­ва­лись и от­ве­ча­ли не­впо­пад, от­че­го во­ди­тель наш – не по­доз­ре­вая о моей воз­растаю­щей с каж­дой ми­ну­той прияз­ни и да­же люб­ви – да и ко­го оста­вит рав­но­душ­ным это “ах­пер джан”, соп­ро­вож­дае­мое умо­ляю­щим и не­доу­мен­ным вы­ра­же­нием глаз: “слу­шай, эли, сов­сем с ума со­шел эти лю­ди, на простой воп­рос не мо­гут от­ве­тить”, – на пос­лед­ней фра­зе мы всё же изящ­но и да­же не без не­ко­то­рой ли­хости вы­ру­ли­ли на Сун­ду­кя­на, к бла­гос­ло­вен­ной прох­ла­де и по­сле­по­лу­ден­ной ти­ши­не дво­ра, – “Ах­пер джан”, – раз­да­лось от­ку­да-то из­да­ле­ка, и мыс­лен­но я по­же­ла­ла хо­ро­шей вы­руч­ки это­му доб­ро­му че­ло­ве­ку.

Нем­но­го груст­но, но го­раз­до бо­лее ра­дост­но ду­мать обо всем, о ли­цах, улыб­ках, о ере­ванс­ком солн­це, ко­то­рое вновь зая­ви­ло о се­бе, о так­систах и ули­цах, о ро­зах, об их не­дол­го­веч­ности и хруп­кости, о ра­дости, ко­то­рые да­рят эти не­боль­шие, но важ­ные со­бы­тия, поч­ти слу­чай­ные встре­чи и всё, что остает­ся по­том.

Уже пос­пе­ли яго­ды ту­та – бе­лые и чер­ные. Стри­жи пи­ки­руют, взмы­вают ввысь, па­рят в пред­чувст­вии гря­ду­ще­го жа­ра (а он уже на­ка­ты­вает, настоя­щий ере­ванс­кий жар – ров­ный, су­хой, вы­жи­гаю­щий дот­ла).

Об­лег­че­ние насту­пает позд­ним ве­че­ром, а то и к но­чи, и тог­да на­чи­нают­ся бес­ко­неч­ные на­род­ные гу­ля­ния, и толь­ко за­во­ра­жи­ваю­щий звук са­за на­по­ми­нает о том, что на­хо­дим­ся мы не в Се­вилье, не в Ма­ла­ге, не в Мад­ри­де, а здесь, на рас­ка­лен­ной зем­ле цве­та ох­ры, и пе­ние ашу­га возв­ра­щает нас в бла­гос­ло­вен­ные вре­ме­на Саят-Но­ва.

Ере­ван ожи­вает ночью. Се­рое ста­но­вит­ся не­ви­ди­мым, за­тя­ги­вают­ся тре­щи­ны, дра­пи­руют­ся про­ре­хи, за­жи­гают­ся ог­ни. По­след­ний вы­ход ста­рею­щей при­ма­дон­ны. Слой гри­ма. Еще слой. Еще. Уста­лые лю­ди с пе­пель­ны­ми гла­за­ми ухо­дят в тень. Где-то там, во дво­рах спаль­ных ра­йо­нов, источ­ни­ки с род­ни­ко­вой во­дой. Гал­дят маль­чиш­ки на ве­ло­си­пе­дах. Мо­ло­дые муж­чи­ны в на­ряд­ных ост­ро­но­сых туф­лях и оту­тю­жен­ных брю­ках про­во­жают гла­за­ми про­хо­дя­щих жен­щин. С та­ки­ми гла­за­ми сло­ва не нуж­ны. Вот они и мол­чат.

Ста­ру­ха в раз­но­шен­ных чу­вя­ках и шерстя­ных чул­ках се­ме­нит по буль­ва­ру, про­тя­ги­вает бу­кет. Она то­же часть пей­за­жа, фраг­мент еже­ве­чер­не­го спек­так­ля, она и ее мно­го­чис­лен­ные де­ти, вну­ки и, боюсь, да­же прав­ну­ки: они появ­ляют­ся тут и там, ка­рау­лят наив­но­го и востор­жен­но­го ту­риста. Ту­рист, так уж он уст­роен, ви­дит толь­ко прек­рас­ное. Всё ему ле­по­та. Зву­ки, за­па­хи, жесты. Он алч­но вски­ды­вает бровь при ви­де этих до­нель­зя вы­ра­зи­тель­ных про­фи­лей – о, не за­ме­тить ере­ванс­кий про­филь весь­ма слож­но и так же слож­но не оце­нить его по достоинст­ву. Всё ожи­вает здесь и сей­час, зву­ки, за­па­хи, вос­по­ми­на­ния, от­ту­да, ро­дом из дав­не­го прош­ло­го.

Теп­лый ноч­ной ве­тер при­но­сит ощу­ще­ния мно­го­лет­ней дав­ности, ко­жа пом­нит еще ды­ха­ние юж­но­го го­ро­да, – я слы­шу гул этой зем­ли, я ви­жу ее цвет, я впи­ты­ваю каж­дое сло­во, уже не пы­таясь по­нять, а все­го толь­ко нас­ла­дить­ся, впи­тать, на­сы­тить­ся.
По улоч­кам Ере­ва­на бро­дят улич­ные му­зы­кан­ты. Де­ти, мно­го де­тей в это позд­нее вре­мя.

По ули­цам Ере­ва­на бро­дит не­на­сыт­ный Аль­мо­до­вар, – где же быть ему, ес­ли не здесь?

Вот где жест, ми­ми­ка, ин­то­на­ция, – вот где неистовст­во, дра­ма­тизм, достой­ные са­мо­го луч­ше­го сце­на­рия и ро­ли. По ули­цам Ере­ва­на бро­дят ге­рои, са­мые обыч­ные ге­рои обыч­но­го го­ро­да, ко­то­рый не­по­нят­но ког­да спит, а ес­ли и за­сы­пает, то на расс­ве­те, но и тог­да дрем­лет бес­по­кой­ным птичьим сном, прик­рыв один глаз и уст­ре­мив вы­ра­зи­тель­ный про­филь в нап­рав­ле­нии тех са­мых гор – си­них, ро­зо­вых и сон­ных, ко­то­рые вос­хо­дят, про­буж­дают­ся на го­ри­зон­те каж­дое ут­ро и по ко­то­рым мож­но све­рять вре­мя – день и час, год и сто­ле­тие.

Люб­лю твой взгляд, ис­пол­нен­ный муд­рости и доб­ро­ты, улыб­ки де­тей и гла­за ста­ри­ков, твои ули­цы и зву­ки, твои бе­ды и ра­дости.

Спа­си­бо за бес­цен­ные уро­ки че­ло­веч­ности, за ве­ли­кое в ма­лом, за ма­лое в ве­ли­ком...

Спа­си­бо за каж­дый миг, Ере­ван.

 

 

Арам

 

“Ме­ня зо­вут Арам”, – улыб­нул­ся он, – ну, ко­неч­но же! – вмиг осе­ни­ло ме­ня, – Уильям Са­роян, – пом­ни­те? – его расс­каз на­зы­вал­ся имен­но так, и имя это как нель­зя бо­лее под­хо­ди­ло ко­ре­насто­му смуг­ло­ко­же­му так­систу с нес­коль­ко мав­ри­танс­ким про­фи­лем, нем­но­го на­по­ми­наю­щим про­филь дру­го­го ве­ли­ко­го ар­мя­ни­на – Па­руй­ра Се­ва­ка: я слы­шу ро­зы крас­ной крик сквозь горь­ко­ва­тый дым та­бач­ный, и го­лос ма­лень­кой, невз­рач­ной...

