СТО ЛЕТ СУДЬБЫ

Хро­ни­ка де­ся­ти­ле­тий сквозь приз­му собст­вен­ной биог­ра­фии

 

 

Де­ся­тые, двад­ца­тые

 

В 1918 го­ду судь­бу ар­мян ре­ши­ло Сар­да­ра­патс­кое сра­же­ние. Ре­гу­ляр­ным войс­кам Тур­ции да­ли от­пор воо­ру­жен­ные ар­мянс­кие фор­ми­ро­ва­ния и просто лю­ди. На по­ле вы­хо­ди­ли все, кто был в состоя­нии дер­жать ору­жие. Бы­ло сде­ла­но не­воз­мож­ное. Про­ли­то мо­ре кро­ви, но ар­мя­не отстоя­ли свое пра­во на жизнь, хо­тя ве­ри­лось в это с тру­дом. Мое­му де­ду тог­да ис­пол­ни­лось три го­да, он ро­вес­ник ге­но­ци­да. Жизнь его по­ко­ле­ния – как жи­вая ил­люст­ра­ция исто­рии Вто­рой Рес­пуб­ли­ки. В дни сра­же­ния он уже был в Тби­ли­си, на ру­ках у ов­до­вев­шей ма­те­ри, сре­ди та­ких же бе­жен­цев из Му­ша, Кар­са, Эр­зе­ру­ма, Ва­на...

Ре­жис­сер-до­ку­мен­та­лист Гри­гор Эй­рамд­жян ро­дил­ся в Алек­санд­ро­по­ле (по дру­гим све­де­ниям – в Кар­се), в семье состоя­тель­но­го предп­ри­ни­ма­те­ля Ако­па Эй­рамд­жян­ца. Семья жи­ла по­пе­ре­мен­но то в Эр­зе­ру­ме, то в од­ном из вы­ше­пе­ре­чис­лен­ных го­ро­дов. Пе­реез­ды бы­ли свя­за­ны с ве­де­нием се­мей­но­го де­ла. Акоп Гри­горье­вич был фаб­ри­кан­том и при­дер­жи­вал­ся пе­ре­до­вых для то­го вре­ме­ни со­циал-де­мок­ра­ти­чес­ких взгля­дов. Его юная суп­ру­га Анаит с юности но­си­ла ев­ро­пейс­кое платье вместо та­ра­за, вла­де­ла нес­коль­ки­ми язы­ка­ми и неп­ло­хо стре­ля­ла из по­да­рен­но­го суп­ру­гом дамс­ко­го писто­ле­та. Она бы­ла теат­рал­кой, пер­вые схват­ки при рож­де­нии мое­го де­да ощу­ти­ла во вре­мя спек­так­ля. Это бы­ла судь­ба: дочь поз­же ста­ла при­мой ере­ванс­ко­го Теат­ра ко­ме­дии, сын по­лу­чил об­ра­зо­ва­ние теат­раль­но­го ре­жис­се­ра, а чуть поз­же участ­во­вал в ос­но­ва­нии и ста­нов­ле­нии ар­мянс­кой те­ле­ра­дио­ком­па­нии.

В юности я часто за­да­ва­ла се­бе воп­рос, а мог ли со­циал-де­мок­рат Акоп Эй­рамд­жянц предста­вить, к че­му при­ве­дет его по­том­ков ре­во­лю­ция? Ка­кой бу­дет их жизнь? Это­го ник­то не знал и не мог знать – но­вый мир выг­ля­дел для этих лю­дей как же­лан­ная сказ­ка, о ко­то­рой они не зна­ли ров­ным сче­том ни­че­го. Но ка­кой они представ­ля­ли жизнь своих де­тей? Мо­гу пред­по­ла­гать, что они меч­та­ли о го­су­дарст­вен­ности для Ар­ме­нии. Представ­ля­ли, как их ка­пи­тал прев­ра­тит ее в раз­ви­тую ин­дуст­риаль­ную стра­ну. И тут настал ап­рель.

Нас­коль­ко пот­ряс­ли Ако­па со­бы­тия в По­ли­се (Стам­бу­ле) че­рез ме­сяц пос­ле рож­де­ния сы­на? Я ни­че­го не знаю об этом. Мне из­вест­но лишь то, что Акоп скон­чал­ся че­рез три го­да, в 1918-м. Анаит оста­лась вдовст­вую­щей хо­зяй­кой его боль­шо­го до­ма вместе со свои­ми деть­ми и па­сын­ка­ми. Очень ско­ро им при­шлось уе­хать в Тиф­лис. Они бе­жа­ли, как поч­ти все их со­се­ди, и оста­ви­ли этот дом, что­бы боль­ше ни­ког­да его не уви­деть. Путь на се­вер был их до­ро­гой в этот са­мый но­вый мир, ко­то­рый нав­сег­да поста­вил крест на их прош­лом.

Тиф­лис был в те го­ды стран­ноп­риим­ным до­мом, ку­да сте­ка­лись бе­жен­цы со всей Ана­то­лии. Здесь Ту­ма­нян ос­но­вал ли­те­ра­тур­ный клуб “Вер­на­тун”. Это бы­ло уди­ви­тель­ное место. Здесь впер­вые зву­ча­ли мно­гие глав­ные произ­ве­де­ния ар­мянс­кой ли­те­ра­ту­ры и коор­ди­ни­ро­ва­лась ра­бо­та по ока­за­нию по­мо­щи бе­жен­цам.

Но­вая жизнь Анаит бы­ла, бе­зус­лов­но, пол­на бы­то­вых труд­ностей. Но де­ло бы­ло не толь­ко в этом. Мир вок­руг ме­нял­ся так стре­ми­тель­но, что ни к че­му нель­зя бы­ло при­вык­нуть. И она боль­ше не бы­ла же­ной состоя­тель­но­го ка­пи­та­листа. Она бы­ла бе­жен­кой с деть­ми на ру­ках, и бу­ду­щее за­ви­се­ло толь­ко от нее.

Весь ма­ло-мальс­ки зна­ко­мый мир слов­но вверх дном пе­ре­вер­нул­ся: лю­ди ед­ва ус­пе­ва­ли осоз­нать, что проис­хо­дит. Анаит спас­ло то же, что и мно­гих жен­щин ее проис­хож­де­ния: ру­ко­де­лие. Прав­да, кроить и шить приш­лось учить­ся, но у нее по­лу­ча­лось быст­ро и хо­ро­шо. Это поз­во­ли­ло обес­пе­чить де­тей на­деж­ной для тех вре­мен ро­дос­лов­ной: быть деть­ми тру­дя­щей­ся порт­ни­хи бы­ло го­раз­до бе­зо­пас­нее. Кста­ти, вы пом­ни­те, в своей ав­то­биог­ра­фии Па­рад­жа­нов вскользь упо­ми­нает о со­сед­ке, сшив­шей ему пер­вую бе­лую ру­баш­ку? Впол­не воз­мож­но, что это бы­ла моя Пра: че­та Па­рад­жа­но­вых жи­ла в том же дво­ри­ке ря­дом с фу­ни­ку­ле­ром, на пер­вом эта­же. Я до сих пор пом­ню тби­лисс­кие расс­ка­зы де­да. Ка­кие они бы­ли яр­кие, соч­ные, ве­се­лые! Всё-та­ки Тби­ли­си уни­каль­ный го­род. Где еще най­дешь та­кое сме­ше­ние куль­тур, ко­то­рые бы не сгла­жи­ва­лись, об­ра­зуя без­ли­кую мас­су, а оста­ва­лись со­бой, от­те­няя друг дру­га.

У Анаит на­ча­лась но­вая жизнь. Вся за­бо­та о семье лег­ла на ее хруп­кие пле­чи. Ни прис­лу­ги, ни аль­тер­на­ти­вы, толь­ко по­мощь ее мно­го­чис­лен­ных сестер. По­ли­ти­чес­кая жизнь не прив­ле­ка­ла те­перь ее вни­ма­ния. Сфор­ми­ро­ва­лась Пер­вая Рес­пуб­ли­ка, о ко­то­рой так меч­тал муж, свер­ши­лась Сар­да­ра­патс­кая бит­ва, за­тем учреж­де­на Вто­рая Рес­пуб­ли­ка. Эри­вань ста­ла сто­ли­цей но­вой Ар­ме­нии, и ар­мянс­кий мир Тиф­ли­са посте­пен­но пе­ре­ме­щал­ся в Ере­ван. Карс и Эр­зе­рум оста­лись по ту сто­ро­ну гра­ни­цы, Алек­санд­ро­поль пе­реи­ме­но­ва­ли в Ле­ни­на­кан. Ког­да-то Ако­пу при­над­ле­жа­ла там це­лая ули­ца, те­перь эти особ­ня­ки ста­ли го­су­дарст­вен­ны­ми, в них рас­по­ло­жи­лись уч­реж­де­ния и мно­го­чис­лен­ные ком­му­нал­ки. Где-то на сте­нах церк­ви, пост­роен­ной его кон­цер­ном, по-преж­не­му кра­со­ва­лась фа­ми­лия “Эй­рамд­жянц”, но вмести­тель­ное зда­ние бы­ло пе­рео­бо­ру­до­ва­но в Фи­лар­мо­нию: хо­ро­шая акусти­ка спас­ла храм от пла­но­во­го раз­ру­ше­ния. В Ере­ван по при­зы­ву нар­ко­ма Алек­санд­ра Мяс­ни­кя­на ста­ли съез­жать­ся спе­циа­листы-ар­мя­не со всех кон­цов све­та. Уже прос­лав­лен­ные, из­вест­ные, зна­ме­ни­тые – Мар­ти­рос Сарьян, Ер­ванд Ко­чар, Алек­сандр Та­ма­нян, Ара Сар­ки­сян. Они сры­ва­лись с на­си­жен­ных мест и еха­ли в необ­жи­тый, нез­на­ко­мый Ере­ван строить Но­вую Ар­ме­нию. Но сим­во­лом стра­ны всё еще оста­ва­лась де­вуш­ка с рас­пу­щен­ны­ми во­ло­са­ми, си­дя­щая на руи­нах. Это изоб­ра­же­ние бы­ло, ка­жет­ся, в каж­дом до­ме – пе­чаль­ная ал­ле­го­рия расте­рян­ной стра­ны. И вот на­деж­да! Свое го­су­дарст­во. Реа­би­ли­та­ция язы­ка, нау­ки, ис­кусст­ва. Не об этом ли меч­та­ла Анаит? Но всё это бы­ло как бы в ином из­ме­ре­нии, где-то в дру­гом ми­ре. Те­перь она бы­ла гла­вой семьи.

