ПОКА НЕ УМЕР – ЖИВИ

Пе­ре­ве­ла Ера­нуи Пет­ро­сян

 

Пос­вя­щаю мое­му от­цу Вре­жу Ис­рае­ля­ну, чей расс­каз «Сло­варь лич­ных имен седь­мо­го “Б”» вдох­но­вил ме­ня на соз­да­ние этой по­вести. На мой взгляд, для каж­до­го че­ло­ве­ка со­бы­тия, проис­хо­див­шие в по­ру юности, пре­доп­ре­де­ляют его даль­ней­шую судь­бу.

Пос­вя­щаю ее так­же лю­дям, ко­то­рые в об­щем-то и на­пи­са­ли всю эту исто­рию на моей ру­баш­ке в день пос­лед­не­го звон­ка. Мне остает­ся все­го лишь ос­ве­жить ее крас­ки. Тем не ме­нее име­на и проз­ви­ща ге­роев вы­мыш­лен­ные, и ес­ли они по­рой сов­па­дают с реаль­ны­ми, то про­шу у них снис­хож­де­ния.

 

Гла­ва 1. Ко­ше­ниль

 

Алый треу­голь­ник пио­нерс­ко­го галсту­ка пок­ры­вал са­мую боль­шую стра­ну на кар­те из кон­ца в ко­нец, да и цвет сов­па­дал один в один. Мы зна­ли, что жи­вем в са­мой ве­ли­кой стра­не ми­ра, но мои пред­ки из Са­су­на – дед, отец, да и часто при­хо­див­шие к нам раз­ные лю­ди го­во­ри­ли, что стра­на эта не сов­сем на­ша, вер­нее, и на­ша и не на­ша. Но как бы то ни бы­ло, на­ша она бы­ла или нет, стра­на эта неу­дер­жи­мо ка­ти­лась в про­пасть, без­жа­лост­но и без­дум­но сти­рая за со­бой се­ми­де­ся­ти­лет­нюю исто­рию свое­го су­щест­во­ва­ния.

Так вот, бы­ло мне лет де­сять-один­над­цать, ког­да я впер­вые осоз­нал, что стою пе­ред вы­бо­ром – но­сить пио­нерс­кий галстук или нет. Ди­лем­му эту по­ро­ди­ли ду­шев­ные му­ки аго­ни­зи­рую­ще­го го­су­дарст­ва, но для ме­ня она ста­ла лич­ной проб­ле­мой. В де­сять лет толь­ко-толь­ко на­чи­наешь ощу­щать, что ты лич­ность, что у те­бя есть собст­вен­ное имя, соз­на­ние, пра­во при­ни­мать ре­ше­ния, а ес­ли к то­му же ты па­рень – то еще и смут­ное же­ла­ние краем гла­за пог­ля­ды­вать на со­седс­кую де­воч­ку. На­чи­наешь по­ни­мать, что не мир вра­щает­ся вок­руг те­бя, а это ты об­ре­чен кру­тить­ся вок­руг не­го. А тут еще… галстук. Те­бя и не спра­ши­вают, а просто на­вя­зы­вают его те­бе, как судь­бу или как клей­мо, и ты обя­зан но­сить его всю жизнь.

– Алый цвет пио­нерс­ко­го галсту­ка сим­во­ли­зи­рует кровь, про­ли­тую со­ветс­ким на­ро­дом во имя свет­ло­го бу­ду­ще­го, – го­во­ри­ла од­на из учи­тель­ниц, ка­жет­ся та, ко­то­рую мы наг­ра­ди­ли проз­ви­щем Пу­зырь.

– А по­че­му он треу­голь­ный? На ко­сын­ку по­хож, вот пусть его дев­чон­ки и но­сят, – ост­рю я, чем вы­зы­ваю спра­вед­ли­вый укор учил­ки:

– Мно­го ду­маешь, от­то­го и веч­но щу­ришь­ся.

– Хоть бы цве­та ар­мянс­кой ко­ше­ни­ли был, что ли, – не сдаюсь я.

Но­сить галстук бы­ло меч­той моих сверст­ни­ков, своеоб­раз­ным сим­во­лом зре­лости, на­деж­дой прив­лечь вни­ма­ние дев­чо­нок, так что при­чин для не­до­вольст­ва вро­де бы нет. У галсту­ка три уг­ла, с ка­кой сто­ро­ны ни пос­мот­ри. Ес­ли смот­реть с пра­виль­ной, то ни­че­го опас­но­го нет: с ут­ра его тща­тель­но утю­жишь, за­вя­зы­ваешь уз­лом с осто­рож­ностью но­вич­ка, пос­ле по­лу­го­дич­ных му­че­ний на­ко­нец ос­воив­ше­го это ис­кусст­во, и с гор­де­ли­во под­ня­той го­ло­вой нап­рав­ляешь­ся в шко­лу «с уг­луб­лен­ным изу­че­нием анг­лий­ско­го язы­ка», а про­ще го­во­ря, с анг­лийс­ким ук­ло­ном. Шко­ла на­хо­дит­ся в мик­ро­ра­йо­не, рас­по­ло­жен­ном на од­ном из го­родс­ких хол­мов. Ес­ли по­ве­зет, по до­ро­ге встре­тишь со­седс­кую де­воч­ку На­ре и пог­ру­зишь­ся в без­дон­ную синь ее глаз (или все-та­ки они зе­ле­ные?), и все осталь­ное в жиз­ни отой­дет на вто­рой план. Ес­ли по­ве­зет мень­ше, то на про­топ­тан­ной бес­ко­неч­ным хож­де­нием троп­ке меж­ду до­ма­ми, у ко­тель­ной, натк­нешь­ся на под­жи­даю­щих те­бя дру­зей – Хо­ро́­за, Мёда или дру­гих, осто­рож­но раз­вя­жешь галстук, ском­каешь его в ку­ла­ке и не­за­мет­но спря­чешь в кар­ман. И этот прек­рас­но на­чав­ший­ся день ты про­ве­дешь или нас­лаж­даясь вво­лю уро­ка­ми, или ра­дуясь счаст­ли­вой воз­мож­ности из­ба­вить­ся от галсту­ка.

А те­перь пос­мот­рим с дру­гой сто­ро­ны. Ес­ли по­вя­зать его пра­виль­но или уло­жить в кар­ма­н не по­мяв, есть ве­роят­ность, что че­рез па­ру лет те­бя из­бе­рут чле­ном или да­же пред­се­да­те­лем со­ве­та от­ря­да и на год рань­ше при­мут в ря­ды ком­со­мо­ла. Преи­му­щест­во здесь бы­ло в том, что на соб­ра­нии со­ве­та от­ря­да кра­си­вые дев­чон­ки вдох­но­вен­но чи­та­ли сти­хи о на­шей мо­гу­чей ро­ди­не, а иног­да, слу­чай­но или на­ме­рен­но, отк­ло­ня­лись от на­ме­чен­ной те­мы и дек­ла­ми­ро­ва­ли Терья­на или Ча­рен­ца. Но ведь на то и су­щест­вуют учи­те­ля, что­бы за­бо­тить­ся о своих уче­ни­ках: ес­ли уче­ник хо­ро­ший, но не очень дру­жит с галсту­ком, часто сбе­гает с уро­ков и не­вин­но хло­пает гла­за­ми, то его на­до наз­на­чить пред­се­да­те­лем со­ве­та от­ря­да, тем са­мым сти­му­ли­руя у не­го чувст­во от­ветст­вен­ности и удер­жи­вая по эту сто­ро­ну школь­но­го за­бо­ра.

– С се­год­няш­не­го дня ты ру­ко­во­дишь со­ве­том от­ря­да. – С эти­ми сло­ва­ми Пу­зырь вру­чи­ла мне ключ от пио­нерс­кой ком­на­ты. – Каж­дое ут­ро, до на­ча­ла пер­во­го уро­ка ты бу­дешь отк­ры­вать ее для чле­нов со­ве­та.

– Ко­неч­но, то­ва­рищ Г., спа­си­бо за до­ве­рие.

Я был бла­го­вос­пи­тан­ным маль­чи­ком и не мог от­ка­зать шести­де­ся­ти­лет­ней жен­щи­не в прось­бе, ка­ки­ми бы неп­редс­ка­зуе­мы­ми пос­ледст­вия­ми для ме­ня и для всей шко­лы она ни бы­ла бы чре­ва­та. Для яс­ности от­ме­чу, что проз­ви­ще «Пу­зырь» от­ра­жа­ло от­нюдь не внут­рен­нюю пусто­ту учи­тель­ни­цы, а ее фи­зи­чес­кие фор­мы. Позд­нее мы сме­ни­ли его на бо­лее лас­ко­вое «Вин­ни Пух», и оно зак­ре­пи­лось за ней, прав­да, до од­но­го ро­ко­во­го слу­чая, о ко­то­ром я расс­ка­жу чуть поз­же.

Час от ча­су не лег­че: ма­ло бы­ло галсту­ка, те­перь этот злос­част­ный ключ! И как при­ка­же­те посту­пить, ког­да на­вя­зы­вают то, о чем ты уж точ­но с детст­ва не меч­тал! Как бы то ни бы­ло, но ключ был вру­чен. Да и тре­бо­ва­лось все­го-то вов­ре­мя отк­ры­вать дверь, так что расст­раи­вать­ся не стои­ло. Мо­жет, Мёд с Хо­ро­зом по­мо­гут, ес­ли, ко­неч­но, ста­нут чле­на­ми со­ве­та от­ря­да. Тог­да мы смо­жем в до­ве­рен­ном нам по­ме­ще­нии пол­ностью из­ме­нить ат­мос­фе­ру: по­ло­жить ко­нец ду­рац­ким дек­ла­ма­циям сти­хов, произ­не­се­нию ре­чей и осу­щест­вить, так ска­зать, не­боль­шой пе­ре­во­рот мест­но­го зна­че­ния, тем бо­лее что Хо­ро­зу как раз при­су­ще бун­тарс­кое, ре­во­лю­цион­ное умо­наст­рое­ние. Од­на­ко на­ше крат­кое со­ве­ща­ние по это­му воп­ро­су же­лае­мых ре­зуль­та­тов не да­ло по при­чи­не взаи­моиск­лю­чаю­щих мне­ний сто­рон.

– Здесь бу­дет центр изу­че­ния и расп­рост­ра­не­ния фи­даинс­ко­го дви­же­ния, – пред­ла­гает Хо­роз, – у ме­ня есть фо­тог­ра­фии и био­гра­фии всех из­вест­ных фи­даи­нов.

– Очень удоб­ная ком­на­та, – го­во­рит Мёд, – что­бы со­би­рать­ся тут иног­да, рю­моч­ку про­пустить; с ме­ня вод­ка.

Я хоть и внук са­сун­ца и в на­шем до­ме неиз­мен­но ца­рит фи­даинс­кий дух, но вер­сия Хо­ро­за ме­ня ма­ло вдох­нов­ляет: ком­на­та слиш­ком тес­на, на­шим гор­дым ор­лам тут не раз­вер­нуть­ся, да и крас­но­го в ней слиш­ком мно­го, и ка­кой-то он, крас­ный, не наш… че­рес­чур кри­ча­щий. Вот бы­ла бы она цве­та ар­мянс­кой ко­ше­ни­ли… Ва­риант Мёда мне то­же не нра­вит­ся: во-пер­вых, я не пью, во-вто­рых, пос­ле пер­вой же рюм­ки нер­вы у Хо­ро­за рас­хо­дят­ся вко­нец, а Мёд пря­мо со­чит­ся сла­достью, так что их од­но­вре­мен­ное при­сутст­вие в од­ном месте ста­но­вит­ся бесс­мыс­лен­ным и да­же опас­ным.

Про­ти­востоя­ние Мёда и Хо­ро­за на­ча­лось в не­за­па­мят­ные вре­ме­на, еще в третьем клас­се, ког­да мы про­вер­ну­ли на­шу пер­вую тай­ную опе­ра­цию под ко­до­вым наз­ва­нием «Са­хар­ни­ца». К вось­мо­му мар­та мы для на­шей пер­вой учи­тель­ни­цы то­ва­рищ По­го­сян ку­пи­ли са­хар­ни­цу. Пот­ра­тив дня три на раз­вед­ку и уста­нов­ле­ние места ее про­жи­ва­ния, мы не наш­ли ни­че­го луч­ше­го, чем поста­вить ко­роб­ку с по­дар­ком пря­мо у ее по­ро­га. Де­ло в том, что Мёд был сто­рон­ни­ком про­ве­де­ния ти­хой опе­ра­ции, как он го­во­рил – «без шу­ма и пы­ли», при­чем вы­пол­нен­ной нес­коль­ки­ми изб­ран­ны­ми: стои­ло ли из-за ка­кой-то са­хар­ни­цы яв­лять­ся к ней вде­ся­те­ром, зво­нить в дверь, под­ни­мать шум, что­бы по­том улиз­нуть! А Хо­роз, бу­ду­чи убеж­ден­ным сто­рон­ни­ком ме­роп­рия­тий мас­со­вых, «об­ще­на­род­ных», счи­тал необ­хо­ди­мым в лю­бом на­чи­на­нии под­черк­нуть фак­тор спло­чен­ности, со­би­ра­тель­ной во­ли, по прин­ци­пу «на ми­ру и смерть крас­на». В дан­ном слу­чае «смерть» оли­це­тво­ря­ли по­лу­чен­ные двой­ки – что­бы прев­ра­тить их в трой­ки, мы из ко­жи лез­ли це­лый год. На са­мом де­ле в этой исто­рии не бы­ло ви­но­ва­тых, раз­ве что неиз­мен­ная при­чес­ка то­ва­рищ По­го­сян – мо­ну­мен­таль­ное соо­ру­же­ние в ви­де пи­ра­ми­ды, сим­во­ли­зи­ро­вав­шее ка­кой-то иной, ска­зоч­ный мир, за­вое­вать ко­то­рый бы­ло не так-то просто, ка­ким бы дерз­ким ни был бро­шен­ный вы­зов.