“Ме­ня зо­вут Арам”, – ко­рот­ко от­ве­тил он, и это проз­ву­ча­ло в кон­це на­ше­го де­ся­ти­ми­нут­но­го пу­те­шест­вия по улоч­кам Ере­ва­на: еще од­на ря­до­вая поезд­ка в ере­ванс­ком так­си – где еще, ска­жи­те на ми­лость, удаст­ся вам по­го­во­рить с истин­ным це­ни­те­лем Ер­ван­да Ко­ча­ра, Гар­зу, Жан­се­ма, Джот­то (ар­мянс­ко­го Джот­то, ко­то­рый вооб­ще-то Гри­го­рян Ге­ворг). В Ар­ме­нии есть свой Джот­то, как су­щест­вуют – да­же в са­мых глу­хих де­ре­вуш­ках – свои Офе­лии, Джульет­ты, Отел­ло и, ко­неч­но же, Гам­ле­ты.

Ин­те­рес­но, сколь­ко Гам­ле­тов на­бе­рет­ся в од­ном толь­ко Ере­ва­не?

Но я об ис­кусст­ве, о настоя­щем ис­кусст­ве, в ко­то­ром так вир­туоз­но раз­би­рает­ся сред­неста­тисти­чес­кий ере­ванс­кий так­сист, не­мо­ло­дой, уже с обиль­ной про­седью в жест­ких во­ло­сах и смею­щи­ми­ся яр­ки­ми гла­за­ми, – за де­сять ми­нут мы по­лу­чи­ли ад­ре­са, яв­ки, па­ро­ли, име­на…

“Ска­жи­те... как вы от­но­си­тесь к Ми­на­су?” – “Ми­на­су Аве­ти­ся­ну?” – для про­фор­мы уточ­ни­ла я, прек­рас­но от­да­вая от­чет в том, что для ар­мя­ни­на имя Ми­на­са дав­но яв­ляет­ся на­ри­ца­тель­ным и не нуж­дает­ся в уточ­не­нии...

Воп­рос был за­дан осто­рож­но, и тут же выяс­ни­лось, что спут­ник наш нес­коль­ко огор­чен тем, что с Ми­на­сом, ве­ли­ким Ми­на­сом как-то не сло­жи­лось у не­го, к ог­ром­но­му со­жа­ле­нию, как, впро­чем, и с джа­зом.

“Ах, – вы­дох­ну­ла я, – тог­да все яс­но, пре­дель­но яс­но, ведь Ми­нас – это чистый джаз в жи­во­пи­си, вот я, до­пустим, люб­лю джаз, и по­то­му... По­ни­мае­те?”

“Да, – вздох­нул наш но­вый друг Арам, – по­ни­маю, но ни­че­го не мо­гу по­де­лать, слиш­ком он груст­ный, наш Ми­нас, вы не на­хо­ди­те?”

И гла­за его заб­лесте­ли, как мо­гут блестеть гла­за очень жи­во­го и ве­се­ло­го че­ло­ве­ка, лю­бя­ще­го жизнь, жи­во­пись, му­зы­ку, – кста­ти, за те же чет­верть ча­са мы ус­пе­ли нас­ла­дить­ся и ею: ста­рые за­пи­си се­ми­де­ся­тых, уз­на­вае­мые ар­мянс­кие ме­ло­дии, боль­шая часть ко­то­рых от­че­го-то бес­ко­неч­но груст­на.

И де­ло вов­се не в джа­зе, вов­се не в нем.

 

 

Ули­ца Сун­ду­кя­на и ок­рест­ности

 

Вон­цес, – раз­дает­ся от­ку­да-то из глу­би­ны, и я де­лаю шаг впе­ред, соб­лаз­нив­шись густым об­во­ла­ки­ваю­щим ды­ха­нием, – здесь зре­ние не усту­пает ню­ху, и я уже не вспом­ню, что бы­ло рань­ше, – вит­ри­на с вы­ло­жен­ны­ми на про­тив­не плос­ки­ми ру­мя­ны­ми ле­пеш­ка­ми, – сра­жен­ная строй­ностью и со­вер­шенст­вом ря­да, расте­рян­но пе­ре­во­жу взгляд, не в си­лах от­дать пред­поч­те­ние единст­вен­ной, – расп­ластан­ные, они вы­ды­хают сквозь ед­ва ви­ди­мые гла­зу по­ры, – про­дол­го­ва­тые хлеб­цы, проз­рач­ные листы ла­ва­ша, уют­ные слой­ки и сон­ные бу­лоч­ки, сдоб­рен­ные ма­ком и кун­жу­том, том­но рас­ки­нув­шая­ся га­та – пыш­но­те­лая гу­рия, сла­дост­но­му аро­ма­ту ко­то­рой про­ти­востоять не­ле­по и бесс­мыс­лен­но, – “возь­ми ме­ня”, – шеп­чет она, об­жи­гая, ма­ня, не остав­ляя воз­мож­ности вы­бо­ра и отступ­ле­ния, – “вон­цес”, – стоя­щая в глу­би­не пе­кар­ни жен­щи­на улы­бает­ся и де­лает приг­ла­шаю­щий жест, – внут­ри по­ме­ще­ния нет спа­си­тель­ной прох­ла­ды, и я мед­лю, – мед­лит и она, и мно­гок­рат­но пов­то­ряе­мое вон­цес соп­ро­вож­дает раз­ди­раю­щие ме­ня про­ти­во­ре­чия, – от­ку­да ей знать, что пе­ред ней не ря­до­вой пот­ре­би­тель мат­на­ка­ша, не при­ми­тив­ный по­жи­ра­тель го­ря­че­го теста, а утон­чен­ный це­ни­тель прек­рас­но­го, пло­тояд­ный и неу­то­ми­мый гур­ман, – от­ку­да ей знать, что объек­том присталь­но­го вни­ма­ния и вож­де­ле­ния ста­но­вит­ся всё без иск­лю­че­ния, доступ­ное взгля­ду и обо­ня­нию, в том чис­ле и она са­ма, креп­ко сби­тая, с мок­ры­ми ко­леч­ка­ми мед­ных во­лос над смуг­лым лбом, – не­мо­ло­дая, но бог ты мой, сколь­ко жи­вости в этом вон­цес, во влаж­ном блес­ке глаз, – де­лая еще од­ну по­пыт­ку раз­го­во­рить­ся с по­се­ти­те­ля­ми, она не прек­ра­щает бе­личьих те­лод­ви­же­ний, и, пра­во же, паль­цы ее усерд­но пле­тут зо­ло­тое ру­но тон­чай­ше­го теста, про­сеи­вают бла­го­род­ный пе­сок рас­сып­ча­той му­ки, про­дол­жая рас­ка­ты­вать, взби­вать, взбал­ты­вать, ле­пить, ваять, вить, – лю­буюсь древ­ней пан­то­ми­мой, по­за­быв о жа­ре рас­ка­лен­ной пе­чи, о жа́­ре сна­ру­жи, и толь­ко оче­ред­ное вон­цес вы­дер­ги­вает из за­бытья, – я при­ни­маю хлеб, точ­но спе­ле­ну­то­го мла­ден­ца, и при­жи­маю к се­бе, и слы­шу, как взды­хает он там, как рвет­ся на­ру­жу, – ут­ра­тив вся­чес­кую на­деж­ду на про­дол­же­ние столь удач­но на­ча­той бе­се­ды, бо­ги­ня мат­на­ка­ша от­ве­чает са­ма се­бе: ка­мац-ка­мац, кажд­ый бо­жий день вос­соз­да­вая кар­ти­ну ми­роз­да­ния та­ким вот не­хит­рым и на­деж­ным спо­со­бом, – кир­пи­чик по кир­пи­чи­ку, без суе­ты и мно­гос­ло­вия, – по­ка аро­ма­ты сдо­бы ви­тают по этой ули­це, она су­щест­вует – и каж­дое сле­дую­щее ут­ро не дает мне усом­нить­ся в этом – вместе с пе­ву­чим вон­цес из глу­би­ны ве­ков и го­ря­чим вы­до­хом – шат лав…

 

 

Конд

 

В Конд мы по­па­ли со­вер­шен­но слу­чай­но – вооб­ще-то ближ­ней целью был Сурб Ова­нес, а даль­ней – дом (му­зей) Па­рад­жа­но­ва.