В де­ся­тые го­ды Ова­нес Ту­ма­нян приз­вал соо­те­чест­вен­ни­ков соб­рать день­ги на па­мят­ник Ха­ча­ту­ру Або­вя­ну, под­черк­нув важ­ность имен­но та­ко­го, на­род­но­го сбо­ра. День­ги соб­ра­ли. Скульп­тор Анд­реас Тер-Ма­ру­кян от­лил фи­гу­ру в но­во­мод­ной мо­дер­но­вой ма­не­ре в Па­ри­же, но его де­ти­ще бы­ло по­те­ря­но в пор­ту Ба­ту­ми. Поз­же его уста­но­ви­ли в ка­чест­ве па­мят­ни­ка неиз­вест­но­му ре­во­лю­цио­не­ру, но вско­ре ошиб­ка бы­ла об­на­ру­же­на, и ста­туя дое­ха­ла, на­ко­нец, до Ере­ва­на.

А в Ере­ва­не в двад­ца­тые строи­ли зда­ния на день­ги ме­це­на­тов. Мно­гие из них стоят по сей день. И не толь­ко в Ере­ва­не. Гос­пи­таль Крас­но­го Креста в Эч­миад­зи­не со­дер­жа­ли то­же они, да и мно­гое дру­гое.

Анаит оста­ва­лась в Тиф­ли­се, где всё ста­ло бо­лее-ме­нее при­выч­ным. Од­наж­ды в их двор при­шел гос­по­дин из со­сед­не­го ра­йо­на, за­се­лен­но­го нем­ца­ми. Это был ди­рек­тор не­мец­кой шко­лы (как жаль, что я не пом­ню его име­ни). Он об­ра­тил­ся к бе­жен­кам и ска­зал, что прек­рас­но по­ни­мает, как им труд­но. “Вы ста­рае­тесь про­кор­мить де­тей, но им нуж­но хо­ро­шее об­ра­зо­ва­ние, та­кое же, как у их ро­ди­те­лей. Я при­му их в на­шей шко­ле”. Не знаю, до­жил ли этот бла­го­род­ный че­ло­век до то­го пе­чаль­но­го дня, ког­да тби­лис­ские нем­цы бы­ли реп­рес­си­ро­ва­ны. На­деюсь, его по­том­ков жда­ла не та­кая страш­ная участь – ведь сам он спас от ули­цы очень мно­гих де­тей. А мо­жет, его убе­рег­ло то, что в этой шко­ле учил­ся бу­ду­щий ин­же­нер-конст­рук­тор Сер­го Бе­рид­зе, сын Лав­рен­тия Бе­рии? Мне это неиз­вест­но. В лю­бом слу­чае свет­лая ему па­мять.

 

 

Трид­ца­тые

 

Выс­шее об­ра­зо­ва­ние теат­раль­но­го ре­жис­се­ра дед по­лу­чил в Моск­ве. Как жаль, что он не до­жил до моих сту­ден­чес­ких лет, я бы луч­ше по­ня­ла этот ин­те­рес­ней­ший пе­риод из его расс­ка­зов. В Моск­ве жил его дя­дя, ху­дож­ник Лет­кар (Ле­вон Тер-Ка­ра­пе­тян). Это его име­нем наз­ва­ли впос­ледст­вии мое­го от­ца. Дед про­во­дил мно­го вре­ме­ни в его мастерс­кой. Отец расс­ка­зы­вал, что осо­бое впе­чат­ле­ние на мое­го юно­го де­да произ­вел пи­са­тель Вла­ди­мир Ги­ля­ровс­кий…

Ин­те­рес­ное вре­мя. Де­ти 1915 го­да толь­ко всту­пают в жизнь, а что тво­рит­ся в соз­на­нии их ро­ди­те­лей? Ма­те­ри де­да бы­ло уже за со­рок. Стар­шая дочь выш­ла за­муж, сын уе­хал.

Ки­пе­ла но­вая жизнь. Ста­рый мир отсту­пал всё даль­ше пе­ред но­вым. Не это­го ли они до­би­ва­лись? Но­вые цен­ности, но­вые по­ня­тия о доб­ре и зле, тех­ни­чес­кий прог­ресс. Кто мог по­ду­мать, что но­вый мир, ко­то­рый так при­зы­ва­ла она и всё ее ок­ру­же­ние, насту­пит и про­тив них же и обер­нет­ся, застав­ляя скры­вать свое проис­хож­де­ние, свое прош­лое? Де­ду, на­вер­ное, бы­ло лег­че – его ро­вес­ни­кам не с чем бы­ло срав­ни­вать. Им толь­ко постоян­но на­по­ми­на­ли о том, что рань­ше бы­ло ху­же: вы­со­кая смерт­ность, низ­кий уро­вень об­ра­зо­ва­ния, от­сутст­вие перс­пек­тив для боль­шей части на­се­ле­ния. И они смот­ре­ли впе­ред – в свет­лое бу­ду­щее.

Это в на­ши дни ог­ром­ные дам­бы и по­ле­ты в кос­мос ка­жут­ся чем-то обыч­ным. На тот мо­мент, ког­да они толь­ко поя­ви­лись, это бы­ло настоя­щим чу­дом. Лю­ди бы­ли пол­ны ожи­да­ний, им ри­со­ва­лось ска­зоч­ное бу­ду­щее. И это бы­ли го­ды, ког­да го­во­рить о ге­но­ци­де бы­ло не при­ня­то. Мне неиз­вест­но, ког­да дед уз­нал о нем, от ко­го. Но вплоть до шести­де­ся­тых ник­то не об­суж­дал это в отк­ры­тую. Впро­чем, не толь­ко ге­но­цид был зак­ры­той те­мой. СССР жил двой­ной жизнью, ви­ди­мой и не­ви­ди­мой. Ви­ди­мая жизнь – ра­дост­ная, мно­гоо­бе­щаю­щая, пол­ная на­дежд. И не­ви­ди­мая – ноч­ная, с гроз­ны­ми ви­зи­та­ми, с ог­ляд­кой, с при­выч­кой ду­мать, преж­де чем го­во­рить, с ис­че­заю­щи­ми вне­зап­но со­се­дя­ми и родст­вен­ни­ка­ми.

Но но­вая жизнь бы­ла: бесп­ри­зор­ни­ки об­ре­та­ли кры­шу над го­ло­вой, сок­ра­ща­лась преступ­ность, лю­ди, ра­нее не имев­шие воз­мож­ности нау­чить­ся чи­тать, те­перь по­лу­ча­ли об­ра­зо­ва­ние вплоть до выс­ше­го. Мно­гие крестьянс­кие де­ти при­хо­ди­ли в го­род пеш­ком, тер­пе­ли ли­ше­ния, ра­бо­та­ли по ве­че­рам, но по­лу­ча­ли об­ра­зо­ва­ние. Сок­ра­ща­лась детс­кая смерт­ность, са­мые не­за­щи­щен­ные мог­ли те­перь расс­чи­ты­вать на ме­ди­цинс­кую по­мощь… А по го­ро­дам разъез­жа­ли чер­ные во­рон­ки...

Нам не по­нять до кон­ца, что они чувст­во­ва­ли, со­ветс­кие лю­ди трид­ца­тых. Обе­щан­ный Но­вый Мир при­шел имен­но к ним. Тем, кто ро­дил­ся поз­же, бы­ло не по­нять всей его мо­щи и необ­ра­ти­мости, его ужа­саю­ще­го ве­ли­чия.