Чест­но го­во­ря, я, при­ни­мая во вни­ма­ние край­не про­ти­во­по­лож­ные убеж­де­ния своих дру­зей, не же­лал ввя­зы­вать­ся в но­вые исто­рии и в воп­ро­се ис­поль­зо­ва­ния до­ве­рен­ной нам ком­на­ты был скло­нен к са­мо­му просто­му и, в об­щем, бе­зо­бид­но­му ва­риан­ту – спа­си­тель­но­му бе­ло­ту. Но заг­возд­ка бы­ла тут в том, что пят­над­ца­ти­ми­нут­ная школь­ная пе­ре­ме­на слиш­ком ко­рот­ка для столь серьез­но­го за­ня­тия, тем бо­лее что это по­ле дея­тель­ности бы­ло поч­ти не­доступ­но Мёду и приш­лось бы по­дыс­ки­вать еще двоих, что­бы укомп­лек­то­вать необ­хо­ди­мый для иг­ры квар­тет. В кон­це кон­цов ре­ше­но бы­ло вы­де­лить оп­ре­де­лен­ные дни в не­де­ле на каж­дый из трех на­ших ва­риан­тов. Ес­ли уж в этой стра­не дни мож­но обоз­на­чать сог­лас­но ре­жи­му пи­та­ния (есть же спе­циаль­ный рыб­ный день – чет­верг; пред­наз­на­че­ние же осталь­ных дней не вспом­ню), то по­че­му бы не раз­де­лить их сог­лас­но нап­рав­ле­ниям идео­ло­ги­чес­кой ра­бо­ты? Итак, ре­ше­но: не­де­ля бу­дет на­чи­нать­ся сти­му­ли­ро­ва­нием фи­даинс­ко­го дви­же­ния, то есть пес­ней са­сун­цев «По­не­дель­ник пос­ле Воз­не­се­ния» (хо­тя к фи­даинс­ко­му дви­же­нию она имеет весь­ма спор­ное от­но­ше­ние: текст ее – это пе­ре­пал­ка двух не­весток). Пос­ле­дую­щие дни бу­дут от­ве­де­ны на дру­гие за­ня­тия, как-то на рю­моч­ку и бе­ло­т, – каж­дое в свой че­ред. В кар­точ­ные дни к идео­ло­ги­чес­кой ра­бо­те подк­лю­чат­ся Пар­тев и Саг, как са­мые прог­рес­сив­но мыс­ля­щие и опыт­ные в этой сфе­ре лю­ди. Сра­зу ска­жу, что Пар­тев иног­да отк­ло­нял­ся от глав­ной це­ли и пред­ла­гал ис­поль­зо­вать ключ от ком­на­ты для дру­гой, науч­но-фан­тасти­чес­кой це­ли – отк­рыть «Дверь Мге­ра». Спра­вед­ли­вости ра­ди ре­ше­но бы­ло два ра­за в не­де­лю усту­пать ком­на­ту де­воч­кам, что­бы они мог­ли вдох­но­вен­но чи­тать сти­хи о ве­ли­кой и мо­гу­чей ро­ди­не, а иног­да, слу­чай­но или впол­не соз­на­тель­но, отк­ло­нять­ся от на­ме­чен­ной те­мы и дек­ла­ми­ро­вать Терья­на или Ча­рен­ца. Со вре­ме­нем эти три ва­риан­та спле­лись в не­кий рег­ла­мент, в ко­то­рый гар­мо­нич­но вош­ли да­же дни поэ­ти­чес­ких из­лия­ний на­ших дев­чо­нок. Идео­ло­ги­чес­кая ра­бо­та шла своим хо­дом, ма­хо­вик раск­ру­чи­вал­ся, маль­чиш­ки и дев­чон­ки из дру­гих от­ря­дов при­хо­ди­ли пе­ре­нять опыт. Ат­мос­фе­ра на­шей ком­на­ты бы­ла про­пи­та­на ду­хом фи­даиз­ма, во­доч­ны­ми па­ра­ми, кар­точ­ным азар­том, поэ­зией Ча­рен­ца и Терья­на – сло­вом, нич­то в ней не на­по­ми­на­ло ни о на­шей мо­гу­чей стра­не, ни о ко­ше­ни­ли. Мы заб­ра­лись на бе­ло­го ко­ня и так и не уз­на­ли бы, ку­да он по­не­сет, ес­ли б в один прек­рас­ный день в ком­на­ту не вор­ва­лась Пу­зырь и, проиг­но­ри­ро­вав вод­ку, кар­ты и порт­ре­ты фи­даи­нов, не вы­па­ли­ла:

– Что де­лает на кар­те галстук?

– Он за­щи­щает на­шу ве­ли­кую ро­ди­ну от аме­ри­канс­ких ра­кет, вы­пол­няет роль своеоб­раз­но­го щи­та… в пе­ре­нос­ном смыс­ле, ра­зу­меет­ся. – Бо­лее идиотс­ко­го от­ве­та нель­зя бы­ло при­ду­мать.

Сло­вом, бе­лый конь по­нес нас пря­мо в ка­би­нет за­ву­ча, Пе­то́, то­же по­том­ка са­сун­цев и то­же лю­би­те­ля вы­пить и неп­ло­хо­го иг­ро­ка в бе­лот. И бед­ня­ге не оста­ва­лось ни­че­го дру­го­го, как при­гла­сить нас к се­бе до­мой – пе­ре­ки­нуть­ся в кар­ты, про­пустить рю­моч­ку и нас­ла­дить­ся раз­ве­шан­ны­ми на сте­нах спаль­ни порт­ре­та­ми фи­даи­нов. «Толь­ко од­на прось­ба: все долж­но остать­ся в сте­нах это­го до­ма. Ве­ли­кая стра­на за­вое­ва­ла и под­чи­ни­ла се­бе все, кро­ме на­ших до­мов». Счи­тая фи­ло­со­фию Пе­то не сов­сем прием­ле­мой, мы обе­щаем ему исп­ра­вить­ся, пе­ре­даем ему ключ и пус­каем­ся нау­тек.

– Сдох­ла кон­то­ра. При­дет­ся нам ехать в Рио-де-Жа­ней­ро. Представ­ляе­те, пол­то­ра мил­лио­на че­ло­век, и все по­го­лов­но в бе­лых шта­нах! – ко­ря­во ци­ти­рует Мёд сло­ва ге­роя из­вест­но­го филь­ма, счи­таю­ще­го­ся при­ме­ром скры­то­го ина­ко­мыс­лия.

– На­ша цель дру­гая – зем­ля обе­то­ван­ная, – оса­жи­вает его Хо­роз, – а в Рио та­кая жа­ра, что и вы­пить не за­хо­чет­ся.

– Дверь Мге­ра на­до отк­рыть, – до­бав­ляет Пар­тев, – я уже и дуб­ли­кат клю­ча сде­лал.

Пу­зы­рю ка­жет­ся, что она взя­ла над на­ми верх, что по­пыт­ка пе­ре­во­ро­та про­ва­ли­лась. Ей и в го­ло­ву не при­хо­дит, что щу­рить гла­за – на­ше сек­рет­ное ору­жие, обес­пе­чи­ваю­щее во мно­гом успех. Со­щу­ришь один глаз, а дев­чон­ке ка­жет­ся, что ты ми­гаешь ей. Но это по­лу­чает­ся са­мо по се­бе, для это­го и пить не обя­за­тель­но. И тог­да дев­чон­ки улы­бают­ся те­бе ча­ще, да­же со­седс­кая На­ре – де­воч­ка не то с си­ни­ми, не то с зе­ле­ны­ми гла­за­ми. Но, са­ми по­ни­мае­те, в та­ких тон­костях Пу­зырь не раз­би­рает­ся.

 

 

Гла­ва 2. Пав­ли­кианс­кое дви­же­ние

 

Шко­лы ве­ли­кой, опоя­сан­ной ко­лю­чей про­во­ло­кой стра­ны бы­ли об­не­се­ны за­бо­ра­ми. Не состав­ля­ла иск­лю­че­ния и на­ша шко­ла. Класс­ная ком­на­та, в ко­то­рой нам предстоя­ло про­вести семь лет жиз­ни, на­хо­ди­лась на пер­вом эта­же, и от внеш­не­го ми­ра ее от­де­ля­ла трой­ная систе­ма за­щи­ты – ко­лю­чая про­во­ло­ка, ко­то­рая опоя­сы­ва­ла всю стра­ну, за­бор вок­руг шко­лы и ре­шет­ки на ок­нах. Ко­го и что за­щи­ща­ла ре­шет­ка на ок­нах пер­во­го эта­жа, по­нять бы­ло труд­но. Под класс нам от­ве­ли ка­би­нет био­ло­гии, а здесь пол­но бы­ло вся­ких чу­чел и зас­пир­то­ван­ной в кол­бах раз­ной жив­ности. Впро­чем, со вре­ме­нем спирт ис­па­рил­ся, что да­ло Са­гу по­вод оз­ву­чить подх­ва­чен­ный из ка­ко­го-то филь­ма ри­то­ри­чес­кий воп­рос: «Кто вы­дул спирт в ла­бо­ра­то­рии?», заста­вив всех по­вер­нуть го­ло­вы в сто­ро­ну Мёда. А тот, же­лая от­вести от се­бя по­доз­ре­ния, тщет­но по­пы­тал­ся пе­реад­ре­со­вать об­ви­не­ние за­ву­чу Пе­то, то­же, мяг­ко го­во­ря, не­рав­но­душ­но­му к это­му де­лу. Так вот, же­лез­ная ре­шет­ка, ви­ди­мо приз­ван­ная за­щи­щать всю смор­щив­шую­ся от дли­тель­ной за­су­хи жив­ность, ста­ла частью все­воз­мож­ных школь­ных игр. Ес­ли класс сна­ру­жи на­по­ми­нал ско­рее тю­рем­ную ка­ме­ру, что под­ви­га­ло шут­ни­ков из дру­гих клас­сов про­со­вы­вать нам, своим друзьям-зе­кам, че­рез прутья еду, то из­нут­ри за­ре­ше­чен­ное прост­ранст­во боль­ше по­хо­ди­ло на клет­ку в зоо­пар­ке, пол­ную об­раз­цов и чу­чел зверь­ков вся­ких ви­дов и се­мейств с труд­ноп­роиз­но­си­мы­ми наз­ва­ния­ми, ко­то­рые мы расц­ве­чи­ва­ли пыш­ны­ми проз­ви­ща­ми, дан­ны­ми на­ми друзьям в честь не­ко­то­рых яр­ких предста­ви­те­лей жи­вот­но­го ми­ра.

Ес­ли имеет­ся ре­шет­ка, то че­ло­ве­чес­кое вооб­ра­же­ние при­ни­мает­ся тут же выис­ки­вать пу­ти вы­хо­да из-за нее. Нам хва­ти­ло пе­ре­пи­лить один пру­тик, что­бы об­ра­зо­ва­лась щель, доста­точ­ная, что­бы в нее мог­ли про­лезть поч­ти все на­ши маль­чиш­ки, кро­ме, по­нят­ное де­ло, Ган­га.

– Вы иди­те, а я оста­нусь, дев­чо­нок посто­ро­жу, – уте­шал се­бя Ганг воп­ре­ки то­му, что де­воч­ки вов­се не го­ре­ли же­ла­нием ви­деть его в аб­сурд­ной для не­го ро­ли ан­ге­ла-хра­ни­те­ля.

Пре­лесть этой ла­зей­ки состоя­ла в том, что она бы­ла поч­ти не­ви­ди­ма: при­мер­ный уче­ник, ты вхо­дишь в класс на гла­зах у всех с ак­ку­рат­но за­вя­зан­ным галсту­ком и порт­фе­лем в ру­ках, а че­рез па­ру ми­нут ис­че­заешь, слов­но раст­во­рив­шись в воз­ду­хе. На­ли­чие ре­ше­ток усып­ля­ло бди­тель­ность учи­те­лей – им и в го­ло­ву не при­хо­ди­ло, что те­бя в клас­се нет. Пар­тев го­во­рил, что в свое вре­мя фи­даи­ны, ок­ру­жен­ные в мушс­ком мо­насты­ре Ара­ке­лоц, од­наж­ды то­же при­бег­ли к схо­жей улов­ке, чем при­ве­ли в не­доу­ме­ние сул­танс­кие власти, ко­то­рые вы­нуж­де­ны бы­ли оп­рав­ды­вать­ся, дес­кать, сро­ду там не бы­ло ни од­но­го чер­то­ва фи­даи­на. Этот путь был настоль­ко соб­лаз­ни­те­лен, что им ста­ли поль­зо­вать­ся и не­ко­то­рые из дев­чо­нок, отб­ро­сив стыд­ли­вость и кро­тость, при­су­щие де­воч­кам из пат­риар­халь­ных ар­мянс­ких се­мей, да­же та уче­ни­ца без име­ни, чьи гла­за неиз­мен­но бы­ли прик­ры­ты густой чер­ной чел­кой и от ко­то­рой мы не ус­лы­ша­ли ни еди­но­го сло­ва вплоть до окон­ча­ния шко­лы. Ко­неч­но, иног­да мож­но бы­ло просто пой­ти по ко­ри­до­ру и вый­ти на­ру­жу че­рез дверь, но это бы­ло сов­сем не то: не соот­ветст­во­ва­ло ду­ху и бук­ве на­шей це­ли – юрк­нуть имен­но че­рез пе­ре­пи­лен­ную ре­шет­ку. В ка­кой-то мо­мент мы настоль­ко ув­лек­лись своей за­теей, что да­же пос­ле уро­ков отп­рав­ля­лись до­мой из­люб­лен­ным пу­тем, ма­ло то­го, в знак осо­бой ми­лости приг­ла­ша­ли вос­поль­зо­вать­ся им и на­деж­ных ре­бят из со­сед­них клас­сов, да­бы и они ощу­ти­ли весь смак это­го ри­туа­ла.