Быть в Ере­ва­не и не зай­ти к Па­рад­жа­но­ву, сог­ла­си­тесь, нон­сенс.

До­ро­га шла вниз по ули­це мар­ша­ла Баг­ра­мя­на (по ней я мо­гу идти уже с зак­ры­ты­ми гла­за­ми), по­том рез­ко впра­во по Про­шя­на, пря­ми­ком до Сурб Ова­не­са.

Нес­коль­ко на­ро­чи­тый ут­рен­ний эн­ту­зиазм (для аб­со­лют­ной и бес­комп­ро­мисс­ной со­вы) быст­ро сме­нил­ся не­ко­то­рой сон­ли­востью и по­дав­лен­ностью.

В Сурб Ова­не­се го­то­ви­лись к от­пе­ва­нию. Все со­путст­вую­щие это­му пе­чаль­но­му и тор­жест­вен­но­му со­бы­тию рек­ви­зи­ты не остав­ля­ли сом­не­ний, и мы пос­пе­ши­ли к вы­хо­ду.

– Вы русс­кие? – по­жи­лая жен­щи­на, прис­ло­нен­ная к прох­лад­ной ка­мен­ной клад­ке, об­ра­ти­лась с вне­зап­ным воп­ро­сом, но в пос­лед­нее вре­мя от­вет на аб­со­лют­но не­вин­ный воп­рос об­рос сот­ней ал­лю­зий и не­нуж­ных до­вес­ков (с од­ной сто­ро­ны, русс­кие это вро­де бы хо­ро­шо, но пос­ле из­вест­ных со­бы­тий в Гюм­ри всё не так од­ноз­нач­но, а с дру­гой сто­ро­ны, наз­вать се­бя русс­ким че­ло­ве­ком я так или ина­че не мо­гу, да­же с ог­ляд­кой на тот факт, что ду­маю и пи­шу по-русс­ки) – итак, пы­таясь от­ве­тить на этот воп­рос, мы об­на­ру­жи­ли се­бя уже не в хра­ме, а на пыль­ных и заб­ро­шен­ных улоч­ках, – постой, да ведь это же и есть тот са­мый Конд, ста­рый Конд, – вер­нее, всё, что оста­лось от ста­ро­го Кон­да: при­ле­пив­шие­ся один к дру­го­му не­ка­зистые до­миш­ки – ти­пич­ный са­мост­рой, вок­руг ко­то­ро­го раз­вер­ну­та воисти­ну строй­ка ве­ка – воо­чию мож­но наб­лю­дать тор­жест­во но­во­го над ста­рым: вся эта вы­во­ро­чен­ная бесстыд­но из­нан­ка бы­тия, сми­рив­ше­го­ся с не­дол­го­веч­ностью пре­бы­ва­ния в этом ми­ре, хо­тя что счи­тать не­дол­го­веч­ным, воп­рос из воп­ро­сов, – сби­тые сту­пе­ни, не­су­щие бал­ки, швы, ар­ма­ту­ра, зияю­щие пусто­ты, пыль, пыль, вез­де­су­щая пыль, с ко­то­рой бес­по­лез­но бо­роть­ся, настоль­ко она во всем, над всем, преж­де и пос­ле все­го, – как же соз­вуч­на уви­ден­ная кар­ти­на той са­мой ти­ши­не в прох­ла­де мощ­ных стен со­бо­ра, осо­бой ти­ши­не, пред­шест­вую­щей от­пе­ва­нию, про­ща­нию, ста­ло быть, – ты же хо­те­ла по­пасть в Конд, так что же ты бе­жишь, стре­мясь как мож­но ско­рее очу­тить­ся там, где за­пах не тле­на, а жиз­ни, не пусто­ты, а на­пол­нен­ности? – хо­тя, воз­мож­но, не­кие пре­ду­беж­де­ния – не­же­ла­ние соп­ри­ка­сать­ся с пе­чаль­ной и оче­вид­ной из­нан­кой па­рад­ных уло­чек, – то ли де­ло ноч­ной мо­цион по Сарья­на: ли­ца, ог­ни, звон бо­ка­лов, зву­ки – джаз, смех, ше­пот, иду­щие в об­ним­ку влюб­лен­ные, пла­чу­щие де­ти, тер­пе­ли­во уве­ще­ваю­щие ро­ди­те­ли, – в об­щем, оби­лие мяг­ко­го све­та и жиз­ни, от ко­то­рой де­лает­ся без­за­бот­но и счаст­ли­во, – то ли де­ло те­перь, ког­да без­жа­лост­ный сол­неч­ный луч сле­пит и под­чер­ки­вает всю неп­ри­гляд­ность то­го, что “за”, – спе­шим по­ки­нуть пустын­ные эти места, в ко­то­рых всё ж та­ки еще теп­лит­ся, но без вся­чес­ко­го воо­ду­шев­ле­ния, до­жи­вает свой срок прош­лое.

Спе­шим по­ки­нуть то, что впос­ледст­вии заб­ле­щет и по­ра­зит но­виз­ной, глад­костью, нео­ду­шев­лен­ностью, от­сутст­вием за­па­хов, черт хо­тя бы эле­мен­тар­ной уз­на­вае­мости, – еще нес­коль­ко не­боск­ре­бов скроют, зат­мят, зас­ло­нят храм, и до­ро­гу к хра­му, и то, что бы­ло вок­руг.

Но мы пос­пе­шим впе­ред, в Да­ви­да­шен, на встре­чу с прек­рас­ным.

 

 

На­нэ и ту­то­вое де­ре­во

 

Она ле­пе­та­ла, ко­неч­но же, по-ар­мянс­ки, я – по-русс­ки, но это ни­че­го не ме­ня­ло.

Пой­дем, На­нэ, пой­дем.

Чем доль­ше мы взби­ра­лись в го­ру, тем яр­че раз­го­рал­ся ру­мя­нец на ее смуг­лых ще­ках. Че­рез не­ко­то­рое вре­мя она вся пы­ла­ла, и го­ря­чая су­хая ла­дош­ка об­жи­га­ла мою ру­ку.

Пой­дем, На­нэ.