Из Фран­ции в Ере­ван при­вез­ли те­ло Ко­ми­та­са. Его от­пе­ва­ли в Фи­лар­мо­нии – те­перь этот зал на­зы­вает­ся Ма­лым, а тог­да он был ос­нов­ным. Де­ви­чий хор ис­пол­нял “А­ве Ма­рия” над ве­ли­ким маэст­ро, ког­да к гро­бу по­до­шел Ча­ренц. Поэт разд­ра­жен­но вос­клик­нул: “Что это вы пое­те? На па­ни­хи­де по Ко­ми­та­су нуж­но петь Ко­ми­та­са!” Хор прер­вал ис­пол­не­ние, всем ста­ло не­лов­ко, поэт вы­шел вон. Ко­ми­та­са по­хо­ро­ни­ли на ок­раи­не Ере­ва­на, на ста­ром го­родс­ком клад­би­ще. А вот у Ча­рен­ца мо­ги­лы нет и ни­­кто не знает, где ее ис­кать…

(Расс­ка­зы­ва­ли, од­наж­ды Ча­ренц под­рал­ся с ка­ким-то сов­сем мо­ло­дым пар­нем. У пар­ня бы­ли креп­кие ку­ла­ки, и за­ди­ре-поэ­ту хо­ро­шо доста­лось. В этот раз доста­лось, как это ни уди­ви­тель­но...)

В 1935-м Ере­ван хо­ро­нит Ага­си Ханд­жя­на, пер­во­го сек­ре­та­ря Ар­ме­нии. Офи­циаль­ная вер­сия – са­моу­бийст­во. Но на­род знает, что это не так. По­хо­ро­ны Ханд­жя­на прев­ра­щают­ся в на­род­ное шест­вие, настоя­щий ми­тинг. Это силь­но на­пу­га­ло власти, и ин­ци­дент поста­ра­лись за­быть. А на­род за­пом­нил.

Пос­ле уче­бы дед уе­хал ра­бо­тать в Ере­ван. Но­вая сто­ли­ца жи­ла но­вой жизнью. Ма­лень­кий ког­да-то го­род раз­растал­ся, на месте са­дов ко­рен­ных ере­ван­цев строи­лись но­вые зда­ния, шко­лы. В го­род при­бы­ва­ли и при­бы­ва­ли “спас­шие­ся от ята­га­на”. Ере­ван стал до­мом на­деж­ды для очень мно­гих. Сю­да приез­жа­ли вос­пи­тан­ни­ки си­ротс­ких прию­тов Ев­ро­пы, сю­да тя­ну­лись из ма­лень­ких сел в на­деж­де вы­бить­ся в лю­ди, сю­да съез­жа­лись бла­го­род­ные про­фес­со­ра из сто­лиц ми­ра. Вы толь­ко по­ду­май­те – хи­ми­ки, ин­же­не­ры, уче­ные с ми­ро­вы­ми име­на­ми, ар­мя­не из Ве­ны, Па­ри­жа, Санкт-Пе­тер­бур­га, Ниц­цы. Но весь этот пест­рый бу­кет был пе­ре­вя­зан крас­ной лен­той, цвет ко­то­рой приг­лу­шал все про­чие от­тен­ки.

Да, вся дейст­ви­тель­ность кор­рек­ти­ро­ва­лась. Лю­ди жи­ли под стро­гим конт­ро­лем. Осо­бен­но су­ро­во конт­ро­ли­ро­ва­лось сло­во. Как в кри­вом зер­ка­ле: ере­ван­цы каж­дое ут­ро лю­бо­ва­лись на Ара­рат, но упо­ми­нать о том, что го­ра от­де­ле­на от Ар­ме­нии го­су­дарст­вен­ной гра­ни­цей, бы­ло зап­ре­ще­но. Нель­зя бы­ло вспо­ми­нать и о ге­но­ци­де. Взрос­лые шеп­та­лись меж­ду со­бой, а де­ти рос­ли с ощу­ще­нием не­кой тай­ны. Пре­да­ва­лась заб­ве­нию не­дав­няя исто­рия. Но­вые ере­ван­цы уже не зна­ли имен ме­це­на­тов, ко­то­рые в двад­ца­тые го­ды строи­ли боль­ни­цы и жи­лые до­ма. Не зна­ли, что на пер­вый па­мят­ник пи­са­те­лю Або­вя­ну день­ги со­би­ра­ли простые чи­та­те­ли. Не зна­ли, что да­ле­ко не у всех у них пред­ки – крестья­не и ра­бо­чие.

Те­перь все они бы­ли деть­ми Со­ветс­ко­го Сою­за. Они строи­ли неч­то, че­го еще не бы­ло в исто­рии че­ло­ве­чест­ва, – об­щест­во но­во­го ти­па. Для это­го им нуж­но бы­ло стать об­ра­зо­ван­ны­ми, силь­ны­ми фи­зи­чес­ки, об­ла­дать луч­ши­ми че­ло­ве­чес­ки­ми ка­чест­ва­ми – ведь они поста­ви­ли пе­ред со­бой сверх­за­да­чу.

Это трид­ца­тые: трав­ля и ги­бель Ча­рен­ца, расст­рел Ба­кун­ца, зап­рет на произ­ве­де­ния Раф­фи. Но всё это где-то во взрос­лой жиз­ни. Мо­ло­дые ве­рят в не­ве­роят­ное бу­ду­щее, в тех­ни­чес­кий прог­ресс, в не­ви­дан­ные дости­же­ния нау­ки. Я ду­маю, они мог­ли ожи­дать бесс­мер­тия, по­ле­тов в иные из­ме­ре­ния, аб­со­лют­но­го здо­ровья и по­бе­ды над преступ­ностью. И каж­дый из них ве­рил, что это счастье за­ви­сит от не­го лич­но. Дед ра­бо­тал тог­да по спе­циаль­ности – теат­раль­ным ре­жис­се­ром.

Кста­ти, в те го­ды хол­мы вок­руг Ере­ва­на бы­ли пустын­ны­ми, злы­ми, за­сы­пан­ны­ми гли­нистым пес­ком. Ком­со­моль­цы, пио­не­ры, а так­же ра­бот­ни­ки го­су­дарст­вен­ных уч­реж­де­ний вы­хо­ди­ли на суб­бот­ни­ки и са­жа­ли де­ревья. Так поя­ви­лись бу­ду­щий Парк По­бе­ды и лес Норкс­ко­го мас­си­ва, холм, на ко­то­ром поз­же пост­рои­ли Ци­цер­на­ка­берд.

И вот на­ча­лась вой­на.

 

 

Со­ро­ко­вые

 

Ко­неч­но, здесь мож­но бы­ло бы рас­пи­сать­ся. Вспом­нить по­мощь ма­лень­кой Ар­ме­нии со­ветс­ко­му фрон­ту. Вспом­нить, как изг­нан­ная из СССР ар­мянс­кая цер­ковь соб­ра­ла средст­ва и по­да­ри­ла Со­ве­там две тан­ко­вые ко­лон­ны. Вспом­нить, что 9 мая, в от­ли­чие от 7 нояб­ря, всег­да от­ме­ча­лось в до­ме мое­го де­да со всей серьез­ностью. Но что бы я ни ска­за­ла о го­дах вой­ны, это бу­дут мои до­мыс­лы. Я ни­че­го об этом не знаю. Толь­ко то, что на фрон­те дед про­был сов­сем не­дол­го. И без ору­жия – бук­валь­но с од­ной вин­тов­кой на нес­коль­ких сол­дат...

Се­год­ня все пом­нят о реп­рес­сиях, но ма­ло кто вспо­ми­нает о пе­ре­се­ле­ниях. А ведь они про­дол­жа­лись и в со­ро­ко­вые. Так, од­наж­ды ут­ром ере­ван­цы уви­де­ли ко­лон­ны гру­зо­ви­ков по всей дли­не ули­цы Або­вя­на. Го­во­ри­ли, что это не реп­рес­сии, что лю­дей нап­ра­ви­ли за­се­лять ка­кие-то да­ле­кие тер­ри­то­рии за Ура­лом. Кто знает… А од­наж­ды на прос­пек­те Ста­ли­на аресто­ва­ли весь подъезд од­но­го из но­вых зда­ний. Вот так вот. Це­лый подъезд за од­ну ночь.

Бы­ла вой­на. В Ере­ва­не ра­бо­тал ты­ло­вой гос­пи­таль, и мно­гие го­ро­жа­не при­хо­ди­ли сю­да по­мо­гать ра­не­ным сол­да­там. Осо­бен­но это ка­са­лось де­тей мед­пер­со­на­ла – имен­но сы­новья и до­че­ри главв­ра­чей, док­то­ров, мед­сестер в пер­вую оче­редь на­де­ва­ли бе­лые ха­ла­ты, раз­но­си­ли еду, по­мо­га­ли де­лать пе­ре­вяз­ки.

На ули­цах Ере­ва­на ста­ли са­жать ро­зы. Го­во­рят, жи­те­ли сна­ча­ла растас­ки­ва­ли са­жен­цы по до­мам. Один раз, вто­рой, тре­тий, по­ка на­ко­нец это не прек­ра­ти­лось и ро­зо­вые кусты не ста­ли ви­зит­ной кар­точ­кой го­ро­да – как это бы­ло в сред­не­ве­ковье.

Это бы­ли со­ро­ко­вые. Всту­па­ло в жизнь по­ко­ле­ние, не знав­шее ца­риз­ма, по­ко­ле­ние нек­ре­ще­ное и по­го­лов­но гра­мот­ное.