Сбе­гать с уро­ков ста­ло для нас своеоб­раз­ным об­ра­зом жиз­ни, и, как го­во­рил наш ди­рек­тор то­ва­рищ Инед­жян (он был из ре­пат­рии­ро­ван­ных ар­мян), на этот «по­роч­ный путь» сту­па­ли все ко­му не лень. Ес­ли ут­ром по до­ро­ге в шко­лу ты по­че­му-то не встре­чал своих дру­зей у ко­тель­ной и чу­дом всё же до­би­рал­ся до шко­лы, то на­чи­нал по­ду­мы­вать о дру­гих пу­тях. Ну, ва­риант «че­рез ре­шет­ку» был всег­да, но со вре­ме­нем он стал прие­дать­ся, а для не­ко­то­рых вооб­ще сде­лал­ся неп­рео­до­ли­мым, и они посте­пен­но по­пол­ни­ли ря­ды Ган­га. Был и аль­тер­на­тив­ный путь – спрыг­нуть из ок­на вто­ро­го эта­жа, од­на­ко это бы­ло чре­ва­то опас­ны­ми пос­ледст­вия­ми в ви­де пе­ре­ло­ма рук-ног или ве­роят­ностью быть за­ме­чен­ны­ми с пер­во­го эта­жа учи­те­ля­ми, ну и про­чи­ми мел­ки­ми неп­рият­ностя­ми. Вот в та­кой ту­пи­ко­вой си­туа­ции и оза­ри­ла нас по­лу­фан­тасти­чес­кая мысль о соз­да­нии «клет­ки в клет­ке». Внят­но­го оп­ре­де­ле­ния этой идеи на­ши ув­ле­чен­ные гео­мет­рией ум­ни­ки, да­же та­лант­ли­вый Ма­лень­кий Ще­нок, так и не су­ме­ли дать, как ни пе­ре­би­ра­ли они тео­ре­мы Фа­ле­са, Пи­фа­го­ра и дру­гих. В кон­це кон­цов, один из стоя­щих в уг­лу шка­фов мы ос­во­бо­ди­ли от не­ко­то­рых чу­чел (пусть простят они нас за дис­кри­ми­на­цию!) и прев­ра­ти­ли во что-то на­по­до­бие тай­но­го убе­жи­ща, приста­ни­ща, но­ры… По­че­му убе­жи­ще? По­то­му что там пря­та­лись те, кто не выу­чил уро­ков, со­вер­шил ка­кой-то просту­пок – сло­вом, кто хо­тел из­бе­жать «пра­во­су­дия». По­че­му приста­ни­ще? По­то­му что там уст­раи­ва­лись на­ши осо­бо не пре­тен­дую­щие на ком­форт сест­рич­ки и бра­тиш­ки, да так уют­нень­ко, что иног­да да­же за­бы­ва­ли пой­ти до­мой. По­че­му но­ра? По­то­му что выяс­ни­лось, что там мог­ли по­местить­ся да­же двое, а двое – это уже воз­мож­ность уст­роить пи­руш­ку, поиг­рать в кар­ты или пре­да­вать­ся дру­гим разв­ле­че­ниям. Но что­бы не уг­луб­лять­ся в линг­висти­чес­кие деб­ри, мы име­но­ва­ли шкаф ко­рот­ко и хлест­ко – «ка­ме­ра». Ког­да ка­ме­ра вви­ду своей прост­ранст­вен­ной ог­ра­ни­чен­ности функ­цио­наль­но поч­ти ис­чер­па­ла се­бя и прев­ра­ти­лась в своеоб­раз­ный инст­ру­мент са­мо­би­че­ва­ния, неиз­беж­но воз­ник­ли све­жие идеи.

– Ка­ме­ра ста­нет на­шим ар­се­на­лом – это прек­рас­ное место для хра­не­ния ору­жия, – раз­меч­тал­ся Хо­роз.

– Нет, это опас­но, тут луч­ше все­го хра­нить ви­но и вод­ку. Ни на что дру­гое она не го­дит­ся, – воз­ра­жал Мёд.

– А мо­жет, дев­чон­кам сви­да­ния тут наз­на­чать? – ост­рил Саг.

По­ка об­суж­да­лась даль­ней­шая судь­ба на­шей ка­ме­ры и сто­ро­ны не приш­ли еще к об­ще­му зна­ме­на­те­лю, один из нас мол­ча про­дол­жал ис­поль­зо­вать ее по проект­но­му наз­на­че­нию. Наш друг Бун­чук, хоть и проз­ван­ный так в честь бла­го­род­но­го жи­вот­но­го из филь­ма, аб­со­лют­но не оп­рав­ды­вая это проз­ви­ще, без­на­деж­но уеди­нял­ся в ка­ме­ре. С ут­ра он пря­тал там нем­но­го еды и во­ды, для досту­па воз­ду­ха и све­та прос­вер­лил мел­кие ды­роч­ки и, на­вер­но, и но­че­вал бы там, ес­ли б не его мать, по счастью пре­по­да­вав­шая анг­лийс­кий в на­шей шко­ле, не за­хо­ди­ла за сы­ном в кон­це дня. На­ши шут­ни­ки во гла­ве с Са­гом пе­рио­ди­чес­ки постав­ля­ли в ка­ме­ру вся­кую зе­лень, яко­бы дви­жи­мые бес­по­койст­вом о нор­маль­ном функ­цио­ни­ро­ва­нии внут­рен­них ор­га­нов Бун­чу­ка, и ско­ро жи­ви­тель­ный за­пах све­жес­ко­шен­ной тра­вы за­пол­нил весь класс. Кто-то умуд­рил­ся да­же при­та­щить щет­ку для рас­че­сы­ва­ния кон­ской гри­вы. Бун­чук же пол­ностью во­шел в роль и, ил­люст­ри­руя сце­ны из на­цио­наль­но­го эпо­са, каж­дую пят­ни­цу гром­ко ржал, изоб­ра­жая ог­не­по­доб­но­го ко­ня, за­пер­то­го в пе­ще­ре вместе с Мге­ром.

И вот в од­ну из та­ких пят­ниц, ког­да на­ша исто­рич­ка, энер­гич­ная блон­дин­ка то­ва­рищ Ф., расс­ка­зы­ва­ла об од­ной из са­мых тем­ных стра­ниц ар­мянс­кой исто­рии – о клас­со­вых при­чи­нах воз­ник­но­ве­ния Пав­ли­кианс­ко­го дви­же­ния и, вой­дя в раж, кру­жи­лась, как в тан­це, по клас­су, она вдруг хлоп­ну­лась без соз­на­ния на­земь – хоть ка­раул кри­чи. И ко­му бы­ло бе­жать за во­дой, как не на­шей ста­росте Эм­ме, за­ни­мав­шей пер­вую стро­ку в жур­на­ле и проч­но зак­ре­пив­шей за со­бой место за пер­вой пар­той, – Эм­ме, кто, про­сясь от­ве­чать, в исступ­ле­нии чуть ли не ты­ка­ла паль­ца­ми в гла­за учи­те­лям и кто меч­та­ла стать вра­чом, – ведь луч­ше­го по­во­да проя­вить се­бя бы­ло не при­ду­мать.

Ког­да то­ва­рищ Ф. отк­ры­ла гла­за и уви­де­ла из-под оч­ков изу­чаю­щий взгляд на­вис­шей над ней Эм­мы, на пле­чи ко­то­рой не­уго­мон­ные шут­ни­ки на­ки­ну­ли неиз­вест­но от­ку­да до­бы­тый бе­лый ха­лат, ей по­ка­за­лось, что она по­па­ла в боль­ни­цу, ли­шив­шись ра­зу­ма от сверхс­лож­ной те­мы уро­ка. Но тут вдруг она про­тя­ну­ла ру­ку в сто­ро­ну шка­фа-ка­ме­ры и еле про­шеп­та­ла:

– Ко­готь…

– Это не ко­готь, а ко­пы­то, – поп­ра­вил ее Саг.

– Ви­ди­мо, пав­ли­кианс­кий дух бро­дит по клас­су, – поп­ро­бо­вал я сост­рить.

– Оставь­те в по­кое боль­ную! – оса­ди­ла нас Эм­ма.

Что­бы выяс­нить, что же это все-та­ки бы­ло – ко­готь, ко­пы­то, пав­ли­кианс­кий дух или что-то еще, Бун­чу­ка вы­во­лок­ли из ка­ме­ры. И ког­да пе­ред взо­ром то­ва­рищ Ф. воз­ник об­раз «ска­ку­на», она взор­ва­лась та­ким воп­лем, что Бун­чук, сор­вав­шись с места, в мгно­ве­ние ока по­бил ре­корд ко­ня ца­ря Ме­нуа – Ар­ци­би, ко­то­рый дер­жал­ся не то двад­цать семь, не то двад­цать во­семь ве­ков. С то­го дня мы Бун­чу­ка боль­ше не ви­де­ли. А ес­ли не ви­де­ли, то вы­нуж­де­ны были ве­рить злым язы­кам, ут­верж­дав­шим, что, выс­ко­чив из ка­ме­ры, он боль­ше не оста­нав­ли­вал­ся: сме­тя все ре­шет­ки, за­бо­ры и ко­лю­чие про­во­ло­ки, он га­ло­пом дос­ка­кал до Сое­ди­нен­ных Шта­тов и не ис­пустил дух толь­ко бла­го­да­ря про­фес­сио­на­лиз­му аме­ри­канс­ких ве­те­ри­на­ров.

– Эх, умер­ла кон­то­ра, – сок­ру­шает­ся Мёд.

– Кон­то­ра не мо­жет уме­реть нес­коль­ко раз, – из­ре­каю я.

– Кон­то­ра вооб­ще не мо­жет уме­реть, – ожив­ляет­ся Ма­лень­кий Ще­нок, – кон­то­ра – что ре­ка, а в од­ну ре­ку, как из­вест­но из фи­зи­ки, дваж­ды вой­ти нель­зя. Ко­ро­че го­во­ря, кон­то­ра – это мы, и по­ка мы су­щест­вуем, су­щест­вует и кон­то­ра.

– Да ка­кая фи­зи­ка, ка­кая ре­ка! Го­во­рил же я, соз­да­дим ар­се­нал, а вы – ро­га, ко­пы­та… – яз­вит Хо­роз.

– Бун­чук то­же хо­рош: нет что­бы пос­ка­кать к Две­ри Мге­ра, за име­ния­ми хо­зяи­на прис­мот­реть, а он взял да в Аме­ри­ку рва­нул, – с со­жа­ле­нием ка­чает го­ло­вой Пар­тев.

– Мо­жет, он вер­нее бы со­риен­ти­ро­вал­ся, будь его имя не Бун­чук, а Кур­кик Джа­ла­ли, – по­ды­то­жи­ваю я.

Из­лиш­не го­во­рить, что ка­ме­ру на­шу ра­зоб­ра­ли, пе­ре­расп­ре­де­ли­ли ко­го ку­да всех ко­пыт­ных, зем­но­вод­ных и чу­че­ла, меж­ду де­лом выз­ва­ли школь­но­го сто­ро­жа, мон­го­ла Юру, и ве­ле­ли за­но­во при­ва­рить прутья – те­перь и яще­ри­ца не су­ме­ла бы прос­кольз­нуть. А об Аме­ри­ке пред­по­чи­та­ли не упо­ми­нать.

Од­но бы­ло хо­ро­шо – пят­нич­ное ржанье из даль­не­го уг­ла клас­са прек­ра­ти­лось. Но пло­хо, что урок то­ва­рищ Ф. так и не за­кон­чил­ся и мы так и не уз­на­ли всех тон­костей Пав­ли­кианс­ко­го дви­же­ния. За­то… за­то в стра­не под­ни­ма­ло го­ло­ву дру­гое дви­же­ние, пе­ред ко­то­рым долж­ны бы­ли по­мерк­нуть Пав­ли­кианс­кое, Тонд­ра­кийс­кое и все дру­гие не­по­нят­ные исто­ри­чес­кие яв­ле­ния.

 

Гла­ва 3. Муж­чи­ны

 

Ес­ли я ска­зал, что на­ша шко­ла ни­чем осо­бен­но не от­ли­ча­лась от дру­гих школ Ар­ме­нии, то счи­тай­те, что я силь­но оши­бал­ся. Как я уже го­во­рил, офи­циаль­но она на­зы­ва­лась «шко­лой с уг­луб­лен­ным изу­че­нием анг­лийс­ко­го язы­ка», а по-на­ше­му – «с ан­глийс­ким ук­ло­ном», и ру­ко­во­ди­ли шко­лой муж­чи­ны – в пря­мом и пе­ре­нос­ном смыс­ле сло­ва. Од­но­го то­го, что ди­рек­то­ром был у нас Инед­жян – ре­пат­риант, по­ви­дав­ший мир че­ло­век, а оба за­ву­ча, Пе­то и Его́, бы­ли са­сун­ца­ми, уже доста­точ­но, что­бы по­нять, что в этой ма­лень­кой шко­ле ог­ром­ной стра­ны раз­ре­ша­лось но­сить джин­сы и го­во­рить, пусть и ше­по­том, о фи­даи­нах. А учи­те­лям тру­да Ча­хоя­ну и Ца­ту­ря­ну не возб­ра­ня­лось да­же иног­да за­пи­рать дверь из­нут­ри и, отста­вив на­пиль­ник с ру­бан­ком, с го­ря­щи­ми гла­за­ми расс­ка­зы­вать нам о ка­ких-то таинст­вен­ных мсти­те­лях, дейст­во­вав­ших в на­ча­ле ве­ка.

И пос­коль­ку ре­шет­ки бы­ли уже на­мерт­во сва­ре­ны, ка­ме­ра ра­зоб­ра­на и все ще­ли на­деж­но за­де­ла­ны, то, для то­го что­бы сбе­жать с уро­ков, оста­вал­ся тра­ди­цион­ный ва­риант об­ще­го сбо­ра по ут­рам у ко­тель­ной и не­ко­то­рые дру­гие пу­ти. Вот по­че­му нас ста­ли часто вы­зы­вать в ка­би­нет то­ва­ри­ща Инед­жя­на для разъяс­ни­тель­ной ра­бо­ты. Так что с по­мощью ди­рек­то­ра мне ку­да лег­че бу­дет оха­рак­те­ри­зо­вать на­шу ко­ман­ду. Ре­пат­риант Ине­джян, бу­ду­чи аб­со­лют­но нез­на­ком с ме­то­да­ми со­ветс­кой про­па­ган­ды и вос­пи­та­ния, вы­нуж­ден был при­ме­нять бо­лее по­нят­ный ему на­цио­наль­но-пат­рио­ти­чес­кий, мо­раль­но-пси­хо­ло­ги­чес­кий и, го­раз­до ре­же, – тра­ди­цион­ный ме­тод ро­ди­тельс­ко­го под­за­тыль­ни­ка, да и то, по по­нят­ным при­чи­нам, толь­ко в от­но­ше­нии Ган­га. Од­нооб­ра­зие его на­зи­да­ний и ме­то­дов утом­ля­ло. Нап­ри­мер, Мёду он го­во­рил с не­пе­ре­да­вае­мо кра­си­вым за­пад­но-ар­мянс­ким произ­но­ше­нием: «И не стыд­но те­бе? Ба­буш­ка дня­ми из шко­лы до­мой не ухо­дит».