Мы про­ди­ра­лись сквозь жест­кий кустар­ник, она на шаг впе­ре­ди – юр­кая, быст­рая, точ­но ящер­ка, – я на шаг по­за­ди, го­то­вая подх­ва­тить в слу­чае че­го, но подх­ва­ты­вать на­до бы­ло ме­ня, – ис­пе­пе­ляю­щее солн­це про­жи­га­ло ру­баш­ку, го­ло­ву, – симп­то­мы теп­ло­во­го уда­ра я нау­чи­лась рас­поз­на­вать за пять ми­нут до, и, подх­ва­тив На­нэ, по­вер­ну­ла об­рат­но, ощу­пы­вая ус­коль­заю­щие бе­лые кам­ни, разд­ви­гая усы­пан­ные ко­люч­ка­ми кусты, – до те­ни бы­ло да­ле­ко, но там, в до­ли­не, вея­ло прох­ла­дой, от­дох­но­ве­нием, жизнью, – пой­дем, На­нэ, – спа­се­ние бы­ло близ­ко, – ог­ром­ное ту­то­вое де­ре­во, за­пах ра­зог­ре­той зем­ли, жур­ча­ние род­ни­ка, шо­рох, ло­ша­ди­ное ржа­ние, то­пот, мы­ча­ние, – там, по ту сто­ро­ну ручья, пас­лись сон­ные буй­во­ли­цы, пол­ные теп­ло­го слад­ко­го мо­ло­ка, а тра­ва бы­ла усы­па­на слад­ки­ми яго­да­ми ту­та, бе­лы­ми и чер­ны­ми.

 

 

Дом Да­ви­да

 

На Шу­ши пот­ра­че­но бы­ло нес­коль­ко ча­сов, – уже пос­ле бла­жен­но­го воз­лия­ния мо­ло­до­го ви­на с мяг­ким овечьим сы­ром, толь­ко что сор­ван­ной зе­ленью и настоя­щим “жин­гя­лов хац”, уго­ще­нием простым на пер­вый взгляд, бес­хит­рост­ным да­же, но это толь­ко на пер­вый, по­то­му как настоя­щий жин­гя­лов хац го­то­вят толь­ко в Ка­ра­ба­хе, и всё осталь­ное, да­же в хва­ле­ной ере­ванс­кой едаль­не под од­нои­мен­ным наз­ва­нием, – под­дел­ка, эр­зац.

Для при­го­тов­ле­ния и пос­ле­дую­ще­го пое­да­ния это­го блю­да необ­хо­ди­мо со­че­та­ние и взаи­мо­дейст­вие нес­коль­ких ар­хи­важ­ных фак­то­ров: уста­лости, жа­ры, дол­гой до­ро­ги, хра­ма, вы­растаю­ще­го на са­мой вер­ши­не го­ры, воз­ду­ха, воз­ду­ха, воз­ду­ха, оду­ряю­ще­го аро­ма­та трав, ли­пы, чаб­ре­ца, гор­ной мя­ты и еще ка­ких-то ме­до­то­чи­вых жел­тых соц­ве­тий, солн­ца, лег­кой дым­ки, на­бе­гаю­щей на, вне­зап­ной те­ни от мощ­ной кро­ны древ­не­го де­ре­ва, за­па­ха дым­ка, ки­зя­ка, мед­лен­но­го жа­ра от рас­ка­лен­ной жа­ров­ни со вспы­хи­ваю­щи­ми уг­ля­ми, мер­цаю­щи­ми хищ­но из глу­би­ны дво­ра, – жен­щи­ны, об­ни­маю­щей ла­до­ня­ми гли­ня­ный кув­шин, брех­ли­вой со­ба­чон­ки, юля­щей в при­до­рож­ной пы­ли, го­ло­да, жаж­ды, ви­на, лег­ко­го, ве­се­ло­го, мо­ло­до­го ви­на и овечье­го сы­ра, – по­ка го­то­вит­ся глав­ное блю­до, мы воз­даем долж­ное те­ни, ви­ну, све­жим стеб­лям кин­зы, тар­ху­на, ко­те­ма, неж­но­му мяг­ко­му сы­ру, нозд­ре­ва­то­му, – ты лю­бишь ча­нах? – ча­нах за­пи­ваешь глот­ком ви­на и зае­даешь пуч­ком кин­зы, – соль, зе­лень, ви­но, воз­дух, тень, пос­ле­по­лу­ден­ная исто­ма, ощу­ще­ние празд­ни­ка, бес­ко­неч­ности, ус­лов­ности ча­сов и ми­нут здесь, в ок­рест­ностях Ганд­за­са­ра, – еще бо­кал, не пить, а так, смах­нуть пыль и заод­но уста­лость, а так­же тре­во­гу по по­во­ду и без, нер­воз­ность, сует­ность, – здесь, в те­ни ту­то­во­го де­ре­ва, воз­дать долж­ное настоя­ще­му “жин­гя­лов хац”, ис­пе­чен­но­му под отк­ры­тым не­бом, и это, по­жа­луй, яв­ляет­ся глав­ным ус­ло­вием тра­пе­зы: сое­ди­не­ние мо­ле­кул воз­ду­ха, ви­на, раз­ли­той в воз­ду­хе люб­ви, – гло­ток, еще один, – кув­шин ви­на не в счет, кто счи­тает лит­ры и глот­ки здесь, на ост­рие все­лен­ной, пе­ре­се­че­нии ми­ров и до­рог.

Но я не о том.

Пос­ле бо­жест­вен­но­го воз­лия­ния в те­ни ту­то­во­го де­ре­ва мы нап­рав­ляем­ся в Шу­ши – все­го на нес­коль­ко ча­сов соп­ри­кос­нуть­ся с прост­ранст­вом, очер­чен­ным древ­ни­ми сте­на­ми и ус­коль­заю­щи­ми ми­ну­та­ми, – здесь, на ок­раи­не го­ро­да, вре­мя те­чет ина­че, вне­зап­ным оз­но­бом на­по­ми­ная о се­бе...

Оз­но­бом, соп­ро­вож­даю­щим каж­дый шаг, ми­мо ржа­вею­щих во­рот, зам­ков, жен­щин, застыв­ших в прое­ме окон, муж­чин, про­во­жаю­щих насто­ро­жен­ны­ми взгля­да­ми, ко­ров, иду­щих по раз и нав­сег­да про­ло­жен­ной тро­пе, ми­мо то­го, что преж­де бы­ло ба­за­ром, цер­ковью, до­мом, ме­четью, шко­лой, дво­ром, – вплоть до ук­ры­то­го ди­ко­расту­щи­ми тра­ва­ми по­ля, упи­раю­ще­го­ся в об­рыв, за чер­той ко­то­ро­го – ярус, еще ярус – тор­жест­вен­ная по­ли­фо­ния кра­сок, слоев, тре­вож­но­го птичье­го ще­бе­та, влаж­но­го ды­ха­ния, под­ни­маю­ще­го­ся сни­зу, – ту­да смот­ришь с опас­кой, не под­пус­кая шаль­ную мысль о воз­мож­ности по­ле­та, – сон­ная си­не­ва гор, би­рю­за и ли­ло­вость за­ка­та, ве­ли­чие высту­паю­ще­го из дым­ки пей­за­жа, ко­то­рый го­раз­до бли­же к бо­гу, чем к нам, стоя­щим над про­пастью здесь, на ок­раи­не ми­ра.