Го­родс­кое клад­би­ще, на ко­то­ром был по­хо­ро­нен Ко­ми­тас, зак­ры­ли, родст­вен­ни­кам да­ли срок вы­нести гро­бы своих усоп­ших. Сох­ра­ни­ли толь­ко Пан­теон, где по сей день хо­ро­нят тех, ко­го по­лю­бил на­род. Те­перь это уже дав­но не ок­раи­на го­ро­да. Ка­кой-то пар­тий­ный дея­тель рас­по­ря­дил­ся раз­бить на месте ста­ро­го клад­би­ща го­родс­кой парк.

Ар­мя­не возв­ра­ща­лись с фрон­та. Впро­чем, те, кто по­бы­вал в пле­ну, отп­рав­ля­лись для на­ча­ла в Си­бирь. Всё еще ста­рень­кий, дву­хэ­таж­ный Ере­ван на­пол­нял­ся вес­ной за­па­хом тол­мы и си­ре­ни. Но всё мень­ше оста­ва­лось уют­ных уло­чек, всё боль­ше ста­но­ви­лось но­вых сов­ре­мен­ных до­мов с простор­ны­ми квар­ти­ра­ми и боль­ши­ми бал­ко­на­ми. Зда­ния вста­ва­ли на месте ста­рых са­дов, и жи­те­ли бла­гоуст­роен­ных квар­тир часто по­ка­зы­ва­ли на то или иное строе­ние, го­во­ря, что вот тут был де­дов сад. Нет­ро­ну­той Ой­ку­ме­ной остал­ся толь­ко Конд и бо­лее ци­виль­ный Са­ри­таг.

Со­ро­ко­вые име­ли для Ар­ме­нии и еще од­но важ­ное зна­че­ние. Приб­ли­жал­ся срок исте­че­ния Мос­ковс­ко­го до­го­во­ра. Ара­рат мог при­сое­ди­нить­ся к Ар­мянс­кой Рес­пуб­ли­ке. Но не сбы­лось. Со­ветс­кая дип­ло­ма­тия бы­ла слиш­ком за­ня­та дру­ги­ми за­да­ча­ми, и что ей до клоч­ка зем­ли где-то да­ле­ко за го­ра­ми!

Меж­ду тем жизнь ме­ня­лась. Ста­ло доступ­ным об­ра­зо­ва­ние, и в гла­зах сель­чан го­род прев­ра­тил­ся в мо­дель рая, даю­щую пу­тев­ку в жизнь, воз­мож­ность сде­лать карье­ру. Ес­ли юно­ша (ре­же де­вуш­ка) отп­рав­лял­ся на уче­бу в го­род, вся семья ра­бо­та­ла на то, что­бы об­лег­чить его быт. В ме­нее состоя­тель­ных крестьянс­ких семьях бы­ло труд­нее, но всё рав­но ста­ра­лись.

В го­ды вой­ны из­да­ва­лись кни­ги, в том чис­ле и в Ар­ме­нии. А об этом хо­чу ска­зать осо­бо: за все со­ветс­кие го­ды толь­ко в со­ро­ко­вые ев­ро­пейс­ких клас­си­ков на ар­мянс­кий пе­ре­во­ди­ли с язы­ков ори­ги­на­ла, а не с русс­ко­го.

Это бы­ли со­ро­ко­вые. Еще хо­дил по ули­цам Ере­ва­на Аве­тик Исаа­кян, с неиз­мен­ной тенью – че­ло­ве­ком в штатс­ком, отстаю­щим ша­гов на де­сять. Еще бы­ли жи­вы ста­рые гай­ду­ки, скры­ваю­щие ору­жие в тем­ных чу­ла­нах своих квар­тир. Еще бы­ла на­деж­да най­ти родст­вен­ни­ков, по­пав­ших пос­ле рез­ни в си­ротс­кие прию­ты Фран­ции, Аме­ри­ки, ока­зав­ших­ся в семьях усы­но­ви­те­лей, ча­ще все­го ту­рец­ких. Имен­но в со­ро­ко­вые вос­сое­ди­ня­лись раз­лу­чен­ные семьи, на­шед­шие своих род­ных. Был да­же из­вест­ный слу­чай: мать уви­де­ла в га­зе­те фо­тог­ра­фию сы­на, с ко­то­рым ее судь­ба раз­ве­ла еще в его детст­ве. Те­перь это был взрос­лый муж­чи­на, ди­рек­тор предп­рия­тия или пред­се­да­тель кол­хо­за, уже не пом­ню. Она приш­ла к не­му на прием в кон­це ра­бо­че­го дня, и сын хо­тел бы­ло от­ка­зать позд­ней по­се­ти­тель­ни­це, но в пос­лед­нюю се­кун­ду при­нял – и уз­нал сра­зу же.

Это бы­ли со­ро­ко­вые. Анаит на фо­тог­ра­фиях это­го пе­рио­да уже се­дая и уже ба­буш­ка. А ведь ее пом­ню жи­вой да­же я. Ста­рость бы­ла боль­шей частью жиз­ни для мно­гих жен­щин тех лет...

 

Пя­ти­де­ся­тые

 

Стра­на труд­но при­хо­ди­ла в се­бя пос­ле вой­ны. Но жизнь про­дол­жа­лась. Де­вя­тое мая еще не празд­но­ва­ли. Но вер­нув­шие­ся с фрон­та ти­хонь­ко расс­ка­зы­ва­ли об уви­ден­ном, де­ли­лись впе­чат­ле­ния­ми. Кто-то впол­го­ло­са раз­но­сил по стра­не слу­хи о Нжде и Дро. Но боль­шинст­во на­се­ле­ния уже да­же не зна­ло, о ком идет речь.

Часто ду­маю: а ког­да всё это уз­нал мой отец? Он ро­дил­ся в 1954-м, дя­дя – в 1950-м. Жаль, что па­па мне так и не расс­ка­зал, как фор­ми­ро­ва­лось его граж­данс­кое мыш­ле­ние. Од­но я по­ни­маю со­вер­шен­но точ­но. Как и я, он вы­рос под ску­пые ком­мен­та­рии де­да по по­во­ду раз­ных со­бы­тий. Го­во­рил дед всег­да очень ко­рот­ко и по су­щест­ву. Власть ни­ког­да не ру­гал. Толь­ко конста­ти­ро­вал фак­ты, иног­да подт­ру­ни­вал над те­ле­ве­ду­щи­ми, но это уже в моем детст­ве. В пя­ти­де­ся­тые те­ле­ви­зор не был еще так все­си­лен.

 А в се­ре­ди­не пя­ти­де­ся­тых в Ар­ме­нии бы­ло ос­но­ва­но Госте­ле­ра­дио, и дед нав­сег­да ушел из теат­ра. А ведь они не просто соз­да­ва­ли те­ле­ви­де­ние – они пи­са­ли но­вый порт­рет Ар­ме­нии. Тща­тель­но от­би­ра­лись кад­ры, ве­лась ог­ром­ная вос­пи­та­тель­ная ра­бо­та. Те­перь, сквозь мно­го лет вспо­ми­ная де­да, я по­ни­маю, как мно­го эта ра­бо­та зна­чи­ла для всех его то­ва­ри­щей, как важ­но бы­ло явить ми­ру Ар­ме­нию во всей ее кра­со­те и си­ле, по­ка­зать, как под­ня­та ее го­ло­ва, как нат­ру­же­ны ру­ки, как ров­на спи­на. Вы­жи­ла, спас­лась, жи­вет и со­зи­дает!

И вот реа­би­ли­ти­ро­ван Ча­ренц. Так вне­зап­но, так нео­жи­дан­но. Из ху­ли­га­на и де­бо­ши­ра де­лают ли­шен­ный жиз­ни брон­зо­вый столп, но – хоть так. Хо­тя бы вер­ну­ли из заб­ве­ния. Возв­ра­щают­ся из ла­ге­рей реп­рес­си­ро­ван­ные. Ну и – уми­рает Ста­лин. В Ере­ва­не стоял мо­ну­мент вож­дя ра­бо­ты Сер­гея Мер­ку­ро­ва. Он смот­рел с хол­ма пря­мо на прос­пект свое­го име­ни. Уни­каль­ным был ог­ром­ный поста­мент – его Ра­фаел Ис­рае­лян за­ду­мал как бу­ду­щий му­зей вож­дя.

(И тот са­мый повз­рос­лев­ший уже юно­ша, уви­дев фо­тог­ра­фию Ча­рен­ца, был удив­лен до край­ности, уз­нав в нем взрос­ло­го хо­ле­ри­ка, с ко­то­рым ему в да­ле­кие уже трид­ца­тые до­ве­лось драть­ся на ули­цах Ере­ва­на… На­до бы как-то это исп­ра­вить, – по­ду­мал об­ла­да­тель креп­ких ку­ла­ков, – мо­жет быть, ког­да-ни­будь… Креп­кие ку­ла­ки у Ни­ко­лая бы­ли от про­фес­сии скульп­то­ра. А в пя­ти­де­ся­тые его скульп­ту­ры бы­ли уже не толь­ко в Ар­ме­нии, но и в Моск­ве.)

Бы­ло при­ня­то ре­ше­ние возд­виг­нуть но­вый па­мят­ник Ха­ча­ту­ру Або­вя­ну, в бо­лее ака­де­ми­чес­кой ма­не­ре. Скульп­ту­ру соз­дал Су­рен Сте­па­нян, а “ста­ро­го” Або­вя­на пе­ре­вез­ли в се­ло Ка­на­кер, на ро­ди­ну пи­са­те­ля, где отк­рыл­ся его Дом-му­зей.