Это оз­на­ча­ло, что ба­буш­ка Мёда, дол­гие го­ды про­ра­бо­тав­шая в на­шей шко­ле учи­тель­ни­цей геог­ра­фии, вый­дя на пен­сию, взя­ла на се­бя мис­сию достой­но­го вос­пи­та­ния и об­ра­зо­ва­ния свое­го вну­ка. А пос­коль­ку Мёд мог од­ним ду­хом опо­рож­нить двух­сот­грам­мо­вую кол­бу со спир­том, че­ты­ре ми­ну­ты за­дер­жи­вать ды­ха­ние, не морг­нув гла­зом раск­ро­шить в ку­ла­ке ста­кан, а иног­да имел сме­лость выс­ка­зы­вать чу­до­вищ­но кра­моль­ные мыс­ли ти­па: судь­ба ар­мянс­ко­го на­ро­да мог­ла бы сло­жить­ся ина­че, при­ми он в свое вре­мя му­суль­манст­во, – то сом­не­вать­ся в чисто­те и на­деж­ности ба­буш­ки­но­го вос­пи­та­ния не при­хо­ди­лось. Вот по­это­му бед­ная жен­щи­на и не ухо­ди­ла до­мой из шко­лы. Раз уж речь за­шла о ба­буш­ке, ска­жу, что ба­буш­ка Мёда из воен­но-учеб­ных сооб­ра­же­ний за­ни­ма­лась до­ма борь­бой со все­ми, в том чис­ле и с на­ми. А мы, из ува­же­ния к ее по­лу, воз­расту и жиз­нен­но­му пу­ти, поз­во­ля­ли ей класть нас на ло­пат­ки, один толь­ко Ганг бо­рол­ся без ду­ра­ков, серьез­но, хо­тя при­чи­ны это­го бы­ли не­ве­до­мы да­же нам. Что же ка­сает­ся проз­ви­ща «Мёд», то, ви­ди­мо, мне на­до бы­ло ска­зать об этом рань­ше. К это­му ла­комст­ву он не имел ни­ка­ко­го от­но­ше­ния, и проз­ви­ще он по­лу­чил ско­рее из-за стар­ше­го бра­та, внеш­не на­по­ми­нав­ше­го мед­ве­жон­ка, ко­то­рый, как из­вест­но, обо­жает мед.

Об­ра­щаясь к Хо­ро­зу, Инед­жян всег­да при­во­дил один и тот же до­вод:

– Дед твой бо­сой до­шел до Ие­ру­са­ли­ма, что­бы ты се­год­ня с уро­ков сбе­гал, не­год­ник?!

Де­ло в том, что Хо­роз как-то пох­вастал­ся, что его дед со­вер­шил па­лом­ни­чест­во в Ие­ру­са­лим, и что­бы силь­нее чувст­во­вать теп­ло род­ной зем­ли, он отп­ра­вил­ся бо­сым, от­то­го, мол, и фа­ми­лия их Муг­ду­сян – не то от арабс­ко­го, не то от ас­си­рийс­ко­го сло­ва «муг­ду­си», что оз­на­чает «па­лом­ник». Не ду­маю, что­бы Хо­ро­зу мно­гое пе­ре­да­лось от это­го свя­то­го че­ло­ве­ка. Да и ро­ди­те­ли Хо­ро­за, наз­вав­шие его при рож­де­нии Ара Прек­рас­ным, че­рез нес­коль­ко лет пе­ре­ду­ма­ли и, ре­шив не рис­ко­вать, отб­ро­си­ли эпи­тет «Прек­рас­ный». Сходст­во Хо­ро­за с де­дом состоя­ло в том, что он то­же меч­тал со­вер­шить па­лом­ни­чест­во, с той лишь раз­ни­цей, что он со­би­рал­ся ид­ти не бо­сым, к то­му же не бе­зо­руж­ным. Он го­во­рил, что дед сбил­ся с пу­ти и, вместо то­го что­бы нап­ра­вить­ся в наш край обе­то­ван­ный, по­шел в Ие­ру­са­лим, где нар­вал­ся на за­го­вор ев­реев. Был у Хо­ро­за один не­доста­ток, ко­то­рый с осо­бой си­лой проя­вил­ся в пе­ре­ход­ном воз­расте: слиш­ком серьез­но вос­при­ни­мая свое проз­ви­ще, он влюб­лял­ся поо­че­ред­но во всех на­ших од­нок­ласс­ниц и де­во­чек со свое­го дво­ра, пи­тая осо­бую сла­бость к бе­ло­ку­рым и го­лу­бог­ла­зым кра­са­ви­цам, в чьих жи­лах бур­ли­ла кровь на­ше­го стар­ше­го братс­ко­го на­ро­да. При ви­де их у не­го под­ги­ба­лись ко­ле­ни, и в та­кие ми­ну­ты он го­тов был на вре­мя за­быть да­же са­мых вы­даю­щих­ся дея­те­лей фи­даинс­ко­го дви­же­ния. Как бы там ни бы­ло, но я воз­дер­жусь от из­ло­же­ния под­роб­ностей, пос­коль­ку лич­ная жизнь Хо­ро­за не имеет от­но­ше­ния к ос­нов­ной те­ме на­ше­го расс­ка­за. Как вы по­ня­ли, бу­ду­чи че­ло­ве­ком не очень бо­го­бояз­нен­ным, Хо­роз не мог под­дать­ся мо­раль­но-на­зи­да­тель­ным на­ка­зам то­ва­ри­ща Инед­жя­на, ка­ки­ми бы убе­ди­тель­ны­ми они ни бы­ли. Что же ка­сает­ся эти­мо­ло­гии сло­ва «не­год­ник», то Саг, чей отец был из­вест­ным язы­ко­ве­дом, уве­рял, что вос­хо­дит оно к сло­ву «год­ный», пре­дотв­ра­тив тем са­мым гнев Хо­ро­за.

– Боль­ше не бу­ду. Это пер­вый и пос­лед­ний раз, – пы­тал­ся оп­рав­дать­ся Ганг, ко­то­ро­го так часто вы­зы­ва­ли к ди­рек­то­ру, что в его ка­би­не­те он чувст­во­вал се­бя как в собст­вен­ном до­ме – так, что по­рой те­рял бди­тель­ность.

– Ка­кой пер­вый, ка­кой пос­лед­ний? – хва­тал­ся за го­ло­ву то­ва­рищ Инед­жян.

Боль­шую часть диа­ло­га с Ган­гом про­пус­каю из эсте­ти­чес­ких сооб­ра­же­ний. Ска­жу толь­ко ис­хо­дя из ви­ден­но­го собст­вен­ны­ми гла­за­ми, что ре­пат­риант Инед­жян ка­ким-то не­пости­жи­мым об­ра­зом был зна­ком с бое­вой так­ти­кой Мо­хам­ме­да Али.

Та­лант­ли­вый Ма­лень­кий Ще­нок был единст­вен­ным, при ви­де ко­то­ро­го то­ва­рищ Инед­жян в знак глу­бо­ко­го ра­зо­ча­ро­ва­ния просто мол­ча взды­хал, по­ти­рал один глаз и встря­хи­вал ру­кой. Единст­вен­ной его на­деж­дой оста­вал­ся я.

– Так-то ты лю­бишь свою ро­ди­ну? А я ду­мал, ты па­рень серьез­ный, пат­риот, настоя­щий внук са­сун­ца.

– То­ва­рищ Инед­жян, вот вы о пат­рио­тиз­ме го­во­ри­те, а са­ми, я слы­шал, уез­жать соб­ра­лись, – стук­ну­ло мне в го­ло­ву оз­ву­чить сплет­ню, кру­тив­шую­ся в ко­ри­до­рах.

– Впер­вые слы­шу, – как-то по­дав­лен­но про­бор­мо­тал он. – Иди­те вон!

Дейст­ви­тель­но ли он впер­вые слы­шал, или я ему хо­ро­шую мысль по­дал – не знаю, но толь­ко че­рез ме­сяц то­ва­рищ Инед­жян ис­чез: по­го­ва­ри­ва­ли, уе­хал аж в Юж­ное по­лу­ша­рие, в Авст­ра­лию.

Вер­нусь к на­шей ко­ман­де. Точ­но­го ее соста­ва бы­ло не уста­но­вить, да и це­ли бы­ли настоль­ко ту­ман­ные, что пот­ре­бо­ва­лись бы го­ды, что­бы их осоз­нать. Дол­жен ска­зать, что од­ним из источ­ни­ков на­ше­го вдох­но­ве­ния был вто­рой наш за­вуч – са­су­нец Его́, круп­ный муж­чи­на, фи­зи­чес­ки­ми дан­ны­ми на­по­ми­нав­ший из­вест­но­го ли­товс­ко­го бас­кет­бо­листа Са­бо­ни­са. Ког­да он шел по ко­ри­до­рам об­вет­ша­ло­го зда­ния на­шей шко­лы, стек­ла во всех ок­нах в ра­диу­се ста мет­ров дре­без­жа­ли, вы­да­вая приб­ли­же­ние это­го ги­ган­та. А гром­кое звя­канье связ­ки клю­чей в его ру­ке толь­ко уси­ли­ва­ло ужас у ма­лень­ких озор­ни­ков, по­то­му что связ­ка эта, ве­сив­шая, на­вер­ное, доб­рых пол­ки­ло, пе­рио­ди­чес­ки уст­рем­ля­лась по нап­рав­ле­нию осо­бен­но рас­ша­лив­ше­го­ся уче­ни­ка. По­го­ва­ри­ва­ли, что в этой связ­ке бы­ли и клю­чи от их ро­до­во­го до­ма в Са­су­не, в се­ле Шуш­на­мерк, и он хра­нил их до луч­ших вре­мен. Иног­да Его за­бы­вал клю­чи на сто­ле, и мы пе­ре­би­ра­ли их, выс­мат­ри­вая са­мый ста­рый, ржа­вый.

Ша­лу­нов Его еще кое-как тер­пел, но вот не­ра­ди­вых уче­ни­ков, точ­нее – пар­ней, не же­лав­ших учить­ся, просто не пе­ре­но­сил, ибо на­деж­ду на реа­ли­за­цию своей нео­су­ществ­лен­ной меч­ты он свя­зы­вал толь­ко с предста­ви­те­ля­ми силь­но­го по­ла. Он пря­мо так и го­во­рил:

– Ты дол­жен учить­ся, па­рень, я па­ца­нов-неу­чей не вы­но­шу.

Ска­жет, возь­мет за во­рот­ник и отб­ро­сит в даль­ний угол клас­са, где стоя­ла му­сор­ная кор­зи­на. Та­ких мастерс­ких брос­ков (бас­кет­бо­лист об­за­ви­дует­ся!) или «звон­ких по­це­луев» связ­кой клю­чей удостаи­ва­лись не мно­гие. Нет­руд­но до­га­дать­ся, что Ганг был единст­вен­ным в шко­ле, кто спо­до­бил­ся и то­го и дру­го­го. Прав­да, ему нем­но­го по­вез­ло, по­то­му что ми­шенью бро­шен­ной связ­ки был Саг, но тот, бла­го­да­ря лов­кости и уверт­ли­вости, ук­ло­нил­ся от уда­ра, и связ­ка по­па­ла в Ган­га. Саг при­нял­ся уте­шать его, го­во­ря, что шиш­ку Ганг за­ра­бо­тал от уда­ра клю­ча от до­ма в обе­то­ван­ном крае, что су­лит ему весь­ма сим­во­ли­чес­кое бу­ду­щее. Не ду­маю, что те­ма за­вет­ной ро­ди­ны так уж вол­но­ва­ла Ган­га, и по­се­му ре­бя­там по­на­до­би­лось при­ло­жить не­ма­ло уси­лий, что­бы по­ми­рить их.

Уве­рен, что Его сыг­рал бы зна­чи­тель­ную роль в даль­ней­шей судь­бе на­шей ко­ман­ды, ес­ли бы вдруг не ис­чез, заб­рав с со­бой свои ржа­вые клю­чи. Две­над­ца­ти­лет­ним маль­чиш­кам труд­но бы­ло по­ве­рить, что этот ги­гант мо­жет вот так зап­росто уме­реть, ис­чез­нуть, да­же не поп­ро­щав­шись. Это бы­ло столь не­ве­роят­но, что че­рез год, седь­мо­го де­каб­ря, ког­да в клас­се вдруг зад­ре­без­жа­ли в ок­нах стек­ла, все по­ду­ма­ли, что по ко­ри­до­ру идет Его.

 

Гла­ва 4. По­ка не умер – жи­ви

 

Пояс­ню, что оп­ре­де­ле­ние «ко­ман­да» я даю рет­рос­пек­тив­но, иск­лю­чи­тель­но из ли­те­ра­тур­ных сооб­ра­же­ний. А так… это был просто наш класс, ко­то­рый не нуж­дал­ся в ка­ких-то при­ду­ман­ных проз­ви­щах или яр­лы­ках. И ес­ли спе­циаль­но­го име­ни у не­го не бы­ло, это еще не зна­чит, что се­год­ня, ког­да столь­ко во­ды утек­ло, я не мо­гу наз­вать его ко­ман­дой – впол­не бла­гоз­вуч­но, к то­му же го­во­рит о еди­ном на­шем ду­хе. Вре­мя от вре­ме­ни бу­ду на­зы­вать класс и Ко­либ­ри. Во-пер­вых, хо­чу, чтоб на­ша ко­ман­да па­ри­ла в не­бе, оста­ваясь та­кой же не­боль­шой и чистой, как эта са­мая ма­лень­кая в ми­ре птич­ка. И, на­ко­нец, хо­чу, что­бы серд­це ко­ман­ды би­лось так же часто и силь­но, как у ко­либ­ри: ес­ли ве­рить кни­гам (а не ве­рить им нет ос­но­ва­ний), то оно де­лает ты­ся­чу двести уда­ров в ми­ну­ту.