 

***

То ли ко­ли­чест­во про­ли­той кро­ви, впи­тав­шей­ся в эту зем­лю, то ли ча­ша стра­да­ний бы­ла пе­ре­пол­не­на не еди­нож­ды, но он так и не восстал из руин, этот го­род, воз­дух ко­то­ро­го чуть гор­чит, и пья­нит, и тре­во­жит, – куп­лю до­мик в Шу­ши, – меч­та­тель­но улы­бает­ся Да­вид, двух­мет­ро­вый бо­га­тырь с улыб­кой ре­бен­ка, – Да­вид жи­вет на ок­раи­не Сте­па­на­кер­та, а Шу­ши – его меч­та, и дейст­ви­тель­но, при све­те дня сов­сем иным веет от этих мест – та­кой вот спо­кой­ной си­лой и яс­ностью, и детс­кой без­мя­теж­ностью, и цель­ностью, – по­ду­шеч­ки длин­ных паль­цев рит­мич­но посту­ки­вают, – Да­вид, ока­зы­вает­ся, не толь­ко во­ди­тель так­си, но и джаз­мен, страст­ный ме­ло­ман, – и прав­да, с каж­дым но­вым вит­ком те­ма ги­та­ры об­растает вол­ную­щи­ми под­роб­ностя­ми, слоя­ми, то­на­ми и от­тен­ка­ми, ей вто­рят кла­виш­ные и удар­ные, глу­би­на зву­ка соот­ветст­вует си­не­ве и глу­би­не не­бес, еще чуть-чуть, и мы ка­саем­ся бли­жай­ше­го об­ла­ка́, за­дум­чи­во проп­лы­ваю­ще­го ми­мо, об­ла­ка буд­то хлопья све­жай­ше­го ма­цу­на, они уто­ляют жаж­ду взгля­да, на­сы­щают, слов­но еда и питье, а до­ро­га здесь идет над об­ры­вом, вьет­ся, зак­ру­чи­вает­ся, по­во­ро­ты на 90, а то и все 180, но ма­ши­на идет плав­но, не едет, а ле­тит, еще не­мно­го, и мы отор­вем­ся от зем­ли, воз­не­сем­ся, но нет, мы едем всё же, – с Да­ви­дом нет вол­не­ния, нет стра­ха, хо­тя ощу­ще­ние опас­ности есть, и я от все­го серд­ца же­лаю ис­пол­не­ния Да­ви­до­вой меч­ты: пусть бу­дет ма­лень­кий до­мик в Шу­ши, ма­лень­кий дом для ве­ли­ка­на, лю­бя­ще­го джаз, ис­панс­кую ги­та­ру, а еще со­бак, – раз­вер­нув­шись, он листает сним­ки – “вот он, мой гампр (что в пе­ре­во­де оз­на­чает мощ­ный, силь­ный), ар­мянс­кий вол­ко­дав, хо­тя ка­кой вол­ко­дав, он доб­рый, ну, раз­ве что чуть-чуть аг­рес­сив­ный, но это да­же хо­ро­шо, это же не морс­кая свин­ка, а сто­ро­же­вой пес”.

Да­вид смеет­ся. Он не дает ус­нуть – как про­фес­сио­наль­ный во­ди­тель, расс­ка­зы­вает исто­рии (со­вер­шен­но прав­ди­вые) и за нас, и за то­го пар­ня – бла­го, нам предстоит дол­гий, дол­гий путь, не ме­нее шести ча­сов, но…

Я ста­ро­мод­ный, – сооб­щает он, – вот до­ка­за­тельст­во – ста­рень­кий кно­поч­ный мо­биль­ник, – я про­тив прог­рес­са, ци­ви­ли­за­ции, а всё, что нуж­но для жиз­ни, у ме­ня есть, – он ки­вает на мол­ча­ли­вые го­ры, на скло­ны, за­ли­тые солн­цем, пок­ры­тые жест­ким кустар­ни­ком и неж­ны­ми го­лу­бы­ми и бе­лы­ми цве­та­ми, фиал­ка­ми, нар­цис­са­ми, ро­маш­ка­ми, на обо­чи­нах алеют, вспы­хи­вают ма­ки, до­ро­га рез­ко ухо­дит вле­во, впра­во, и ей вто­рит ис­панс­кая ги­та­ра, – уез­жают, за­чем, что­бы жить хо­ро­шо? – ска­жи, что хо­ро­ше­го в Моск­ве ва­шей или где-ни­будь еще? – всё, что нуж­но для жиз­ни, уже здесь: воз­дух, ти­ши­на, во­да, вон источ­ник, пей сколь­ко хо­чешь, но нет, там буд­то ме­дом на­ма­за­но, а я так ска­жу: не ме­дом, а грязью, вы по пояс в гря­зи, вам уже не выб­рать­ся...

До­ро­га вьет­ся, ухо­дит вверх, я мол­чу, не воз­ра­жаю, нет у ме­ня же­ла­ния воз­ра­жать, как нет же­ла­ния по­ки­дать эти места, еще чуть-чуть – они ста­нут точ­кой на кар­те, все эти го­ры, хра­мы, источ­ни­ки, стоян­ка, ав­то­бус­ная стан­ция с ми­ни-мар­ке­том, ску­чаю­щей про­дав­щи­цей, у ко­то­рой нет и быть не мо­жет сда­чи, – су­ро­вые вис­ло­но­сые му­жи пьют свой горь­кий ко­фе-сурч, а там, вда­ли, пос­ре­ди ви­ног­рад­ни­ков, го­лу­бая кры­ша до­ма, ко­то­ро­го еще нет, но бу­дет, неп­ре­мен­но бу­дет, – дом Да­ви­да, во дво­ре ко­то­ро­го бу­дет рез­вить­ся ар­мянс­кий гампр, кав­казс­кая ов­чар­ка, слиш­ком доб­рая для сто­ро­же­вой со­ба­ки, нем­нож­ко аг­рес­сив­ная, по­то­му что вол­ко­дав не свин­ка, это каж­до­му яс­но.

 

 

Ок­рест­ности Сурб Зо­ра­вор

 

Воск­рес­ная жизнь боль­шо­го го­ро­да.

Не­ма­ло на­ряд­ных при­хо­жан и при­хо­жа­нок, це­лые семьи, не­ве­роят­ное ко­ли­чест­во де­тей, но это в бо­лее светс­ких местах – да-да, и церк­ви бы­вают светс­ки­ми, ес­ли воз­мож­но упот­реб­ле­ние это­го эпи­те­та в от­но­ше­нии церк­вей.

Сурб Зо­ра­вор – это та­кое спря­тан­ное чу­до, ко­то­рое нуж­но за­хо­теть най­ти.

Зат­ра­пез­ный дво­рик, тро­пин­ка, ве­ду­щая к хра­му, стран­но­го ви­да цы­ган в шля­пе-ка­нотье си­дит на ла­воч­ке в те­ни. Нак­ра­пы­вает дож­дик.

Лю­дей нем­но­го, но они есть. По­хо­же, все эти лю­ди хо­ро­шо знают, ку­да и за­чем идут. Мо­ло­дая жен­щи­на с пок­ры­той го­ло­вой ве­дет за ру­ку де­воч­ку лет че­ты­рех, не боль­ше. Све­ча, заж­жен­ная неу­ме­лой детс­кой ру­кой. Обод­ряю­щий взгляд ма­те­ри.

Иду­щий по ули­це не­мо­ло­дой муж­чи­на взмах­нул ру­кой, улыб­нул­ся од­ни­ми гла­за­ми – “Зо­ра­вор? Вот здесь, во дво­ре”.

И прав­да, вот она, исто­рия, древ­ность, впле­лась в ор­на­мент се­год­няш­не­го дня.

А вот от­ку­да этот че­ло­век, си­дя­щий в киос­ке у до­ро­ги, про­даю­щий то ли та­бак, то ли ло­те­рей­ные би­ле­ты, то ли и то, и дру­гое вместе?

От­ку­да это ли­цо, эти ху­дые паль­цы, сколь­зя­щие по стро­кам?