Вновь отк­рыт Ка­фед­раль­ный со­бор в Эч­миад­зи­не, пусто­вав­ший с мо­мен­та убийст­ва ка­то­ли­ко­са Хо­ре­на Му­рад­бе­кя­на в 1938 го­ду. Во-пер­вых, в стра­не идет частич­ная реа­би­ли­та­ция ре­ли­гии, во-вто­рых, Ар­мянс­кой апостольс­кой церк­ви приз­на­тель­ны за под­держ­ку СССР в го­ды вой­ны. Лю­ди стар­ше­го по­ко­ле­ния по воск­ре­сеньям приез­жают на служ­бу. Да­же из Ере­ва­на, на ав­то­бу­се. Кто-то при­во­зит вну­ков-пио­не­ров – их обыч­но остав­ля­ли поиг­рать в при­цер­ков­ном са­ду.

На­чи­нает­ся ре­пат­риа­ция. Мно­гие ар­мя­не пе­ре­се­ляют­ся в СССР из стран Ев­ро­пы и Азии. Приез­жают они, ко­неч­но же, не в Со­ветс­кий Союз, а в Ар­ме­нию, но их возв­ра­ще­ние – прек­рас­ный штрих к имид­жу всей дер­жа­вы. Вол­не пе­ре­се­лен­цев нуж­но жилье, и вок­руг Ере­ва­на вы­растают но­вые ра­йо­ны Араб­кир, Ма­ла­тия, Бу­та­ния, Зей­тун – по име­нам об­ластей, остав­ших­ся по ту сто­ро­ну гра­ни­цы, по име­нам зе­мель, на ко­то­рых вы­рос­ли эти лю­ди.

Строит­ся Ере­ван, рас­ши­ряет­ся уни­вер­си­тет. Те­перь он за­ни­мает не од­но зда­ние – ста­ло боль­ше фа­куль­те­тов. Пер­вое по­ко­ле­ние со­ветс­ких лю­дей уже за­ни­мает места у стан­ков, в ла­бо­ра­то­риях. Лю­ди ве­рят в прог­ресс, про­ти­востоя­щий “ба­буш­ки­ным сказ­кам”, ве­рят в то, что вот-вот отк­роют элик­сир бесс­мер­тия, ибо нау­ка де­лает чу­де­са, прод­ле­вая жизнь там, где она бы­ла бы дав­но прер­ва­на, до­бы­вает хлеб в местах, где ник­то не ждет уро­жая, строит до­ма, ле­тает по воз­ду­ху...

 

 

Шести­де­ся­тые

 

Ухо­дит, ухо­дит по­ко­ле­ние тех, кто всё ви­дел, тех, кто пом­нит кровь, тех, кто поз­нал до­ро­ги. Но­вые со­ветс­кие ар­мя­не строят карье­ру, смот­рят в бу­ду­щее, но об­щест­во уже на­ча­ло по­доз­ре­вать, что в по­го­не за прог­рес­сом что-то про­пусти­ло. Но­вые науч­ные стан­ции да­ва­ли приб­ли­зи­тель­ный прог­ноз по­го­ды, в то вре­мя как простые крестья­не де­довс­ким ме­то­дом наб­лю­де­ния за при­ро­дой с аб­со­лют­ной точ­ностью пред­ре­ка­ли дож­ди и за­су­ху, неу­ро­жай и что угод­но еще.

Но нау­ка идет впе­ред. На нее всё еще воз­ла­гают­ся на­деж­ды. Лю­ди ве­рят, что их вну­ки бу­дут пе­ре­ме­щать­ся по го­ро­ду в ле­таю­щих ав­то­мо­би­лях, что труд ста­нет ме­ха­ни­зи­ро­ван­ным и ско­ро че­ло­ве­чест­во пос­вя­тит весь свой до­суг Мыс­ли. А по­ка на­до по­до­ждать, дост­роить, до­тер­петь…

Па­мят­ник Ста­ли­ну в Ере­ва­не де­мон­ти­ро­ва­ли позд­но, поз­же всех. До пос­лед­не­го тя­ну­ли, что­бы не оби­деть со­сед­нюю Гру­зию. Сня­ли па­мят­ник ночью. Вы­со­ко­постав­лен­ные чи­нов­ни­ки по­лу­чи­ли раз­ре­ше­ние наб­лю­дать за этим со­бы­тием. Пе­ред поста­мен­том вы­ло­жи­ли шесть ря­дов ог­ром­ных пок­ры­шек. Ста­тую тя­нул на тро­сах танк. То­ва­рищ Ста­лин по­ле­тел вниз и, уда­рив­шись о подстил­ку, под­нял­ся вновь во весь рост. Тол­па ах­ну­ла, но ве­ли­кий ти­ран рух­нул уже нав­сег­да. Его от­та­щи­ли вниз по хол­му, к же­лез­но­до­рож­ной ко­лее, и увез­ли в неиз­вест­ном нап­рав­ле­нии. Ут­ром над прос­пек­том Ста­ли­на вы­сил­ся опустев­ший поста­мент, по­хо­жий на стран­ный за­мок. Прос­пек­ту да­ли имя Ле­ни­на и вско­ре за­бы­ли об этом проис­шест­вии.

А по­том был 1965-й, год пя­ти­де­ся­ти­ле­тия ге­но­ци­да. 24 ап­ре­ля на ули­цы Ере­ва­на в пол­ном мол­ча­нии выш­ли сту­ден­ты, оде­тые в чер­ное. Они прош­ли по го­ро­ду. Их ра­зог­на­ли во­до­ме­та­ми, но это был про­рыв. С то­го дня о ге­но­ци­де мож­но бы­ло го­во­рить вслух. А вско­ре был пост­роен и ме­мо­риал “Ци­цер­на­ка­берд” – “Кре­пость ласто­чек”.

Еще в кон­це пя­ти­де­ся­тых ака­де­мик Ара Сар­ки­сян по­лу­чил го­су­дарст­вен­ный за­каз воп­ло­тить в кам­не Мать-Ар­ме­нию для Ере­ва­на. Рек­тор ху­до­жест­вен­но­го инсти­ту­та присту­пил к труд­но­му поис­ку об­ра­за, над ко­то­рым ра­бо­тал дол­го и с оче­вид­ным удо­вольст­вием. Су­дя по сох­ра­нив­шим­ся эс­ки­зам, мо­ну­мент дол­жен был стоять на бе­ре­гу Ере­ванс­ко­го озе­ра. Од­на­ко об­на­ру­жи­лось даш­накс­кое прош­лое маэст­ро и его при­част­ность к груп­пе “Не­ме­зис”*. Проект зак­ры­ли, а са­мо­го маэст­ро вско­ре не ста­ло. Приш­лось объяв­лять но­вый кон­курс, ко­то­рый выиг­рал уче­ник Сар­ки­ся­на, Ара Ару­тю­нян. Его Мать-Ар­ме­ния бы­ла уста­нов­ле­на на место Ста­ли­на. Из­нут­ри поста­мент-храм всё еще пусто­вал.

Дед сни­мал до­ку­мен­таль­ные филь­мы на сту­дии “Е­ре­ван”. Не­ко­то­рые из них по­лу­чи­ли все­союз­ную по­пу­ляр­ность, осо­бен­но “Во­ди­тель исто­ри­чес­ко­го бро­не­ви­ка” и “Ге­не­раль­ный конст­рук­тор”. Кад­ры из это­го филь­ма до сих пор часто мель­кают на эк­ра­не (фильм пос­вя­щен Ар­те­му Ми­коя­ну). Пос­ле вы­хо­да лен­ты де­ду пи­са­ли пись­ма со всей стра­ны. Отец мне расс­ка­зы­вал, что дед вы­де­лял вре­мя для то­го, что­бы от­ве­тить зри­те­лям, и умуд­рял­ся на­пи­сать всем, при этом ус­пе­вая ра­бо­тать и уде­лять вни­ма­ние семье: не­мец­кая дис­цип­ли­на да­ва­ла о се­бе знать.

Го­род рас­ши­ряет­ся. К Ере­ва­ну при­сое­ди­няют­ся ок­рест­ные се­ла, сре­ди них Ка­на­кер (в ко­то­ром ро­дил­ся Або­вян), Чар­бах, Да­ви­да­шен и мно­гие дру­гие.

На месте Сар­да­ра­патс­кой бит­вы, ре­шив­шей судь­бу ар­мянс­ко­го на­ро­да, уста­нав­ли­вают гран­диоз­ный ме­мо­риаль­ный комп­лекс. Он ста­но­вит­ся местом пок­ло­не­ния для тех, кто пом­нит об истин­ном зна­че­нии то­го сра­же­ния.

В Пан­тео­не, ок­ру­жен­ном те­перь не мо­ги­ла­ми, а пар­ком, поя­ви­лись ка­ру­се­ли, ка­че­ли и да­же ор­кест­ро­вая ра­куш­ка.