Итак, поп­ро­бую предста­вить про­ще: про­цесс вол­не­ния умов в ко­ман­де Ко­либ­ри, на­чав­ший­ся еще в дни про­валь­ной опе­ра­ции «Са­хар­ни­ца», на­би­рал си­лу. Прав­да, ко­неч­ная цель бы­ла весь­ма ту­ман­ной, но од­но бы­ло яс­но – она тес­но свя­за­на с гра­ни­цей.

– На­до на­чать с изу­че­ния гра­ниц, – го­во­рит Хо­роз, – я достал русс­ко-курдс­кий сло­варь трид­цать вто­ро­го го­да из­да­ния. Ес­ли мы уста­но­вим кон­такт с кур­да­ми, жи­ву­щи­ми на приг­ра­нич­ной тер­ри­то­рии, он по­мо­жет нам раз­до­быть цен­ные све­де­ния.

– Мож­но взять с со­бой Киш­мо, – пред­ла­гает Мёд, – у ези­дов и кур­дов один язык.

Киш­мо́ – это наш учи­тель геог­ра­фии; все счи­та­ли его ези­дом. Прав­да, эта уве­рен­ность нем­но­го по­шат­ну­лась, ког­да, оце­ни­вая ра­бо­ту од­но­го из на­ших ре­бят, раск­ра­сив­ше­го кон­тур­ную кар­ту, он ска­зал: «Что за езидс­кая пест­ро­та!»

– Это он спе­циаль­но, чтоб сбить нас с тол­ку, – ска­зал тог­да Саг.

– Оставь­те Киш­мо в по­кое, я нем­но­го знаю курдс­кий: мой дед-са­су­нец во сне иног­да го­во­рит по-их­не­му, чтоб ник­то не по­ни­мал. А я взял и за­пи­сал на дик­то­фон – на тот, что ро­ди­те­ли из Егип­та при­вез­ли, и ра­зоб­рал­ся, – бах­ва­люсь я.

– И что го­во­рил твой дед? – ин­те­ре­сует­ся Пар­тев.

– Ну, сна­ча­ла дед Ис­ро ска­зал: «Я этих Со­ве­тов мать…», по­том до­ба­вил: «Эты мри­нэ чив­ру кри­нэ»; по-ар­мянс­ки – «по­ка не умер – жи­ви».

– Это и бу­дет наш де­виз: по­ка не умер – жи­ви, – го­во­рит Пар­тев. – Ког­да отк­роем дверь Мге­ра, пер­вой нуж­но до­нести до не­го эту идею. А кто подс­ка­зал ее твое­му де­ду?

– Пер­вую часть – ка­кой-то по­ляк, а про­дол­же­ние – один курд, – по­пы­тал­ся я удов­лет­во­рить лю­бо­пытст­во Пар­те­ва.

Тут я вы­нуж­ден нем­но­го вер­нуть­ся на­зад. Пос­ле вто­рой ми­ро­вой вой­ны дед мой ока­зал­ся во Фран­ции, в мар­сельс­ком пор­ту. Выст­роив со­ветс­ких воен­ноп­лен­ных в ряд, им пред­ло­жи­ли: кто хо­чет вер­нуть­ся в свою ве­ли­кую стра­ну – сде­лать шаг впе­ред, кто пред­по­чи­тает ев­ро­пейс­кие бла­га и мно­гоо­бе­щаю­щее бу­ду­щее – остать­ся в строю.

– Я за­нес бы­ло но­гу, по­том уб­рал ее… Так и стоял – то за­не­су но­гу, то убе­ру, то за­не­су, то убе­ру… – расс­ка­зы­вал дед.

Ну, как вы до­га­да­лись, ев­ро­пейс­кие бла­га и мно­гоо­бе­щаю­щее бу­ду­щее бы­ли не про де­да Ис­ро́, и шаг в неоп­ре­де­лен­ность, в кон­це кон­цов, был сде­лан – и не бес­соз­на­тель­но, не под влия­нием мо­мен­та или чувств, а впол­не осоз­нан­но, с от­чаян­ной ре­ши­мостью са­сун­ца, при­няв­ше­го вы­зов. Будь оно ина­че, впол­не воз­мож­но, что сей­час мой отец чи­тал бы в Сор­бон­не лек­цию на те­му ро­ли Фран­ции в пер­вой или вто­рой ми­ро­вой вой­не. Сло­вом, са­дясь то ли в поезд, то ли на ко­рабль, ка­кой-то по­ляк бро­сил в серд­цах: «Я этих Со­ве­тов мать…» Ка­за­лось, при чем тут Со­ве­ты? Ока­за­лось – очень да­же при том. Че­рез нес­коль­ко лет де­да сос­ла­ли в Си­бирь, на уголь­ные руд­ни­ки, от уголь­ной пы­ли он поч­ти ос­леп. Спустя два го­да, ког­да тем­ный ту­ман пе­ред гла­за­ми нем­но­го рас­сеял­ся, он од­наж­ды раз­ли­чил си­луэт ка­ко­го-то че­ло­ве­ка, ко­то­рый произ­нес стран­ные сло­ва: «Эты мри­нэ чив­ру кри­нэ». Это был ка­кой-то курд. Дед мой пос­ле­до­вал муд­рости кур­да – жил. В приг­ра­нич­ном се­ле пост­роил дом, в ко­то­ром и се­год­ня жи­вет с моей ба­буш­кой Ахав­ни, пастушьей ов­чар­кой Рек­сом и ры­жень­кой кош­кой На­зик.

– От это­го его ша­га за­ви­се­ла судь­ба не толь­ко ва­шей семьи, но и всей Ар­ме­нии. Дед твой проя­вил стра­те­ги­чес­кое мыш­ле­ние: сде­лав шаг впе­ред, он стал на путь возв­ра­ще­ния – нет, не в ве­ли­кую стра­ну, а че­рез нее – в ма­лень­кую Ар­ме­нию, – произ­нес Хо­роз то ли в шут­ку, то ли всерьез – труд­но ска­зать.

– Зах­ва­тим па­ру бу­ты­лок и отп­ра­вим­ся на пред­ва­ри­тель­ное изу­че­ние мест­ности. В ба­буш­ки­ном ящи­ке я на­шел ком­пас произ­водст­ва пять­де­сят чет­вер­то­го го­да. Пое­дем в ва­шу де­рев­ню, луч­ше­го места, что­бы ве­че­ром про­пустить по ста­кан­чи­ку, не при­ду­мать, – воо­ду­ше­вил­ся Мёд.

Итак, для пред­ва­ри­тель­ной раз­вед­ки ре­ше­но бы­ло отп­ра­вить­ся в де­рев­ню, при­чем пеш­ком – что­бы с пер­вой же ми­ну­ты оку­нуть­ся в ат­мос­фе­ру предп­рия­тия.

Ед­ва мы доб­ра­лись до де­рев­ни, как нас смо­рил сон: он унес нас да­ле­ко-да­ле­ко, за хол­мы, вид­нев­шие­ся с бал­ко­на де­ре­венс­ко­го до­ма, где и долж­на бы­ла про­хо­дить гра­ни­ца. Ут­ром нас раз­бу­ди­ли глу­хие уда­ры то­по­ра: дум-дум-дум. Во дво­ре бы­ли на­ва­ле­ны по­ленья, и Пар­тев, ко­то­ро­му бы­ло тог­да лет две­над­цать-три­над­цать, уст­роил та­кую руб­ку, что за­го­то­вил дров чуть ли не на всю зи­му. Дед мой не мог скрыть вос­хи­ще­ния:

– Мо­жешь за­ка­зы­вать коль­цо, сы­нок, ты уже го­то­вый же­них.

Та­ко­го по­во­ро­та мы не мог­ли пред­ви­деть, и не­мед­лен­но на­чи­нает­ся дис­кус­сия: а стоит ли че­ло­ве­ка, стоя­ще­го на по­ро­ге же­нить­бы, вов­ле­кать в за­теян­ную на­ми столь опас­ную аван­тю­ру?

– А не луч­ше ли ему остать­ся тут и за­нять­ся свя­тым де­лом ум­но­же­ния ар­мянс­ко­го на­ро­да, как это де­лают ок­ру­жаю­щие нас му­суль­манс­кие пле­ме­на? Это-то мы мо­жем у них пе­ре­нять? – го­во­рит Мёд.

Но пос­коль­ку выяс­няет­ся, что все тон­кости пу­ти к Две­ри Мге­ра знает толь­ко Пар­тев и де­ло без не­го не вы­го­рит, ес­ли да­же нам ка­ким-то чу­дом удаст­ся пе­реб­рать­ся на ту сто­ро­ну, то мы ре­шаем свя­той воп­рос разм­но­же­ния ар­мянс­ко­го на­ро­да от­ло­жить на неоп­ре­де­лен­ное вре­мя.

Дед, по­нят­но, ус­ме­хает­ся: сколь­ко он по­ви­дал на своем ве­ку та­ких вот групп, что пе­ре­хо­ди­ли на ту сто­ро­ну и нав­сег­да те­ря­лись в го­рах, ис­че­за­ли в ту­ма­не… Но мо­жет быть, в глу­би­не его ду­ши все еще теп­лит­ся на­деж­да, и он пред­ла­гает нам в про­вод­ни­ки Рек­са, ес­ли, ко­неч­но, пес еще в состоя­нии пе­ред­ви­гать­ся…

Ко­либ­ри ду­шат сле­зы, боль сво­дит ее хруп­кое гор­лыш­ко. Ед­ва ус­пев ро­дить­ся, ко­ман­да стал­ки­вает­ся с пер­вой по­те­рей. Рекс, увы, при пос­лед­нем из­ды­ха­нии: он так усерд­но и дол­го рыл зад­ни­ми ла­па­ми зем­лю, что у не­го на­ча­лась ганг­ре­на, и те­перь слав­ная пси­на мед­лен­но по­ды­хает пря­мо на гла­зах у от­чаяв­ших­ся от бес­по­мощ­ности де­да и Ко­либ­ри. Ког­да его трех­ме­сяч­ным щен­ком при­ве­ли сю­да, преж­ний его хо­зяин ска­зал, что эта бла­го­род­ная пастушья ов­чар­ка не­мец­кой по­ро­ды весь­ма неп­ри­хот­ли­ва: бульо­на от од­ной ут­ки, мол, хва­тит ей для под­дер­жа­ния всех черт и достоинств ее по­ро­ды в те­че­ние че­ты­рех дней – достоинств, что бы­ли за­пе­чат­ле­ны на ее мор­де в ви­де се­ми чер­ных пя­тен. Это не­муд­ре­ное ус­ло­вие, ко­неч­но, не бы­ло вы­пол­не­но, но го­раз­до пе­чаль­нее бы­ло то, что, ког­да Рекс зад­рал пер­во­го встре­тив­ше­го­ся ему яг­нен­ка, – что он сде­лал вов­се не от го­ло­да, а просто от­да­вая дань инстинк­ту своих пред­ков-вол­ков, – ему по­вя­за­ли ко­жа­ный ошей­ник и по­са­ди­ли на цепь, не да­вав­шую приб­ли­зить­ся к со­седс­ко­му гамп­ру Ча­ло́. В бес­силь­ной ярости он и стал рыть зем­лю. Рыл ее, рыл, рыл, по­ка не до­шел до те­пе­реш­не­го состоя­ния. Ча­ло и Рекс бы­ли зак­ля­ты­ми вра­га­ми, пря­мо ту­рок и ар­мя­нин, но друг без дру­га жиз­ни се­бе не представ­ля­ли. Ме­сяц на­зад Ча­ло сдох, и хо­тя жизнь Рек­са по­те­ря­ла вся­кий смысл, он не бро­сал свое­го за­ня­тия.

Ес­ли до это­го при упо­ми­на­нии Ча­ло Рекс впа­дал в та­кое неистовст­во, что его еле при­во­ди­ли в чувст­во, то те­перь он да­же ухом не во­дил, ибо знал, что Ча­ло сей­час да­ле­ко-да­ле­ко, мо­жет да­же за те­ми хол­ма­ми, что прос­мат­ри­ва­лись на го­ри­зон­те.

Опустив го­ло­вы, с ко­мом в гор­ле, мы по­ло­жи­ли без­ды­хан­ное те­ло Рек­са на но­сил­ки и в соп­ро­вож­де­нии де­да и На­зик по­нес­ли к бли­жай­ше­му ов­раж­ку хо­ро­нить. Ког­да в пер­вом же по­пав­шем­ся под­хо­дя­щем месте мы на­ча­ли рыть ям­ку, из-под зем­ли по­ка­за­лась шкур­ка с чер­но-бе­лой шерстью, хо­зяи­на ко­то­рой еще ме­сяц на­зад зва­ли Ча­ло. Ну что ж, слав­ный наш Рекс, ты тос­ко­вал по Ча­ло – так об­ни­мись с ним. Так и по­хо­ро­ни­ли мы на­ше­го по­ро­дисто­го Рек­са с его бла­го­род­ны­ми семью тем­ны­ми пят­на­ми в об­ним­ку с быв­шим со­пер­ни­ком – без­род­ным Ча­ло.

– Мы то­же по­лу­чим ганг­ре­ну, ес­ли нас и даль­ше бу­дут застав­лять по­вя­зы­вать этот крас­ный ошей­ник! – кри­чу я сквозь сле­зы.