Че­ло­век чи­тает кни­гу.

По­хо­же, чи­тает он дав­но, и, собст­вен­но го­во­ря, это глав­ное.

Всё про­чее – де­ко­ра­ции, застав­ка, про­лог.

Глав­ное – это кни­га.

Очень хо­те­лось по­дой­ти, спро­сить, ска­зать, об­нять.

Ска­зать хоть что-ни­будь.

Вместо это­го засты­ли, не в си­лах сдви­нуть­ся с места, смот­ре­ли на эти паль­цы, опу­щен­ные ве­ки, по­луу­лыб­ку – неч­то бес­ко­неч­но детс­кое в об­ли­ке бо­лее чем взрос­ло­го. Жи­ву­ще­го в собст­вен­ном ми­ре, да­ле­ко, очень да­ле­ко от суе­ты, шу­ма, все­го внеш­не­го, на­нос­но­го, сию­ми­нут­но­го.

Вот он, ста­рый Ере­ван, его истин­ное ли­цо, его ду­ша – она жи­ва еще, теп­лит­ся, точ­но вос­ко­вая све­ча, заж­жен­ная ру­ка­ми ре­бен­ка.

 

 

Меч­та

 

Те­перь я знаю, что у ме­ня есть дом. Не то что­бы мой, нет. У не­го есть за­кон­ные хо­зяе­ва, лю­ди, о су­щест­во­ва­нии ко­то­рых я уз­на­ла все­го нес­коль­ко дней то­му на­зад.

Вот так бы­вает. Едешь, лю­буешь­ся ви­да­ми, востор­гаешь­ся в по­ло­жен­ных местах, щел­каешь ка­ме­рой, до­ро­га дол­гая – за шесть ча­сов, по­жа­луй, ус­пе­ваешь про­жить це­лую жизнь – со сна­ми, реаль­ностью, меч­та­ми.

И вот он, дом.

Хо­зяе­ва на по­ро­ге, ли­ца све­тят­ся в тем­но­те, – обсту­пи­ли, смеют­ся, как буд­то всю жизнь жда­ли.

И ты, хоть и не в луч­шей фор­ме пос­ле мно­го­ча­со­вой тряс­ки, улы­баешь­ся нем­но­го вы­му­чен­но, же­лая од­но­го – душ, постель, ти­ши­на.

Меч­та эта ис­пол­ни­ма в прин­ци­пе, но... ты в гостях. И по­то­му ки­ваешь, изоб­ра­жая воо­ду­шев­ле­ние, удив­ле­ние, а сам ко­сишь­ся в сто­ро­ну спаль­ни, но до нее дой­ти, а по­ка – чай, ко­фе, неп­ри­нуж­ден­ная бе­се­да.

И вот он, дом. В да­ле­ком нез­на­ко­мом месте. У нез­на­ко­мых лю­дей. Нак­ры­тый празд­нич­но стол. Де­ти, под­рост­ки, друзья де­тей. Ре­бя­та в воен­ной фор­ме. Со­седс­кий маль­чиш­ка, стри­жен­ный под ноль, го­лу­бог­ла­зый, в крас­ной май­ке, так и ус­нул, на­сы­тив­шись, пря­мо за сто­лом. А что осталь­ные? Про­дол­жают бе­се­ду как ни в чем не бы­ва­ло, раз­ве что нем­но­го по­ти­ше.

По­хо­же, сей­час я пос­ле­дую при­ме­ру со­седс­ко­го маль­чи­ка, – ин­те­рес­но, что по­ду­мают лю­без­ные хо­зяе­ва?

Ут­ро.

Пер­вое ут­ро в Ар­ца­хе.

Го­ры вда­ле­ке. Воз­дух та­кой, что хоть лож­кой. Ду­шистый. Уста­лости ве­чер­ней как не бы­ва­ло. Спус­каюсь по де­ре­вян­ной ле­сен­ке на пер­вый этаж, ва­рю ко­фе.

Ут­ро на­чи­нает­ся с ти­ши­ны и за­па­ха мо­ло­то­го ко­фе. Ба­наль­но, но факт – так на­чи­нает­ся пра­виль­ное ут­ро, ко­то­рое, не­сом­нен­но, пе­рей­дет в пра­виль­ный день.

Об­во­жу взгля­дом сад, изог­ну­тые при­чуд­ли­во са­жен­цы, кры­шу са­рая, детс­кие иг­руш­ки, разб­ро­сан­ные там и сям.

Слу­ча­лось ли вам ви­деть сны, в ко­то­рых уже бы­ва­ли? В той, дру­гой жиз­ни? Слу­ча­лось ли вам вздра­ги­вать от вне­зап­но­го уз­на­ва­ния – пред­ме­тов, лиц, го­ло­сов?

Вот и хо­зяйс­кий пес по име­ни Бен (что на ив­ри­те оз­на­чает “сын”), на са­мом де­ле де­воч­ка, – под­хо­дит и ра­душ­но ви­ляет хвостом, – при­вет, Бен, вы­хо­дит, мы встре­ча­лись рань­ше?

Од­наж­ды ут­ром, в та­ком же са­ду, у до­ма с де­ре­вян­ной лест­ни­цей, ка­лит­кой и са­мо­ва­ром – не вин­таж­ной иг­руш­кой, а настоя­щим, – поз­же, ве­че­ром, у нас бу­дет воз­мож­ность убе­дить­ся в этом, ког­да вся семья плюс гости и друзья со­бе­рут­ся за длин­ным-пред­лин­ным сто­лом, и тог­да насту­пит вре­мя са­мо­ва­ра...

Те­перь я знаю, – всё это мне не снит­ся.

Дом, стол, го­ры вда­ле­ке. Цве­ту­щие де­ревья. Воз­дух, ко­то­рый за­чер­пы­ваешь ла­донью, пог­ру­жаешь ли­цо, пьешь его, буд­то во­ду, об­жи­гаю­ще-хо­лод­ную, проз­рач­ную, слад­кую.

Я знаю, что всё это су­щест­вует. Я пом­ню, как ту­да дой­ти.

 

 

Год спустя

 

 

В бу­ду­щем го­ду. В Ар­ца­хе



За­чем вы вооб­ще ту­да еде­те? За­чем вам ту­да ехать? За­чем вам ту­да? За­чем? Ту­да? Вам?

На­зо­ви­те ты­ся­чу и од­ну при­чи­ну, оты­щи­те сот­ню по­во­дов, истин­ных и мни­мых, и вы всё рав­но по­па­де­те паль­цем в не­бо.

Так уж по­ве­лось. Лю­дям необ­хо­ди­мы конк­рет­ные обос­но­ва­ния для то­го или ино­го дейст­вия.

И стоит, по­жа­луй, об­за­вестись не­боль­шой охап­кой от­ма­зок, что­бы объяс­не­ния зву­ча­ли прав­до­по­доб­но, а глав­ное – неп­ри­нуж­ден­но.

Неп­ри­нуж­ден­ность – ос­но­ва вся­ко­го вер­но­го дейст­вия. Не будь ее, всё по­ка­жет­ся на­туж­ным, на­ду­ман­ным, на­ро­чи­тым. Это как, ска­жем, раз­ма­хи­вать фла­гом, спус­каясь с тра­па са­мо­ле­та. Или петь гимн. От­чаян­но пе­ре­ви­рая но­ты и пу­тая сло­ва. Увы, слов я не знаю, нот то­же. А что я вооб­ще знаю?