 

 

Се­ми­де­ся­тые

 

К се­ми­де­ся­тым Ар­ме­ния бы­ла уже раз­ви­той про­мыш­лен­ной рес­пуб­ли­кой – хи­ми­чес­кие ком­би­на­ты, мно­го­чис­лен­ные произ­водст­ва, НИИ. Науч­ный по­тен­циал был мощ­ным не толь­ко бла­го­да­ря со­ветс­ким ре­сур­сам, он был зна­чи­тель­но ук­реп­лен ре­пат­риан­та­ми, по­лу­чив­ши­ми об­ра­зо­ва­ние в Ев­ро­пе. От их при­сутст­вия выиг­ры­ва­ли не толь­ко точ­ные нау­ки, но и гу­ма­ни­тар­ные.

Об­сер­ва­то­рия в Бю­ра­ка­не, исс­ле­до­ва­ния в об­ласти хи­мии, фи­зи­ки, гео­ло­гии, ра­бо­ты ар­хи­тек­то­ров и ху­дож­ни­ков восп­ри­ни­мают­ся мо­ло­дым по­ко­ле­нием как долж­ное, и лишь их ро­ди­те­ли знают це­ну все­му это­му: они пом­нят Ере­ван из­мож­ден­ным, стра­ну раз­би­той, пом­нят от­чая­ние и во­лю к со­зи­да­нию, всё, что соз­да­ло эту рес­пуб­ли­ку та­кой, ка­кой ее ви­дят их де­ти и вну­ки. Юные ни ра­зу не ви­де­ли ал­ле­го­рию Ар­ме­нии – этот об­раз счи­тал­ся “даш­накс­ким”, и его не осо­бо ти­ра­жи­ро­ва­ли: мо­ло­дая жен­щи­на с рас­пу­щен­ны­ми во­ло­са­ми си­дит в от­чая­нии на руи­нах Ани. А ро­ди­те­ли пом­ни­ли прек­рас­но. И воо­ру­жен­ная Мать-Ар­ме­ния Ара Ару­тю­ня­на бы­ла по­пыт­кой вы­тес­нить имен­но этот стра­даль­чес­кий об­раз и за­ме­нить его силь­ной, стой­кой По­бе­ди­тель­ни­цей.

Скульп­ту­ру по­кой­но­го Ара Сар­ки­ся­на ре­ши­ли уста­но­вить. Не в Ере­ва­не – в Ле­ни­на­ка­не. Имя ака­де­ми­ка ис­чез­ло со всех го­родс­ких таб­ли­чек Ере­ва­на, па­мять о нем сти­рают пос­ле­до­ва­тель­но, ме­то­дич­но и ти­хо. В цент­ре го­ро­да по-преж­не­му стоит Дом-му­зей, и ка­жет­ся, ни­че­го не проис­хо­дит, ведь все жи­те­ли пре­крас­но пом­нят ве­ли­ко­го Сар­ки­ся­на, знают все его ра­бо­ты… А вот мое по­ко­ле­ние не зна­ло о нем уже прак­ти­чес­ки ни­че­го.

Ком­му­низм дав­но уже дол­жен был по­бе­дить. И ка­жет­ся, всё бы­ло хо­ро­шо. Но неп­рият­но удив­ля­ли неуст­роен­ность бы­та, тяж­кие бит­вы за простой ком­форт. Стар­шее по­ко­ле­ние раз­мыш­ля­ло над тем, где бы­ла до­пу­ще­на ошиб­ка, что пош­ло не так в систе­ме, в ко­то­рую мно­гие из них так иск­рен­не ве­ри­ли.

В СССР сфор­ми­ро­ва­лось но­вое ги­пе­роб­ра­зо­ван­ное по­ко­ле­ние. Лю­ди стре­ми­лись в Кос­мос, к иным ми­рам, по­лу­ча­ли под­лин­ное удо­вольст­вие от нау­ки. Ар­ме­ния ин­те­рес­на ог­ром­ной стра­не как тер­ри­то­рия древ­ности, за­по­вед­ник ста­ри­ны, жи­во­го ды­ха­ния не­ве­до­мой ар­хаи­ки.

Отк­ры­вает­ся Дом-му­зей Ча­рен­ца, поэ­та, ко­то­рый ед­ва не сги­нул без вести. Его сти­хи на­чи­нают пе­ча­тать в школь­ных учеб­ни­ках. В 1978 го­ду мой дед вместе с Ге­вор­гом Эми­ном снял до­ку­мен­таль­ный фильм, пос­вя­щен­ный па­мя­ти поэ­та. По­ми­мо сти­хов и ли­ри­ки в филь­ме го­во­ри­лось о судь­бе Ар­ме­нии, о неп­ростой гео­по­ли­ти­чес­кой си­туа­ции де­ся­тых и двад­ца­тых. Но са­мым глав­ным штри­хом во всей лен­те бы­ло да­же не это. В пер­вых кад­рах зри­тель ви­дит ар­ку Ча­рен­ца, пост­роен­ную Ис­рае­ля­ном, оди­но­кую в беск­рай­нем простор­ном пей­за­же. В фи­наль­ных кад­рах к ней дви­жет­ся жи­вое мо­ре но­во­го по­ко­ле­ния. Лю­ди за­пол­няют всё прост­ранст­во, идя к меч­те ве­ли­ко­го поэ­та и все­го на­ро­да, – к па­но­ра­ме Ара­ра­та.

На­чи­нают­ся ра­бо­ты по ре­конст­рук­ции хра­ма Гар­ни. Го­то­вит­ся восста­нов­ле­ние Зварт­но­ца. Рас­коп­ки и изу­че­ние ар­хаи­ки силь­но пов­лия­ли на изоб­ра­зи­тель­ное ис­кусст­во. Кро­ме то­го имен­но в 70-е поя­вил­ся Центр эсте­ти­чес­ко­го вос­пи­та­ния, ос­но­ван­ный Ген­ри­хом Иги­тя­ном. Тог­да это бы­ло просто мод­ным вея­нием, фун­да­мен­таль­ное же его зна­че­ние ста­ло оче­вид­ным лишь в на­ши дни. В этом цент­ре де­тей учи­ли сво­бод­но­му са­мо­вы­ра­же­нию, твор­чес­кой ра­бо­те, “раз­ра­ба­ты­ва­ли ру­ку”, учи­ли вы­ра­жать се­бя в ли­ниях и фор­мах.

Тог­да боль­шим триум­фом счи­та­лось отк­ры­тие Му­зея сов­ре­мен­но­го ис­кусст­ва. Шут­ка ли, пер­во­го в СССР.

 

 

Вось­ми­де­ся­тые

 

Это де­ся­ти­ле­тие в моем представ­ле­нии – бо­гем­ная вер­сия се­ми­де­ся­тых. На­ча­то строи­тельст­во гран­диоз­но­го Кас­ка­да – не имею­ще­го ана­ло­гов ар­хи­тек­тур­но­го чу­да. По су­ти, Кас­кад – мно­гоу­ров­не­вый под­зем­ный дво­рец, “кры­шей” ко­то­ро­го яв­ляет­ся длин­ная лест­ни­ца, сое­ди­няю­щая центр Ере­ва­на с вер­ши­ной од­но­го из хол­мов. Строит­ся СКК – спор­тив­но-кон­церт­ный комп­лекс, гор­дость Ере­ва­на, рос­кош­ный кон­церт­ный дво­рец.

Вось­ми­де­ся­тые – это к то­му же вре­мя, в ко­то­ром я уже пом­ню се­бя. И пер­вые расс­ка­зы ба­буш­ки, Ли­дии Геор­гиев­ны, обо всем на све­те, и об Ар­ме­нии осо­бен­но. Ле­ген­ды об Ах­та­мар, о Ай­ке и Бэ­ле, о мо­тыль­ках, ле­тя­щих на свет и гиб­ну­щих от ог­ня, ста­рые сказ­ки Ло­ри, ко­то­рые я пом­ню по сей день и ко­то­рых не наш­ла ни в од­ном сбор­ни­ке, исто­рия ал­фа­ви­та, зна­че­ния празд­ни­ков и об­ря­дов, исто­рии о ста­ром Ере­ва­не, ко­то­рый вес­ной на­пол­нял­ся за­па­хом тол­мы, и о его ста­рых ули­цах, ко­то­рых уже нет, – всё это ее ве­чер­ние расс­ка­зы. Это она поп­ро­си­ла мое­го от­ца от­вез­ти нас на настоя­щую во­дя­ную мель­ни­цу, это она бы­ла моим пер­вым экс­кур­со­во­дом в Эчи­миад­зи­не и на раз­ва­ли­нах Зварт­но­ца, это она при­ви­ла мне вкус к настоя­щей ар­мянс­кой му­зы­ке, ко­то­рую прек­рас­но зна­ла.

В вось­ми­де­ся­тые в Ере­ва­не од­на за дру­гой отк­ры­ва­лись стан­ции мет­ро и все го­ро­жа­не ак­тив­но об­ме­ни­ва­лись впе­чат­ле­ния­ми об их ар­хи­тек­ту­ре. Смот­реть “Пло­щадь Ле­ни­на” дед пое­хал со мной. Он ра­зоб­рал со мной все де­та­ли по­лу­под­зем­но­го отк­ры­то­го вести­бю­ля с фон­та­ном и фи­гу­ра­ми птиц – на­вер­ное, поэ­то­му я до сих пор очень люб­лю это место.