Да-а, тя­же­ло мы пе­ре­нес­ли эту по­те­рю. Приш­лось от­ло­жить за­ду­ман­ный мо­ни­то­ринг гра­ни­цы. В тот ве­чер мы смот­ре­ли фи­наль­ный матч чем­пио­на­та ми­ра по фут­бо­лу меж­ду Гер­ма­нией и Ар­ген­ти­ной. Че­ло­век пять­де­сят соб­ра­лись в до­ме мое­го дя­ди, и со­рок де­вять из них бо­ле­ли за Ар­ген­ти­ну, пос­коль­ку в этой ко­ман­де иг­рал Дие­го Ар­ман­до Ма­ра­до­на, с серь­гой в ухе. Тот, ко­то­рый за­бил гол «ру­кой Бо­га».

Толь­ко один-единст­вен­ный че­ло­век бо­лел за Гер­ма­нию, и то по­то­му, что был вну­ком чок­ну­то­го фи­даи­на Ша­ро́, а Гер­ма­ния бы­ла той стра­ной, что вое­ва­ла с Сою­зом, а сам Ша­ро – че­ло­ве­ком, ко­то­рый про­ва­лил со­рок де­вять по­пы­ток пе­рей­ти гра­ни­цу. К счастью, по­бе­ди­ла Ар­ген­ти­на, а моя су­мас­шед­шая идея вов­лечь вну­ка Ша­ро в на­шу ко­ман­ду не осо­бен­но воо­ду­ше­ви­ла Ко­либ­ри.

– Луч­ше с эти­ми Ша­ро не свя­зы­вать­ся, всё от гре­ха по­даль­ше, – еди­ног­лас­но ре­ши­ла ко­ман­да.

Вместо это­го ре­ши­ли взять ры­жень­кую ко­шеч­ку На­зик – она хоть бу­дет обе­ре­гать на­шу вож­де­лен­ную меч­ту от вся­ких змей и скор­пио­нов.

Ко­неч­но, с русс­ко-курдс­ким сло­ва­рем трид­цать вто­ро­го го­да, с ржа­вым ком­па­сом Мёдо­вой ба­буш­ки и ле­ностью На­зик да­ле­ко не уе­дешь, но к подсту­пам пог­ра­нич­ной заста­вы ве­ли­кой стра­ны мы всё же доб­ра­лись. По­том с боль­шим тру­дом мы пы­та­лись с по­мощью русс­ко-курдс­ко­го сло­ва­ря трид­цать вто­ро­го го­да пе­ре­вести на курдс­кий язык куд­ря­вый русс­кий мат сол­да­та-пог­ра­нич­ни­ка, в сла­бой на­деж­де най­ти ана­ло­гич­ные вы­ра­же­ния в ар­мян­ском. А ве­че­ром мы наб­лю­да­ли, как На­зик, ко­то­рую мы соб­лаз­ни­ли бре­до­вой перс­пек­ти­вой угостить­ся сельдью из озе­ра Ван, а она сду­ру по­па­лась на удоч­ку, – как На­зик, оби­дев­шись на нас, дре­ма­ла в сто­рон­ке у ног мое­го де­да Ис­ро.

Еди­ног­лас­ным ре­ше­нием ко­ман­ды пред­ва­ри­тель­ное зон­ди­ро­ва­ние гра­ни­цы бы­ло приз­на­но удав­шим­ся. На сле­дую­щее ут­ро ди­рек­ция шко­лы соб­ра­лась пе­ред вхо­дом в зда­ние – там, где рань­ше ви­се­ла таб­лич­ка, на ко­то­рой наз­ва­ние на­шей ар­мянс­кой шко­лы с уг­луб­лен­ным изу­че­нием анг­лийс­ко­го бы­ло на­пи­са­но на русс­ком язы­ке. Са­ма таб­лич­ка ва­ля­лась, рас­ко­ло­чен­ная на ты­ся­чу кус­ков, тут же на зем­ле, а на сте­не ви­се­ла дру­гая, на ко­то­рой не то моим, не то пар­те­вовс­ким по­чер­ком бы­ло вы­ве­де­но: «По­ка не умер – жи­ви».

 

Гла­ва 5. Ма­рия, Ма­рия…

 

По­ка на­ша ко­ман­да пы­та­лась вы­ра­бо­тать свой на­цио­наль­ный план дейст­вий, проис­хо­ди­ли со­бы­тия, ко­то­рые на­ру­ша­ли ее по­кой. Ве­сен­ние (или воз­раст­ные) бро­же­ния ос­но­ва­тель­но взба­ла­му­ти­ли ду­шу Ко­либ­ри, шаль­ные вет­ры уно­си­ли ее в не­ве­до­мые да­ли.

– Пе­ред тем как взять ору­жие и отп­ра­вить­ся в го­ры, фи­даи­ны да­ва­ли обет безб­ра­чия, что­бы всю свою ду­шев­ную и фи­зи­чес­кую си­лу нап­ра­вить на слу­же­ние на­цио­наль­ным ин­те­ре­сам, – ска­зал Хо­роз, – так что от­ны­не мы не долж­ны влюб­лять­ся, что­бы не отк­ло­нять­ся от изб­ран­но­го на­ми пу­ти.

Не прош­ло и нес­коль­ких ча­сов, как Хо­роз, пре­по­дав­ший нам эту ма­лов­ра­зу­ми­тель­ную и яв­но уста­рев­шую тео­рию, взял и влю­бил­ся. Но ес­ли б толь­ко Хо­роз… Од­но­го Хо­ро­за мы бы еще пе­ре­нес­ли, но влю­би­лись сра­зу пять че­ло­век, и все пя­те­ро, по стран­но­му сов­па­де­нию, в Ма­рию. Ах, Ма­рия, Ма­рия, и кто те­бя про­сил бу­до­ра­жить эти хруп­кие ду­ши, объя­тые ве­сен­ним ду­хом! У нас же бы­ли важ­ные де­ла на­цио­наль­но­го зна­че­ния и вся­кое та­кое… А Ма­рия, не осо­бо стра­дав­шая «пог­ра­нич­ной» ли­хо­рад­кой, уст­рем­ля­ла на класс свои ог­ром­ные чер­ные гла­за и щед­ро осы­па­ла нас жем­чу­жи­на­ми ар­мянс­кой ли­ри­чес­кой поэ­зии. Жем­чу­жин­ки за­ка­ты­ва­лись в са­мые по­таен­ные угол­ки душ наи­бо­лее чув­стви­тель­ных предста­ви­те­лей силь­но­го по­ла, отв­ле­кая их вни­ма­ние от учеб­но­го про­цес­са и, что важ­нее, от раз­вер­нув­шей­ся в стра­не гео­по­ли­ти­чес­кой не­раз­бе­ри­хи.

– Они не ви­но­ва­ты, – го­во­рил Пар­тев, имея в ви­ду влюб­лен­ных ре­бят. – И Ма­рия не ви­но­ва­та. Это – ба­цил­ла, за­не­сен­ная вра­жес­ки­ми спецс­луж­ба­ми, осо­бое био­ло­ги­чес­кое ору­жие, ко­то­рое при­ме­няет­ся пе­ред на­ча­лом воен­ных дейст­вий с целью де­мо­ра­ли­зо­вать ар­мию про­тив­ни­ка, сло­мить ее бое­вой дух и рас­ко­лоть ее ря­ды. В не­ко­то­рых дер­жа­вах есть да­же вак­ци­на для про­фи­лак­ти­ки этой страш­ной эпи­де­мии.

– Но в исто­рии из­вест­ны слу­чаи, ког­да лю­бовь вдох­нов­ля­ла ры­ца­рей на борь­бу с вра­гом, ста­но­ви­лась источ­ни­ком воо­ду­шев­ле­ния. Не чи­та­ли «Дон Ки­хот» Сер­ван­те­са? – пы­таюсь я засту­пить­ся за ре­бят.

– Дон Ки­хот… неп­ло­хо для борь­бы с вооб­ра­жае­мым вра­гом или вет­ря­ны­ми мель­ни­ца­ми, – иро­ни­зи­рует Пар­тев.

– Но ведь и Ге­ворг Чауш в кон­це кон­цов же­нил­ся, на­ру­шив свой обет, – пы­тает­ся оп­рав­дать­ся Хо­роз.

– По­то­му и по­гиб, – па­ри­рует Мёд. – Вы­пей-ка луч­ше че­го-ни­будь, прой­дет.

И все же, кто ви­но­ват? Ма­рия? ре­бя­та? вес­на? или спецс­луж­бы? Этот воп­рос стал те­мой дис­кус­сии, ини­ции­ро­ван­ной то­ва­рищ Тан­га­мян, учи­тель­ни­цей ар­мянс­ко­го язы­ка и ли­те­ра­ту­ры, од­на­ко в кон­тексте по­вести Нар-До­са «Уби­тый го­лубь». Кто ви­но­ват: па­рень, не су­мев­ший обуз­дать свою страсть, или де­вуш­ка, по­ве­рив­шая ему и бе­зог­ляд­но от­дав­шая­ся зо­ву свое­го серд­ца? Имен­но этот воп­рос му­чил нас и то­ва­рищ Тан­га­мян. И толь­ко Мёд был убеж­ден, что каж­дый поя­вив­ший­ся на свет ре­бе­нок обо­га­щает наш на­цио­наль­ный ге­но­фонд не­за­ви­си­мо от обстоя­тельств свое­го рож­де­ния, ре­ли­гии и убеж­де­ний. И вот в тот мо­мент, ког­да выд­ви­га­лись все­воз­мож­ные вер­сии в спо­ре вок­руг тра­ди­ций, доб­ро­де­те­ли, при­ли­чий, скром­ности, ду­хов­ных и со­циаль­ных воп­ро­сов, проз­ву­ча­ла эпо­халь­ная тео­рия Са­га:

– Единст­вен­ный ви­нов­ник – царс­кое пра­ви­тельст­во, ибо оно не произ­во­ди­ло пре­зер­ва­ти­вов.

Труд­ность, ко­неч­но, состоя­ла не в оз­ву­че­нии тео­рии, а в том, что­бы пос­ле, в ка­би­не­те у за­ву­ча Пе­то, объяс­нить, оста­ваясь в рам­ках при­ли­чия, что та­кое пре­зер­ва­тив. Пе­то, ко­то­рый тол­ком не умел ре­шить да­же за­дач­ки по хи­мии, да­ром что был хи­ми­ком, не осо­бен­но оза­бо­тил­ся этим отк­ры­тием. То­ва­рищ Тан­га­мян, жен­щи­на доб­ро­по­ря­доч­ная, посп­ро­сив у своих бо­лее мо­ло­дых кол­лег, что та­кое этот са­мый пре­зер­ва­тив, уви­де­ла в от­вет, как заб­лесте­ли их гла­за. Бед­ная жен­щи­на не очень-то раз­би­ра­лась в сов­ре­мен­ных «тех­но­ло­гиях», но, спра­вед­ли­во по­ла­гая, что от Са­га ни­че­го хо­ро­ше­го ждать не при­хо­дит­ся, отп­ра­ви­ла его к за­ву­чу.

Так вот, возв­ра­щаясь к Ма­рии, пояс­ню для боль­шей яс­ности, что «па­лит­ра» ее жертв бы­ла весь­ма кра­соч­ной. Су­ди­те са­ми: в чис­ле пя­те­рых влюб­лен­ных бы­ли Хо­роз и Ганг, с на­цио­наль­ны­ми и лич­ност­ны­ми осо­бен­ностя­ми ко­то­рых я уже слег­ка вас оз­на­ко­мил; Чах – бо­га­тырь с яс­ны­ми го­лу­бы­ми гла­за­ми, ко­то­рый в свои две­над­цать лет под­ни­мал штан­гу ве­сом сто двад­цать ки­ло­грам­мов; Чут – неп­ре­ре­кае­мый дво­ро­вый ав­то­ри­тет, на по­бе­гуш­ках у ко­то­ро­го был спе­циаль­ный па­ре­нек, тас­кав­ший до­бы­тые им для Ма­рии цве­ты, и Гул, ко­то­ро­го за ум­ные и вы­ра­зи­тель­ные гла­за приг­ла­си­ли сни­мать­ся в ка­ком-то филь­ме в ро­ли Ко­ми­та­са в детст­ве. Эта за­пу­тан­ная си­туа­ция ос­лож­ня­лась еще и тем, что влюб­лен­ные раз­де­ли­лись на две, так ска­зать, то­ва­ри­щес­кие ар­мии и пос­ле уро­ков му­ту­зи­ли друг дру­га. Од­на из «воюю­щих» сто­рон ут­верж­да­ла, что лю­бит Ма­рию силь­нее, а дру­гая ку­ла­ка­ми пы­та­лась до­ка­зать об­рат­ное. Рас­кол уг­лу­бил­ся до то­го, что во вре­мя иг­ры в фут­бол ко­ман­ды состав­ля­лись с та­ким рас­че­том, что­бы пя­тер­ка влюб­лен­ных не ока­за­лась вместе в од­ной ко­ман­де, ина­че они от­ка­зы­ва­лись пе­ре­да­вать друг дру­гу пас, тем са­мым ока­зы­вая боль­шую ус­лу­гу про­тив­ни­ку и на­ру­шая не­пи­са­ные за­ко­ны иг­ры.

В от­вет на соз­дав­шую­ся взры­воо­пас­ную си­туа­цию пед­со­вет при­бег­нул к бесп­ре­це­дент­но­му в исто­рии со­ветс­кой шко­лы ша­гу: соз­вал соб­ра­ние ро­ди­те­лей толь­ко маль­чи­ков, с бес­перс­пек­тив­ным на­ме­ре­нием с их по­мощью обуз­дать страсти рас­пе­ту­шив­ших­ся юн­цов. Но вместо ро­ди­те­лей на соб­ра­ние яви­лись са­ми маль­чи­ки, и остол­бе­нев­шие учи­те­ля ока­за­лись в ту­пи­ке. Про­тив при­ве­ден­но­го ре­бя­та­ми до­во­да, что влю­би­лись-то они, а не их ро­ди­те­ли, – пос­лед­ние-де, воз­мож­но, и не­сут от­ветст­вен­ность за их об­ра­зо­ва­ние и вос­пи­та­ние, но ни­как не за чувст­ва, – учи­те­ля не су­ме­ли выд­ви­нуть ни од­но­го конт­рар­гу­мен­та, тем са­мым удосто­ве­рив свое пол­ное по­ра­же­ние в этом бесс­мыс­лен­ном фи­ло­софс­ком спо­ре.