За­чем вам в Ка­ра­бах? Вы жур­на­листы? Пат­рио­ты? Со­би­рае­тесь вое­вать? Обо­ро­нять? Да­вать кон­цер­ты на пе­ре­до­вой?

Не от­ве­тишь ведь сло­ва­ми на­ше­го дру­га, то­го са­мо­го, ка­ра­бахс­ко­го: смах­нуть пыль, – мы едем смах­нуть пыль – уб­рать за­ве­су, от­де­ляю­щую нас от све­та простых и неп­ре­лож­ных истин.

Не пе­ре­ве­дешь на доступ­ный язык ощу­ще­ние (ни­чем не под­тверж­дае­мое и не подт­верж­ден­ное) вне­зап­ной и мол­ние­нос­ной уве­рен­ности в том, что нас ждут. Что это бу­дет. Что мы – уже – едем – ту­да.

По­рой доста­точ­но сло­ва – ин­то­на­ции – ре­бя­та, мы вас ждем, – и гуд­ков – ко­рот­ких и длин­ных – по­зыв­ных из то­го са­мо­го места, где, опья­нен­ные воз­ду­хом, ви­ном, во­дой, каж­дым днем и ча­сом, произ­но­си­ли мы здра­ви­цы и обе­ща­ли вер­нуть­ся.

В бу­ду­щем го­ду.

Раз­ве мы пьем? – смеял­ся наш друг, име­ни ко­то­ро­го я не произ­но­шу, – раз­ве это пить? – так, смах­нуть пыль, – пос­меи­вал­ся он, раз­ме­рен­ным жестом от­ме­ряя ко­ли­чест­во вы­пи­то­го и то­го, что предстоит вы­пить.

И мы пи­ли, сма­хи­вая эту са­мую пыль – до­рог, сует­ных мыс­лей, нес­пе­лых и нео­бос­но­ван­ных же­ла­ний, пос­пеш­ных дейст­вий, – мы сма­хи­ва­ли эту са­мую пыль со ста­ра­нием уче­ни­ков, на­шед­ших на­ко­нец свое­го Учи­те­ля.

– За­чем вам ту­да? – от­ку­да? – за­чем? – град кор­рект­но, в об­щем-то, постав­лен­ных воп­ро­сов уже не ста­вил в ту­пик. В ка­кой-то мо­мент и са­ми воп­ро­сы, и от­ве­ты на них ста­но­вят­ся ри­то­ри­чес­ки­ми.

Сот­ни ки­ло­мет­ров, про­де­лан­ные из Ере­ва­на (а до то­го – из Кие­ва-Льво­ва-Вар­ша­вы-Бо­лоньи-Па­дуи-Бо­лоньи-Стам­бу­ла-Тби­ли­си (ты­ся­чи и ты­ся­чи ки­ло­мет­ров, де­сят­ки ты­сяч – поез­дом, са­мо­ле­том, ав­то­бу­сом, марш­рут­кой), а пос­ле из Си­сиа­на – на раз­дол­бан­ном так­си ли­хо­го во­ди­лы с бычьим за­тыл­ком – ли­ца я так и не ус­пе­ла разг­ля­деть, – он нес­ся со ско­ростью све­та, вир­туоз­но оги­бая по­во­ро­ты, сре­зая уг­лы, – и толь­ко бол­таю­щий­ся впе­ре­ди мас­сив­ный крест и про­но­ся­щие­ся ми­мо густею­щие су­мер­ки, а по­том и кро­меш­ная тьма убеж­да­ли ме­ня в том, что мы еще жи­вы. Ог­лу­ши­тель­ный кав­казс­кий шан­сон расстав­лял ак­цен­ты в нуж­ных местах.

Где я, а глав­ное за­чем? – в сле­пом рав­но­ду­шии от­ры­ва­ла я го­ло­ву от спин­ки си­де­ния, про­во­жая мут­нею­щим взгля­дом ухо­дя­щий день.

За­чем вам ту­да? – смах­нуть пыль, – ше­ве­ли­ла я хо­ло­дею­щи­ми гу­ба­ми, кля­ня се­бя за неосто­рож­ность, неп­ре­дус­мот­ри­тель­ность, не... – пра­виль­ные от­ве­ты, вы­зуб­рен­ные на­ка­ну­не, вяз­ли на зу­бах, – но ли­ца пог­ра­нич­ни­ков бы­ли су­ро­вы, неп­рек­лон­ны да­же – и, прог­ло­тив сен­тен­ции, я чет­ко – нас­коль­ко это бы­ло воз­мож­ным – от­ве­ти­ла: к друзьям. Цель ви­зи­та – част­ная поезд­ка. И, пре­дуп­реж­ден­ная о том, что мир спо­койст­вия (хо­тя и зыб­ко­го весь­ма) остает­ся за этой чер­той, сде­ла­ла шаг.

Год – это очень ма­ло. И очень мно­го.

Очень ма­ло для то­го, что­бы бес­печ­ное и ув­ле­ка­тель­ное пу­те­шест­вие ста­ло не­бе­зо­пас­ным.

– Вы ку­да? В Сте­па­на­керт? Шу­ши? К ко­му еде­те? Цель ви­зи­та? Ад­рес?

Про­но­ся­щие­ся ми­мо воен­ные гру­зо­ви­ки с ве­се­лы­ми бе­ло­зу­бы­ми маль­чиш­ка­ми не остав­ля­ли сом­не­ний.

Тер­ри­то­рия зыб­ко­го ми­ра оста­лась по­за­ди.

В Си­сиа­не, а до то­го в Го­ри­се, я уви­жу этих ре­бят в при­до­рож­ных ка­фе – иду­щих враз­вал­ку, свер­каю­щих гла­за­ми на тем­ных пыль­ных ли­цах, – вой­на ме­няет лю­дей, – прош­ло­год­няя пасто­раль с хо­лод­ным та­ном в за­по­тев­шем кув­ши­не отод­ви­нет­ся на даль­ний план, – в ка­фе теп­ло и на­ку­ре­но, – плот­ная за­ве­са ды­ма смяг­чает ост­ро­ту взгля­дов: чу­жой? свой? чей?

Вой­на ме­няет лю­дей, прояв­ляя луч­шее и худ­шее, – вой­на ме­няет до­ро­гу, вой­на ме­няет лю­бо­го, кто сту­пает на ее тро­пу.

Рез­кий подъем в ту­ман­ной взве­си – приб­ли­жаем­ся к Шу­ши, раз­во­рот на 90, на 180, – мер­ца­ние ог­ней – буд­то со­тен сверч­ков – во впа­ди­не Сте­па­на­кер­та, – всё то, что днем сра­зит тор­жест­вен­ной нео­боз­ри­мой кра­со­той: яру­сы, спус­ки, подъе­мы, все эти бо­жест­вен­ные ок­руг­лые очер­та­ния, – про­мельк­нет за ок­ном раз, дру­гой, тре­тий, – на об­рат­ном пу­ти всё это бу­дет иным, с точ­ностью до нао­бо­рот, по­доб­но то­му, как сво­ра­чи­вает­ся отс­ня­тая плен­ка – кадр за кад­ром, уй­дут в прош­лое сло­ва, произ­не­сен­ные при встре­че, – да и важ­ны ли они, эти сло­ва, и что вооб­ще яв­ляет­ся важ­ным в этом бо­лее чем ил­лю­зор­ном ми­ре, в ко­то­ром вой­ны ста­но­вит­ся боль­ше, а са­мо­го собст­вен­но ми­ра мень­ше, – ре­бя­та, мы вас жда­ли, – сло­ва “смах­нуть пыль” уже не по­ка­жут­ся удач­ной ал­ле­го­рией, и да­же не ме­та­фо­рой, и трое стоя­щих на обо­чи­не лю­дей пой­мут это без лиш­них слов.