Пос­лед­ний фильм мое­го де­да был пос­вя­щен акт­ри­се Татья­не Мах­му­рян. На тот мо­мент из ис­пол­ни­те­лей лю­би­мо­го на­ро­дом филь­ма “Пэ­по” в жи­вых бы­ла толь­ко она, ис­пол­ни­тель­ни­ца ро­ли Ке­кел. Дед расс­ка­зы­вал, как его оча­ро­ва­ла млад­шая внуч­ка акт­ри­сы, нес­мот­ря на юный воз­раст, вла­дев­шая все­ми на­вы­ка­ми светс­кой бе­се­ды.

В вось­ми­де­ся­тые нам, школь­ни­кам, всё еще расс­ка­зы­ва­ли о злых по­ме­щи­ках, ку­ла­ках и про­чих ужас­ных лю­дях, и моя под­ру­га Ира под страш­ным сек­ре­том, но не без гор­дости расс­ка­за­ла, что ее пра­де­да расст­ре­ля­ли как ку­ла­ка. И мы ис­пы­ты­ва­ли стран­ные чувст­ва, ду­мая о своих пред­ках. Ка­за­лось, нам нуж­но бы­ло бы сты­дить­ся их неп­росто­го, пре­до­су­ди­тель­но­го проис­хож­де­ния, но эта ин­фор­ма­ция, на­пе­ре­кор все­му, вы­зы­ва­ла не­по­нят­ную нам са­мим ра­дость. Но вско­ре всё из­ме­ни­лось. Кон­чи­лась эра ино­ска­за­ния, масте­ром ко­то­ро­го был мой дед и все его кол­ле­ги. Ведь всю жизнь их мис­сией бы­ло до­не­се­ние до лю­дей ин­фор­ма­ции в том ви­де, что­бы ее мож­но бы­ло ус­воить и при этом не отп­ра­вить­ся да­ле­ко за Урал. Те­перь она по­ли­лась по­то­ком, и лю­ди не мог­ли на­пить­ся.

Са­мым зна­чи­мым со­бы­тием куль­ту­ры ста­ла выстав­ка двух ра­бот Гри­го­ра Ханд­жя­на – “Ал­фа­ви­та” и “А­ва­райрс­кой бит­вы”. По­се­ти­те­ли по­ни­ма­ли, что в пос­лед­ней из них маэст­ро имел в ви­ду сов­сем дру­гое, от­но­си­тель­но не­дав­нее сра­же­ние. Ко­неч­но же Сар­да­ра­патс­кую бит­ву. Этот об­раз был прак­ти­чес­ки в каж­дом до­ме – на пла­ка­тах, ка­лен­да­рях. Я ча­са­ми вгля­ды­ва­лась в эти об­ра­зы.

Тог­да же, в вось­ми­де­ся­тые, Анаит Баян­дур под­виг­ла Ха­чи­ка Даш­тен­ца к соз­да­нию “Зо­ва па­ха­рей”. Фак­ти­чес­ки она ста­ла его соав­то­ром, пе­ре­ве­ла кни­гу на русс­кий, до­би­лась ее пуб­ли­ка­ции.

В 1984 го­ду на ед­ва отк­рыв­шем­ся СКК слу­чил­ся по­жар. Комп­лекс ды­мил, и лю­ди наб­лю­да­ли за по­жа­ром из раз­ных то­чек го­ро­да… А строи­тельст­во Кас­ка­да про­дол­жа­лось.

Уже се­дой скульп­тор Ни­ко­лай Ни­ко­го­сян имен­но в вось­ми­де­ся­тые заг­ла­дил свою не­воль­ную ви­ну пе­ред Ча­рен­цем, соо­ру­див ему па­мят­ник в цент­ре Ере­ва­на. Это бы­ло в 1985-м – в том же го­ду де­да не ста­ло. В пос­лед­ний год жиз­ни он ос­леп, я чи­та­ла ему вслух све­жие га­зе­ты и во­ди­ла его за ру­ку. Он всег­да дер­жал­ся с боль­шим достоинст­вом, так что со сто­ро­ны нель­зя бы­ло по­нять, что он не ви­дит.

А по­том был Сум­гаит, по­том был го­ря­щий Ба­ку. И мои од­нок­ласс­ни­цы, ко­то­рые чу­дом спас­лись бегст­вом из го­ро­да, в ко­то­ром вы­рос­ли и про­ве­ли всю свою жизнь и ку­да не вер­нут­ся боль­ше ни­ког­да. Это всё вы прек­рас­но пом­ни­те и без мое­го на­по­ми­на­ния. Ког­да на­ча­лось дви­же­ние, ба­буш­ка ска­за­ла па­пе: “Твой отец не до­жил. Представ­ляю, как бы он пе­ре­жи­вал всё это”… А вско­ре не ста­ло и ее. Ей поста­ви­ли диаг­ноз “рак”, и она ка­те­го­ри­чес­ки от­ка­за­лась от гос­пи­та­ли­за­ции, ска­зав, что кой­ки нуж­ны мо­ло­дым, пост­ра­дав­шим во вре­мя Спи­такс­ко­го зем­лет­ря­се­ния. И лишь са­мые пос­лед­ние не­де­ли, уже в фев­ра­ле, она про­ле­жа­ла в боль­ни­це, до пос­лед­не­го дня спра­ши­вая о но­вых анек­до­тах и бе­ре­мен­ных родст­вен­ни­цах. С ее смертью за­кон­чи­лось мое детст­во.

 

 

Де­вя­ностые

 

Что ска­зать о де­вя­ностых? Это бы­ло застыв­шее вре­мя. Уби­тая на­деж­да. Ощу­ще­ние, что боль­ше ни­ког­да не бу­дет ни­че­го хо­ро­ше­го в Ар­ме­нии, на соз­да­ние ко­то­рой уш­ло столь­ко сил. Стра­на с раз­ви­той на тот мо­мент про­мыш­лен­ностью, нау­кой, ис­кусст­вом засты­ла, как мерт­вая.

Не­дост­роен Кас­кад. Сколь­ко раз я под­ни­ма­лась и спус­ка­лась по не­му, не счесть. Од­наж­ды мы не­боль­шой ком­па­нией заб­ре­ли в один из за­лов. Там бы­ло уди­ви­тель­но хо­ро­шо, гул­ко, и бы­ло ощу­ще­ние, что здесь сле­дят за чисто­той. Мы по­пы­та­лись прий­ти ту­да в дру­гой раз, но зал ока­зал­ся за­перт…

Единст­вен­ной ра­достью бы­ли рок-кон­цер­ты. На­ших длин­но­во­ло­сых па­ца­нов иног­да лу­пи­ли дру­гие па­ца­ны – в ши­ро­ких чер­ных брю­ках. Иног­да на­ши лу­пи­ли их са­ми. Ког­да как… Часто бе­се­до­ва­ли о том, бу­дет ли ког­да-ни­будь ар­мянс­кий рок из­вестен где-ни­будь кро­ме Ар­ме­нии. Мы да­же не спо­ри­ли, просто бе­се­до­ва­ли, так как все бы­ли уве­ре­ны: ни­ког­да не бу­дет. Мы да­же предста­вить не мог­ли, что он ког­да-ни­будь проз­ву­чит по ра­дио в са­мой Ар­ме­нии. Впро­чем, это заб­луж­де­ние бы­ло раз­вен­ча­но уже в 90-е, ког­да поя­ви­лись “Ла­вэ­ли”, млад­шие “Бам­би­ры” и мно­гие дру­гие. В До­ме ар­хи­тек­то­ров в го­ды бло­ка­ды шли “Кон­цер­ты под све­том све­чи”. В них высту­па­ли мно­гие бар­ды, в том чис­ле и сов­сем мо­ло­дые ре­бя­та, име­на ко­то­рых те­перь знает вся стра­на: Арег На­за­рян и Вах­танг Ару­тю­нян.

Это бы­ло стран­ное вре­мя. Но я очень ра­да, что про­ве­ла те го­ды в Ере­ва­не. Это труд­но по­нять. Мы со­би­ра­лись ве­че­ра­ми во­круг ке­ро­си­но­вых ламп, тех са­мых, о су­щест­во­ва­нии ко­то­рых зна­ли по филь­мам и расс­ка­зам ба­бу­шек.

Как-то раз я ус­лы­ша­ла удив­лен­ный расс­каз то­ва­ри­ща о том, что в му­зее Ча­рен­ца есть фо­тог­ра­фия поэ­та в по­зе ло­то­са и что у не­го, ока­зы­вает­ся, бы­ла ста­туя Буд­ды. Это ка­за­лось очень не­обыч­ным. Ведь для нас Ча­ренц всё еще был ав­то­ром поэ­мы о Ле­ни­не и сти­хов про пио­не­ров. Впро­чем, пос­лед­ние всег­да ка­за­лись мне стран­ны­ми: в од­ном из них пио­нер на­хо­дит собст­вен­ную мо­ги­лу и уз­нает свою судь­бу… Я про­чи­та­ла “Неисто­вые тол­пы” и обом­ле­ла, уз­нав в них воль­ное из­ло­же­ние “А­по­ка­лип­си­са”…

У нас бы­ло мо­ре сво­бод­но­го вре­ме­ни, осо­бен­но зи­мой, ког­да зак­ры­ва­лись предп­рия­тия и учеб­ные за­ве­де­ния. Од­наж­ды я ре­ши­ла по­се­тить мо­ги­лу де­да и ба­буш­ки. В тот год из все­го транс­пор­та ра­бо­та­ло толь­ко мет­ро. Я дое­ха­ла до стан­ции “Да­вид Са­сунс­кий” и пош­ла пеш­ком. Ид­ти бы­ло дол­го. А ведь ког­да-то я удив­ля­лась расс­ка­зам ба­бу­шек о расстоя­ниях, ко­то­рые они про­хо­ди­ли вре­мя от вре­ме­ни.