Но бо­лезнь под име­нем «Ма­рия» бы­ла неотв­ра­ти­ма, ба­цил­ла расп­рост­ра­ня­лась, разъе­дая наш класс. Обая­ние Ма­рии по­ко­ри­ло не толь­ко на­ших ре­бят, но да­же учи­те­лей и учи­тель­ниц. На­ша ма­те­ма­тич­ка, то­ва­рищ Атаян, бы­ла так оча­ро­ва­на ею, что на уро­ках ал­геб­ры уст­раи­ва­ла чте­ние сти­хов из ар­мянс­кой поэ­зии – с сом­ни­тель­ной целью нем­но­го раз­ря­дить на­ши детс­кие умы и подстег­нуть их на даль­ней­шее ре­ше­ние слож­ных ал­геб­раи­чес­ких урав­не­ний. Неиз­мен­ный мёдовс­кий ре­цепт «про­пусти ста­кан­чик – и все обойдется» то­же был уже бес­по­ле­зен, впро­чем, как и все дру­гие средст­ва.

Как ни стран­но, в этой вой­не нер­вов пер­вым отсту­пил Чах: соб­рал­ся и уе­хал с ро­ди­те­ля­ми в Аме­ри­ку, взяв с со­бой тя­же­лен­ные штан­го­вые дис­ки, ко­то­рые в свое вре­мя его отец, иранс­кий ар­мя­нин, чем­пион Ев­ро­пы, хра­нил как свя­ты­ню. Спустя ме­сяц, став чем­пио­ном Лос-Анд­же­ле­са по тя­же­лой ат­ле­ти­ке, он на­пи­сал свое пер­вое и пос­лед­нее пись­мо Ма­рии, ко­то­рое так и оста­лось без от­ве­та.

Я при­ло­жил все свои си­лы и ста­ра­ния, что­бы хоть как-то предста­вить жертв Ма­рии, но са­ма Ма­рия как бы оста­лась в те­ни. Так что сле­дует восста­но­вить спра­вед­ли­вость. Что проис­хо­ди­ло в ду­ше этой де­воч­ки? Мо­жет, дек­ла­ми­руя ше­дев­ры ар­мянс­кой поэ­зии, она пы­та­лась скрыть свои собст­вен­ные чувст­ва? Кто знает… А мо­жет, в хруп­ком те­ле это­го юно­го соз­да­ния скры­ва­лось ог­ром­ное как мир чувст­во, что ви­та­ло в клас­се, сея лю­бовь и сог­ре­вая на­ши хо­лод­ные ду­ши? А ко­го вы­бе­рет Ма­рия – мо­жет, та­лант­ли­во­го Гу­ла, луч­ше­го из луч­ших? Увы, пя­тер­ка, за­бо­лев­шая Ма­рией, бы­ла не в состоя­нии сог­реть ее ду­шу, опусто­шен­ную бес­ко­неч­ным дек­ла­ми­ро­ва­нием сти­хов, пос­коль­ку она жаж­да­ла ино­го чувст­ва, ко­то­рое, как это выяс­ни­лось из ее пре­да­тельс­ки рас­сек­ре­чен­ной днев­ни­ко­вой за­пи­си, на­хо­ди­лось вне пре­де­лов влюб­лен­ной пя­тер­ки….

Неиз­вест­но, чем бы за­кон­чи­лась эта борь­ба, ес­ли б она за­кон­чи­лась вооб­ще. Меж­ду тем Ма­рия наш­ла са­мый простой и ко­рот­кий путь – яс­ный и чистый, как ее ду­ша, как жем­чу­жи­ны ар­мянс­кой поэ­зии. В шестом клас­се мы ее уже не уви­де­ли. Го­во­ри­ли, она пе­ре­ве­лась в «Яму» – так на­зы­ва­ли дру­гую шко­лу с уг­луб­лен­ным изу­че­нием анг­лийс­ко­го язы­ка, по­то­му что она рас­по­ла­га­лась ни­же уров­ня ули­цы. Го­во­рят, что в «Яме» Ма­рии бы­ло так хо­лод­но, что ду­ша ее за­ле­де­не­ла и вплоть до окон­ча­ния шко­лы в нее ник­то боль­ше не влюб­лял­ся.

 

Гла­ва 6. Бла­гос­ло­ви­те де­тей и зве­рей

 

Пос­ле ис­чез­но­ве­ния Ма­рии страсти поу­тих­ли. Ко­либ­ри, ко­то­рая без­дейст­во­ва­ла поч­ти це­лый год, возв­ра­ща­лась к жиз­ни. На­до бы­ло пос­ле столь тя­же­лой по­те­ри восста­но­вить преж­ние за­дор и страсть, что по­ве­ли бы нас навст­ре­чу неиз­вест­ности, вы­со­кой це­ли, ко­то­рая все кристал­ли­зо­ва­лась, кристал­ли­зо­ва­лась, но ни­как не мог­ла вык­ристал­ли­зо­вать­ся. Но преж­де чем вер­нуть­ся к на­цио­наль­ным воп­ро­сам, сле­до­ва­ло пе­ре­дох­нуть, осу­щест­вить ка­кую-ни­будь про­ме­жу­точ­ную опе­ра­цию – для восста­нов­ле­ния бы­лой фор­мы и бое­во­го ду­ха.

– Мис­сис Ога­нян, пом­ни­те фильм «Бе­ре­ги­те де­тей и би­зо­нов»? – спра­ши­ваю я. – Ее в прог­рам­ме «Стра­ни­цы за­ру­беж­но­го ки­но» по­ка­зы­ва­ли.

– Пом­ню, очень тро­га­тель­ный фильм, – от­ве­чает мис­сис Ога­нян, – но ты не сби­вай ме­ня, я долж­на спро­сить у те­бя урок. Ты уже во­семь уро­ков про­пустил, во­семь двоек нах­ва­тал, так что я вы­нуж­де­на бу­ду вы­вести двой­ку и в чет­верть.

– Хо­чу ска­зать, что наз­ва­ние пе­ре­ве­де­но не­вер­но, долж­но быть – «Бла­гос­ло­ви­те де­тей и зве­рей».

– Ес­ли ты на­пи­шешь со­чи­не­ние по это­му филь­му, то всё из­ме­нит­ся, и наз­ва­ние заод­но исп­ра­вишь, – обе­щает мис­сис Ога­нян, на­пом­нив анг­лийс­кую по­го­вор­ку, ко­то­рую се­год­ня я с боль­шим тру­дом пе­ре­вел бы так: «Из­ме­ни свой взгляд на мир, и мир из­ме­нит­ся».

Мис­сис Ога­нян, на­ша учи­тель­ни­ца анг­лийс­ко­го, очень лю­бит ме­ня – так силь­но, что во всех со­вер­шен­ных и не­со­вер­шен­ных гре­хах с го­тов­ностью об­ви­няет ме­ня. Вот ска­жем, все знают, что я не ку­рю, но каж­дый раз, за­ме­чая в воз­ду­хе клуб­ки ды­ма, не успев­шие еще рас­сеять­ся пос­ле фо­кус­ни­чес­ких трю­ков Мёда, она по­во­ра­чи­вает­ся ко мне, вски­ды­вает бровь над дуж­кой оч­ков и вы­но­сит при­го­вор:

– Толь­ко ты способен на та­кое.

Ну не мог же я вы­дать Мёда, и я бы­вал вы­нуж­ден смол­чать.

Стои­ло вдруг из порт­фе­ля на­шей че­рес­чур чувст­ви­тель­ной Гоа­рик вы­порх­нуть во­робью, ко­то­ро­го зап­ря­тал ту­да Ма­лень­кий Ще­нок, как класс взры­вал­ся воп­лем де­во­чек, и ви­но­ва­тым опять же объяв­лял­ся я. Не мог же я объяс­нить, что у од­но­го из нас не­по­нят­ная врож­ден­ная сла­бость к виз­гу дев­чо­нок, – вот я и мол­чал. Уте­ша­ло лишь то, что в спис­ке веч­но ви­но­ва­тых был не я один. Иног­да по­па­да­ло и Эм­ме – за «мно­гоз­на­чи­тель­ную улыб­ку», но что­бы по­нять это нев­нят­ное об­ви­не­ние, по­на­до­бил­ся бы по­лет мыс­ли все­ленс­ко­го масш­та­ба. А од­наж­ды, ког­да выяс­ни­лось, что все об­ви­не­ния и на­ка­за­ния бы­ли нео­бос­но­ван­ны­ми, мис­сис Ога­нян… расп­ла­ка­лась. Да-да, не удив­ляй­тесь, в те вре­ме­на и та­кое слу­ча­лось.

Как бы то ни бы­ло, я при­ни­маю вы­зов и на сле­дую­щий­ день кла­ду на стол учи­тель­ни­це обе­щан­ное со­чи­не­ние.

«Бла­гос­ло­ви­те де­тей и зве­рей.

Де­ти, они вез­де де­ти – будь то в Рос­сии, Аме­ри­ке или Ар­ме­нии. Один из кресто­вых по­хо­дов так и на­зы­вал­ся: “Детс­кий кресто­вый по­ход”. Де­ти, за­вер­бо­ван­ные в этот по­ход и за­ве­до­мо об­ре­чен­ные на го­лод и хо­лод, при­над­ле­жа­ли к раз­ным на­цио­наль­ностям – фран­цу­зы, итальян­цы, нем­цы, да­же ар­мя­не и коп­ты. Они спла­чи­ва­лись вок­руг идеи, в су­ти ко­то­рой не очень-то и раз­би­ра­лись. Речь в аме­ри­канс­ком филь­ме идет о де­тях, объе­ди­нив­ших­ся в ко­ман­ду в лет­нем ла­ге­ре. Так вот, эта ко­ман­да ре­шает спасти би­зо­нов, ко­то­рых сог­на­ли в пре­рию с осо­бой целью – ор­га­ни­зо­вать аван­тюр­ное экст­ре­маль­ное разв­ле­че­ние для их ро­ди­те­лей. Жи­вот­ные бу­дут ми­шенью в их охо­те, своеоб­раз­ной иг­руш­кой для удов­лет­во­ре­ния их низ­мен­ных страстей.

Друзья ло­мают ог­ра­ду, убе­гают из ла­ге­ря и на­чи­нают пол­ный прик­лю­че­ний своеоб­раз­ный кресто­вый по­ход во имя ос­во­бож­де­ния би­зо­нов. На пу­ти спа­се­ния нес­част­ных жи­вот­ных де­ти са­ми ос­во­бож­дают­ся от при­ду­ман­ных ро­ди­те­ля­ми сте­рео­ти­пов, по­лу­чают истин­ное нас­лаж­де­ние от настоя­щей друж­бы и сво­бо­ды, но, увы, ока­зы­вают­ся бес­силь­ны пе­ред че­ло­ве­чес­кой жесто­костью. Би­зо­ны все уби­ты, расст­ре­ля­на и лю­бовь де­тей к ро­ди­те­лям. За­то приоб­ре­те­на со­вер­шен­но иная цен­ность, ко­то­рую они про­не­сут через всю жизнь: Сво­бо­да».

Сдаю со­чи­не­ние. На пе­ре­ме­не со­би­раю ре­бят:

– Слы­ха­ли, в Ар­ме­нию впер­вые при­вез­ли кор­ри­ду.

– Ну, слы­ха­ли, и что с то­го, ты би­ле­ты, что ли, достал? – ин­те­ре­сует­ся Мёд.

– Би­ле­ты уже расп­ро­да­ны, да они нам и не нуж­ны, мы бу­дем за ку­ли­са­ми цир­ка, – го­во­рю я и ви­жу, как ок­руг­ляют­ся гла­за моих дру­зей.

– Вы что, не ви­де­ли аме­ри­канс­кий фильм про би­зо­нов?

– Ага, вспом­нил, – го­во­рит Пар­тев, – там боль­ных би­зо­нов расст­ре­ли­ва­ли. Ты прав, бы­ки – они в Ис­па­нии бы­ки, в Се­вилье, а в Ар­ме­нии бык – это мя­со, а ма­та­дор – мяс­ник.

– А зри­те­ли – участ­ни­ки по­хо­рон, ожи­даю­щие по­ми­нок, – воо­ду­шев­лен­но фи­ло­софст­вует Мёд.

– Я вос­хи­щен, вы слов­но чи­тае­те мои мыс­ли, – изум­ляюсь я. – Зна­чит, так, бык, ко­то­ро­го при­вез­ли в Ере­ван, хром на од­ну но­гу. То есть на­ру­ше­на спра­вед­ли­вость и прин­цип ра­венст­ва, ведь он ли­шен да­же ма­лей­шей воз­мож­ности за­щи­тить­ся.

– В иск­лю­чи­тель­ных слу­чаях бы­ку да­руют жизнь, – го­во­рит Пар­тев, – но пло­хо, что по­ми­ло­ван­но­го бы­ка по­том каст­ри­руют, прев­ра­щают в ра­бо­че­го во­ла и ис­поль­зуют в сельс­ко­хо­зяйст­вен­ных це­лях. В лю­бом слу­чае бы­ку, как та­ко­во­му, при­хо­дит ко­нец. На­деж­ды на спа­се­ние ни­ка­кой, да еще и пос­ле смер­ти от­ре­зают ему ухо или хвост и дают ма­та­до­ру в наг­ра­ду за по­бе­ду.

– А тряп­ка, ко­то­рой раз­жи­гают у бы­ка бе­шенст­во, по­то­му и крас­ная, что­бы скрыть кровь. Хит­ро при­ду­ма­но, на­род ду­рят. А ведь бык, ока­зы­вает­ся, вооб­ще цве­тов не раз­ли­чает, – до­бав­ляет от се­бя Ма­лень­кий Ще­нок.

– Я умы­ваю ру­ки, – го­во­рит Хо­роз, – не хо­чу участ­во­вать хоть и в гу­ман­ном, но ан­ти­на­цио­наль­ном де­ле спа­се­ния жи­вот­ных.