 

***

“За­ку­тав рот, как влаж­ную ро­зу,

Дер­жа в ру­ках ось­миг­ран­ные со­ты,

Все ут­ро дней на ок­раи­не ми­ра

Ты простоя­ла, гло­тая сле­зы.

И от­вер­ну­лась со сты­дом и скорбью

От го­ро­дов бо­ро­да­тых восто­ка,

И вот ле­жишь на мос­ка­тель­ном ло­же,

И с те­бя сни­мают пос­мерт­ную мас­ку”.

 

 

Ере­ван. Год спустя.

 

 

Пись­мо бра­ту

 

Пос­ле ла­мад­жо лю­ди ста­но­вят­ся доб­рее друг к дру­гу.

Ты про­бо­вал ла­мад­жо? Как, ты не про­бо­вал ла­мад­жо? Ты ни­ког­да не про­бо­вал ла­мад­жо? Что ты вооб­ще про­бо­вал в этой жиз­ни? И что та­кое жизнь, ли­шен­ная вку­са ла­мад­жо?

Ма­цун, – как, и ма­цу­на ты не про­бо­вал? А что ты вооб­ще про­бо­вал? А ча­нах? Ты знаешь ча­нах? Бе­решь ча­нах, не­боль­шой ку­со­чек, бе­решь ве­точ­ку тар­ху­на, бе­решь лист ла­ва­ша, настоя­ще­го, не в ма­га­зин­ной упа­ков­ке. Бе­решь соль. Обыч­ную соль из обыч­ной со­лон­ки.

Идешь вон ту­да. К то­му кам­ню. Или к это­му. Не важ­но. Глав­ное, что­бы был ви­ден Ара­рат. Или Ара­гац. Что­бы был ви­ден или просто уга­ды­вал­ся. Просто, что­бы ты знал, ко­жей чувст­во­вал, по́­рой, клет­кой, – что­бы ощу­щал при­сутст­вие этих мол­ча­ли­вых со­гля­да­таев. Всег­да. Ут­ром что­бы про­сы­пал­ся и знал – они ря­дом. В хо­ро­шую по­го­ду ли­бо в ту­ма­не, в дым­ке, – они есть.

Чтоб пом­нил. Всё, что важ­но те­бе, на расстоя­нии вы­тя­ну­той ру­ки. Ма­цун, лист ла­ва­ша, зе­лень, во­да. Лю­ди. Те са­мые, по­хо­жие на го­ры, на кам­ни, на твое­го де­да, от­ца. На те­бя, на­ко­нец.

Что­бы всё это бы­ло. Уз­на­ва­ние. При­частие. Как буд­то в зер­ка­ло смот­ришь. Не всег­да это ра­дост­но, не всег­да прият­но. Не всег­да слад­ко. Не всег­да хо­чет­ся ви­деть се­бя. От­ра­же­ние се­бя. В кам­не. В ска­ле. В скор­би, ра­дости или гне­ве.

Ма­цун. Поп­ро­буй ма­цун. И ча­нах поп­ро­буй. И тан. И по­том... как же без ла­мад­жо? Пос­ле ла­мад­жо лю­ди ста­но­вят­ся доб­рее друг к дру­гу.

Про­ве­ре­но.

 

***

Ере­ва­ном я не на­сы­ти­лась.

Всё от­ме­ча­ла ска­мей­ки, на ко­то­рых хо­те­лось бы на­си­деть­ся вдо­воль. Я да­же при­са­жи­ва­лась иног­да, де­лая вид, что ни­ку­да не спе­шу. Что впе­ре­ди, мяг­ко го­во­ря, веч­ность.

Но веч­ность веч­ностью, а вре­мя неу­мо­ли­мо. Его до обид­но­го ста­но­ви­лось всё мень­ше и мень­ше, и от этой ску­дости хо­те­лось пла­кать.

На де­ле бес­ко­неч­ные де­сять дней прев­ра­ти­лись в нес­коль­ко мгно­ве­ний. Де­ся­ти дней ма­ло, ме­ся­ца ма­ло, нуж­на еще од­на жизнь.

Что бы­ло-то, бог ты мой? Что бы­ло?

Всё, кро­ме нес­пеш­ности. Всё, кро­ме нес­пеш­ности прош­ло­го ра­за, спон­тан­ности по­зап­рош­ло­го.

Оча­ро­ван­ность и нес­пеш­ность хо­те­лось зак­ре­пить.

Мы по­том всё же схо­ди­ли ту­да, к киос­ку воз­ле Сурб Зо­ра­вор. Поч­ти на цы­поч­ках подк­ра­лись, опа­саясь спуг­нуть прош­ло­год­нее чу­до.

Он был там. По-преж­не­му си­дел за кро­шеч­ным окош­ком, по­гру­жен­ный в свой книж­ный мир. Про­шел год. Всё так же стоя­ли мы, не ды­ша. Не­дол­го стоя­ли.

Пой­дем. Не­ко­то­рые мо­мен­ты долж­ны оста­вать­ся за кад­ром. Не стоит втор­гать­ся в чу­жую жизнь. Это как тай­на ис­по­ве­ди. Не стоит сму­щать рассп­ро­са­ми.

В этот раз всё ина­че. И де­воч­ка на­ша в шлеп­ках не вы­бе­жа­ла за хле­бом, и мы не ис­ка­ли ее.

Хо­те­лось просто быть. За­ме­реть. Слу­шать, как те­чет вре­мя. Знать, что это не сон.

Просто бро­дить по это­му го­ро­ду, ощу­щая се­бя части­цей его, хо­тя бы не­на­дол­го. Слу­шать исто­рии за круг­лым сто­лом (по­том я расс­ка­жу про стол и дом, в ко­то­ром он стоит), вооб­ра­жая се­бя ес­ли не глав­ны­ми, то хо­тя бы вто­росте­пен­ны­ми ге­роя­ми. На­би­рая но­мер, слы­шать всё тот же шо­рох дож­дя – в Ере­ва­не дождь, у нас еще це­лых два дня, це­лых пол­то­ра, у нас це­лый ве­чер, це­лый за­кат, он пол­ностью наш.

Прос­пект Маш­то­ца, ули­ца Сарья­на, Баг­ра­мя­на, Ту­ма­ня­на, а вот и Пар­бе­ци, пом­нишь? В тот раз мы выш­ли на нее слу­чай­но, сов­сем с дру­гой сто­ро­ны. Ну да, всё по­то­му, что Ере­ван – круг­лый. В круг­лых го­ро­дах чу­де­са неиз­беж­ны. Ты то и де­ло на­ты­каешь­ся на зна­ко­мые улоч­ки, пе­реул­ки, дво­ры. Они то­же пом­нят те­бя. Впи­ты­вают.

Джан! Ну вот, мы, на­ко­нец, и встре­ти­лись. В объя­тиях друг дру­га. Не важ­но, слу­чай­ный ли по­пут­чик, так­сист по име­ни Арам или Су­рик с ав­то­вок­за­ла.

Они пом­нят те­бя. Не важ­но, с прош­лой не­де­ли, го­да или жиз­ни. Джан! Ере­ван круг­лый, в нем вре­мя те­чет по кру­гу, возв­ра­щая дол­ги.

 

 

Ап­рель 2016

?>