Вес­ной с транс­пор­том бы­ло по­лег­че. Од­наж­ды мы уз­на­ли о су­щест­во­ва­нии рей­со­во­го ав­то­бу­са меж­ду Ере­ва­ном и Эч­миад­зи­ном и отп­ра­ви­лись ту­да не­боль­шой ком­па­нией.

Встре­ча с Эч­миад­зи­ном бы­ла силь­ным впе­чат­ле­нием. Я не бы­ла здесь уже мно­го лет. Но рань­ше я не зна­ла, что в хра­ме есть му­зей. Мы дол­го хо­ди­ли по не­му, и пе­ред од­ним экс­по­на­том я вста­ла как вко­пан­ная. Это был го­бе­лен, на ко­то­ром мо­ло­дая жен­щи­на с рас­пу­щен­ны­ми во­ло­са­ми си­де­ла на руи­нах Ани. “Ар­ме­ния, 1920 год”. И вот тог­да впер­вые я осоз­на­ла, что всё сей­час не так страш­но, как бы­ло в двад­ца­том. Я по­ня­ла, что тог­да раз­ру­ше­ние бы­ло ос­но­ва­тель­нее, силь­нее, но Ар­ме­ния вы­жи­ла. Зна­чит, вы­жи­вет и те­перь. Сад вок­руг хра­ма был та­ким же ухо­жен­ным, как во вре­ме­на на­ше­го детст­ва. Вый­дя из Майр Ато­ра (Пер­во­престоль­но­го), я ре­ши­ла най­ти храм Гая­не. Это бы­ло неп­росто, но нам по­мог­ла по­жи­лая жен­щи­на, без нее мы бы не спра­ви­лись. Я тро­га­ла сте­ны и по­ни­ма­ла, что пом­ню здесь каж­дый ка­мень.

Од­наж­ды в Крас­ном Кресте я поз­на­ко­ми­лась с яр­кой, нео­быч­ной де­вуш­кой. Че­рез год об­ще­ния выяс­ни­лось, что Еле­на – внуч­ка Татья­ны Мах­му­ро­вой. Она ока­за­лась той са­мой де­воч­кой, ко­то­рая об­ща­лась с моим де­дом во вре­мя съе­мок его пос­лед­не­го филь­ма.

Осо­бо за­пом­ни­лись по­си­дел­ки у ху­дож­ни­ка Ва­на (Ану­ша­ва­на Ова­ки­мя­на). Ван вооб­ще в те го­ды был цент­ром, вок­руг ко­то­ро­го кру­ти­лось мно­го ин­те­рес­но­го.

К от­цу часто при­хо­ди­ли ве­те­ра­ны. Это бы­ли лю­ди са­мых раз­ных слоев об­щест­ва, ко­то­рые ни­ког­да не пе­ре­сек­лись бы с друг с дру­гом, ес­ли бы им не до­ве­лось си­деть в од­ном око­пе. Осо­бое мое вос­хи­ще­ние вы­зы­ва­ли Ба­ре­гам и Ара – Кяж Аро. Пер­вый – тон­ко­кост­ный, мол­ча­ли­вый, всег­да веж­ли­вый и кор­рект­ный. Вто­рой – го­ря­чий, от­чаян­ный, как ожив­ший Ваагн. Как две жи­вые ал­ле­го­рии – Мастерст­ва и Доб­лести. Од­наж­ды отец пе­чаль­но от­ме­тил, что обыч­но труд­ные го­ды яв­ляют­ся вре­ме­нем луч­ших поэ­тов, луч­ших ху­дож­ни­ков, но он не ви­дит ни­че­го по­доб­но­го вок­руг...

 

Это всё, что я хо­чу ска­зать о де­вя­ностых. Они вы­пи­ли всю ду­шу мое­го от­ца, и не толь­ко его. В 2001-м его не ста­ло.

 

 

Ну­ле­вые, де­ся­тые

 

Не­за­дол­го до смер­ти от­ца я наш­ла ЭТО. Зае­ха­ла в от­дел куль­ту­ры мэ­рии за све­жей пор­цией но­востей. А мне вы­да­ли соп­ро­вож­даю­ще­го и отп­ра­ви­ли на Кас­кад. Ког­да отк­ры­лась дверь и я вош­ла в зал… Да, это бы­ли “А­ва­райр”, “Ал­фа­вит” и нез­на­ко­мая мне по­ка еще фрес­ка “Воз­рож­де­ние”. Я не ве­ри­ла своим гла­зам. Так вот она где… Это уди­ви­тель­но, но ник­то не мог от­ве­тить на мой воп­рос, где на­хо­дит­ся произ­ве­де­ние, ко­то­рое знает вся стра­на! Все зна­ли, что оно ЕСТЬ. И ник­то – ГДЕ ИМЕН­НО.

Чуть поз­же Ген­рик Ма­мян, ко­то­рый до­пи­сал “Воз­рож­де­ние”, по­ка­зал мне Се­ва­ка, Ча­рен­ца, Са­роя­на и всех осталь­ных. В тот день я еще не зна­ла, как креп­ко свя­жет ме­ня судь­ба с этой фрес­кой. Дол­гих пять лет я бу­ду бить­ся над ее за­гад­ка­ми, не имея ни­ка­ких до­ку­мен­таль­ных сви­де­тельств, – толь­ко срав­ни­тель­ный ана­лиз и клю­чи к ре­бу­сам, остав­лен­ные Ханд­жя­ном в дру­гих его ра­бо­тах.

Но в на­ча­ле де­ся­ти­ле­тия ме­ня часто ох­ва­ты­ва­ло от­чая­ние, ощу­ще­ние тщет­ности про­де­лан­ной ра­бо­ты и жиз­ней, лег­ших на ал­тарь Воз­рож­де­ния ар­мянс­кой куль­ту­ры. Мне ка­за­лось, что креп­кий и жи­ву­чий ар­мянс­кий се­ред­ня­чок по­бе­дил нав­сег­да и те­перь не­воз­мож­но ни­ка­кое раз­ви­тие, просто по­то­му что оно глу­бо­ко не­по­нят­но тем, кто взял в свои ру­ки го­су­дарст­вен­ные ры­ча­ги. Од­наж­ды я выс­ка­за­ла свое ра­зо­ча­ро­ва­ние ар­мянс­ко­му дип­ло­ма­ту Ар­ме­ну Ге­вон­дя­ну. “Знаешь, по­че­му ты так ду­маешь? По­то­му что ты гу­ма­ни­та­рий”. – “Не ви­жу свя­зи”. – “Всё очень просто. Я вот тех­нарь. И я знаю за­кон сох­ра­не­ния энер­гии. Ни­что и ни­ког­да не пропадает. Всё возв­ра­щает­ся”. Спа­си­бо, гос­по­дин Ге­вон­дян. Пом­ню по сей день.

В ну­ле­вые бы­ла опуб­ли­ко­ва­на его статья о Мос­ковс­ком до­го­во­ре – как жаль, что пос­мерт­но....

В ну­ле­вые я впер­вые уви­де­ла фильм де­да, пос­вя­щен­ный Ча­рен­цу. При ви­де круп­ных пла­нов ста­туи Буд­ды и поэ­та, си­дя­ще­го в по­зе ло­то­са, при ви­де кар­ты Ар­ме­нии и кон­ту­ров ее гра­ниц, под расс­каз о Ве­ли­ком Ту­ра­не, ко­то­рый зву­чит в филь­ме, я по­ня­ла, что ни­ког­да не расста­ва­лась с де­дом: все эти го­ды он буд­то про­жи­вал со мной мою жизнь, а я да­же не зна­ла об этом.

Ар­мянс­кий рок стал на­цио­наль­ным достоя­нием. Мог­ли ли мы по­ве­рить, что ког­да-ни­будь на глав­ной пло­ща­ди стра­ны мы и на­ши де­ти бу­дем слу­шать рок вместе с ре­бя­та­ми в чер­ных ши­ро­ких шта­нах и их деть­ми? Но это слу­чи­лось на ле­ген­дар­ном кон­цер­те груп­пы SOAD* в 2015-м, объе­ди­нив­шем по­ко­ле­ния, сос­ло­вия и мен­та­ли­те­ты.

Сы­новья моих ро­вес­ниц, де­ти, рож­ден­ные в бло­ка­ду, от­ра­зи­ли на­па­де­ние про­тив­ни­ка в ап­ре­ле 2016-го. И я не знаю, что бу­дет даль­ше.

 

Я толь­ко ве­рю сло­вам Ар­ме­на Ге­вон­дя­на о за­ко­не сох­ра­не­ния энер­гии.

?>