– Будь ма­та­до­ром русс­кая де­вуш­ка – точ­но бы участ­во­вал, – ус­ме­хает­ся Мёд.

Ко­либ­ри ре­шает раз­ра­бо­тать план спа­се­ния бы­ка. Уточ­няет­ся марш­рут, расп­ре­де­ляют­ся ро­ли – все как в аме­ри­канс­ком филь­ме. Хо­роз все же сог­ла­шает­ся при­сое­ди­нить­ся к нам со смут­ной на­деж­дой по­пасть за ку­ли­са­ми в зах­ва­ты­ваю­щее прик­лю­че­ние. За день до боя бы­ков мы сбе­гаем с уро­ков и вместо обыч­но­го по­хо­да в ки­но­театр «Моск­ва» идем в зоо­парк, что­бы по­наб­лю­дать за при­выч­ка­ми и осо­бен­ностя­ми по­ве­де­ния би­зо­нов – яко­бы с целью ис­поль­зо­вать уви­ден­ное в своем пла­не спа­се­ния. Ар­гу­мент Пар­те­ва, что би­зо­ны и бы­ки – это со­вер­шен­но раз­ные жи­вот­ные, нас боль­ше не вол­нует: у них од­на судь­ба.

Ка­жет­ся, все идет как на­до: нам уже уда­лось не­за­мет­но сло­мать за­мок две­ри ку­лис, и мно­гост­ра­даль­ный бык, исте­каю­щий кровью, идет к вы­хо­ду. Еще нес­коль­ко се­кунд, и он ока­жет­ся на сво­бо­де и без ог­ляд­ки пом­чит­ся в свою род­ную Се­вилью. А ес­ли по­ве­зет, он по­гиб­нет, прон­зен­ный копьем ма­та­до­ра, под ог­лу­ши­тель­ные ова­ции соо­те­чест­вен­ни­ков, сов­сем как его ге­рои­чес­кие соб­ратья… Увы, этим меч­там не суж­де­но бы­ло сбыть­ся, ибо не­кий род­ной нам по кро­ви и пло­ти по­ли­цейс­кий ре­шил, что луч­шее ору­жие про­тив бы­ка – писто­лет: мет­ко выст­ре­лил в лоб, и всё.

– По­вер­ни­тесь к ним спи­ной! – кри­чит сквозь сле­зы Хо­роз.

– Хоть бы не ар­мя­ни­ном был, а ис­пан­цем или гре­ком, – ре­ву я.

– Убий­ца! – да­вит­ся сле­за­ми Пар­тев.

Расст­ре­ляв­ше­го на­шу меч­ту по­ли­цейс­ко­го по­вы­си­ли в зва­нии, но пос­ле это­го кор­ри­ду боль­ше ни­ког­да в Ар­ме­нию не при­во­зи­ли. В кон­це чет­вер­ти, отк­рыв днев­ник, в гра­фе «анг­лийс­кий язык» я уви­дел во­семь за­черк­ну­тых двоек, а нап­ро­тив вы­ве­ден­ные крас­ны­ми чер­ни­ла­ми пять с плю­сом.

 

Гла­ва 7. Чер­ный спи­сок

 

Ес­ли рань­ше на­ше стрем­ле­ние сбе­гать с уро­ков мож­но бы­ло объяс­нить ка­ки­ми-то аван­тюр­ны­ми мо­ти­ва­ми, то те­перь все­го за нес­коль­ко дней этот ри­туал на­пол­нил­ся на­цио­наль­ным со­дер­жа­нием. На ули­цах бу­ше­ва­ли ми­тин­ги, своей необъяс­ни­мой, ка­кой-то кол­довс­кой си­лой зах­ва­тив­шие на­род. Тре­бо­ва­ние зак­рыть ка­кой-то за­вод с вред­ным произ­водст­вом рос­ло как снеж­ный ком и вско­ре прев­ра­ти­лось в беск­рай­ний океан че­ло­ве­чес­ких ку­ла­ков, вски­ну­тых в еди­ном по­ры­ве снести все прег­ра­ды на своем пу­ти. Ма­гия это­го дви­же­ния пол­ностью зах­ва­ти­ла Ко­либ­ри. Каж­дое ут­ро, со­би­раясь воз­ле ко­тель­ной, мы ре­ша­ли «спустить­ся в го­род» (так го­во­рят жи­те­ли Норкс­ко­го жи­ло­го мас­си­ва, рас­по­ло­жен­но­го на од­ном из хол­мов в ок­рест­ностях сто­ли­цы), иг­но­ри­руя тот факт, что ос­нов­ные со­бы­тия проис­хо­ди­ли ве­че­ром, иг­но­ри­руя и на­каз Его – учить­ся и учить­ся, что­бы стать по­лез­ным для ро­ди­ны че­ло­ве­ком. На са­мом же де­ле днем мы просто нас­лаж­да­лись сво­бо­дой, удов­лет­во­ря­ли свою юно­шес­кую лю­боз­на­тель­ность, а ес­ли улы­ба­лась уда­ча, то и «клеи­ли» хо­ро­шень­ких де­во­чек; ве­че­ра­ми же по­лу­ча­ли соот­ветст­вую­щий пат­рио­ти­чес­кий за­ряд от выступ­ле­ний чле­нов Ко­ми­те­та, бла­го­да­ря че­му в один прек­рас­ный день мы по­ня­ли, что идеи дви­же­ния на­до пе­ре­нести и в шко­лу, что­бы ох­ва­тить как мож­но боль­ше на­род­ных масс, как го­во­рил один из предста­ви­те­лей Ко­ми­те­та. Не ду­маю, что при­чи­на бы­ла в шкур­ном ин­те­ре­се – стать или не стать хо­ро­шим че­ло­ве­ком, но в один прек­рас­ный день эта воль­ни­ца нам на­дое­ла, и мы ре­ши­ли вер­нуть­ся в шко­лу. За это вре­мя мы поот­вык­ли от нее, и она нам по­ка­за­лась ка­кой-то не­род­ной – ле­дя­ным зам­ком, ко­то­рый на­до бы­ло сроч­но расто­пить при­не­сен­ной на­ми с улиц теп­ло­той. Вот в та­ком мы на­хо­ди­лись внут­рен­нем разд­рае, ког­да од­наж­ды на уро­ке об­щест­во­ве­де­ния в класс вош­ли два ак­ку­рат­но оде­тых мо­ло­дых че­ло­ве­ка и пред­ло­жи­ли всту­пить в ком­со­мол. В клас­се под­нял­ся та­кой ди­кий шум, что мо­ло­дые лю­ди тут же да­ли де­ру под пол­ным ужа­са взгля­дом учи­те­ля об­щест­во­ве­де­ния. Сам же учи­тель, всег­да глад­ко выб­ри­тый двад­ца­ти­пя­ти­лет­ний мо­ло­дой че­ло­век, имя ко­то­ро­го да­же вспо­ми­нать не хо­чет­ся, по­это­му на­зо­ву его ус­лов­но – то­ва­рищ А., из-за свое­го пред­ме­та с пер­во­го же дня ока­зал­ся в чер­ном спис­ке ко­ман­ды. Как выяс­ни­лось поз­же, нео­жи­дан­ный ви­зит мо­ло­дых «вер­бов­щи­ков» ор­га­ни­зо­вал имен­но то­ва­рищ А., дви­жи­мый свя­тым чувст­вом дол­га – пре­дотв­ра­тить про­ник­но­ве­ние бун­тарс­ких наст­рое­ний в шко­лу. Он на­вер­ня­ка меч­тал стать за­ву­чем, а ес­ли по­ве­зет, то, за­дейст­во­вав еще и блат, – ди­рек­то­ром шко­лы. Не слу­чай­но же ему, перс­пек­тив­но­му мо­ло­до­му пе­да­го­гу и рья­но­му по­бор­ни­ку об­щест­вен­но-по­лез­но­го тру­да, бы­ло до­ве­ре­но пре­по­да­ва­ние об­щест­во­ве­де­ния – пред­ме­та за­га­доч­но­го и не­по­нят­но­го, суть ко­то­ро­го для мно­гих остает­ся тем­ной до сих пор.

– То­ва­рищ А. бреет­ся так глад­ко, что на его ли­це да­же му­ха пос­кольз­нет­ся, – го­во­рит Ганг, единст­вен­ный в на­шем клас­се, кто по при­чи­не ран­не­го по­ло­во­го соз­ре­ва­ния нем­но­го ку­ме­кает в тон­костях бритья.

– Нас­чет му­хи не знаю, но что он сам точ­но пос­кольз­нет­ся, не сом­не­ваюсь, – убеж­ден­но из­ре­кает Хо­роз.

– Этот ма­мень­кин сы­нок, на­вер­но, в жиз­ни и рюм­ки не вы­пил, – го­во­рит Мёд. – Пустое место и для че­ло­ве­чест­ва, и для нау­ки.

– И для при­ро­ды то­же, – до­бав­ляет Ма­лень­кий Ще­нок.

– Ни од­но­го фи­даи­на не знает, – про­дол­жает Пар­тев.

– На­вер­но, ни ра­зу в жиз­ни не влюб­лял­ся, не счи­тая то­го слу­чая, ког­да впер­вые уви­дел се­бя в зер­ка­ле, – выс­ка­зы­вает пред­по­ло­же­ние Саг.

Луч­ше­го кан­ди­да­та в чер­ный спи­сок труд­но бы­ло предста­вить, да­же боль­ше – но­ме­ром пер­вым. Тут сле­дует объяс­нить, что со­бой представ­лял этот спи­сок. Это был при­го­вор, ко­то­рый чле­ны на­шей ко­ман­ды и ее еди­но­мыш­лен­ни­ки хла­днок­ров­но при­во­ди­ли в ис­пол­не­ние в от­но­ше­нии тех учи­те­лей, кто, поль­зуясь не­при­кос­но­вен­ностью, пре­достав­лен­ной им ве­ли­кой стра­ной, пре­зи­рал нас и иг­но­ри­ро­вал на­ши чувст­ва. В чер­ный спи­сок по­па­да­ли лишь те, кто про­шел спе­циаль­ный «кон­курс» и до­ка­зал свою пре­дан­ность ве­ли­кой дер­жа­ве и уста­нов­лен­но­му школь­но­му рег­ла­мен­ту. Очень мно­гие из на­ших учи­те­лей не от­ве­ча­ли этим тре­бо­ва­ниям и ока­зы­ва­лись вне спис­ка. Слу­ча­лось да­же, что их за­ме­ча­ли в ме­роп­рия­тиях дви­же­ния на­цио­наль­но­го подъе­ма, все боль­ше на­би­раю­ще­го си­лы. В кон­це кон­цов, кро­ме то­ва­ри­ща А. в спис­ке ока­за­лись толь­ко двое – Пу­зырь, ко­то­рую даль­ше я бу­ду име­но­вать Вин­ни Пух, и Киш­мо.

Да, за­был от­ме­тить, что целью спис­ка бы­ло из­ба­вить­ся от вклю­чен­ных ту­да учи­те­лей: заста­вить их от­ка­зать­ся от дерз­кой мыс­ли пре­по­да­вать нам еще три-че­ты­ре го­да. Во из­бе­жа­ние вся­ких из­мыш­ле­ний и тол­ков ре­ше­но бы­ло апо­ли­ти­зи­ро­вать на­ше на­чи­на­ние, то есть вклю­чать в спи­сок и тех, кто не имел к по­ли­ти­ке ни­ка­ко­го от­но­ше­ния. Так, нап­ри­мер, Киш­мо был вклю­чен ту­да для соб­лю­де­ния па­ри­тет­ности как предста­ви­тель нац­мень­шинст­ва – до­вод, как я уже от­ме­чал, вы­зы­ваю­щий сом­не­ния. Пред­ло­же­ние это выд­ви­нул Мро́, унас­ле­до­вав­ший просто­ду­шие своих ло­рийс­ких пред­ков. Де­ло в том, что каж­дый раз, вы­зы­вая Мро от­ве­чать урок, Киш­мо ве­лел ему встать у ле­во­го уг­ла кар­ты – там, где Ар­ген­ти­на, а сам го­нял его по Аф­ри­ке – кон­ти­нен­ту, ко­то­рый наш друг, мяг­ко го­во­ря, не осо­бен­но жа­ло­вал. За­чем нам, спра­ши­вает­ся, бы­ло знать, что Нджа­ме­на – сто­ли­ца Ча­да, ес­ли мы тол­ком не мог­ли наз­вать де­сять исто­ри­чес­ких сто­лиц Ар­ме­нии? И од­наж­ды, ког­да ка­зав­шее­ся безг­ра­нич­ным тер­пе­ние Мро лоп­ну­ло, он дерз­ко спро­сил Киш­мо:

– А сто­ли­ца ези­дов ка­кая?

Из-за своей су­масб­род­ной вы­ход­ки Мро за­по­лу­чил постоян­ную двой­ку в чет­вер­ти, и нам не оста­ва­лось ни­че­го дру­го­го, как в знак со­ли­дар­ности впи­сать Киш­мо в наш чер­ный спи­сок по­чет­ным третьим но­ме­ром. Бы­ла у Киш­мо и дру­гая стран­ность: вре­мя от вре­ме­ни он нео­жи­дан­но взре­вы­вал, пу­гая неж­ную Гоа­рик до ужа­са, а по­том ус­по­каи­вал ее: «Не бой­ся, я же не лев». А од­наж­ды, ког­да мы всё еще раз­мыш­ля­ли, как бы нам из­ба­вить­ся от Киш­мо, прои­зош­ло неч­то та­кое, что и во сне не при­ви­дит­ся. Овдо­вев­ший год на­зад Киш­мо, плю­нув на пе­ре­су­ды и уко­ры своих пя­те­рых жив­ших по ста­рин­ке сы­но­вей и от­ка­зав­шись от своих льви­ных за­ма­шек, взял да и же­нил­ся на жен­щи­не из ка­ко­го-то приг­ра­нич­но­го се­ла, поль­зо­вав­шей­ся ши­ро­кой по­пу­ляр­ностью у муж­чин ок­ру­ги, с ко­то­рой, как выяс­ни­лось поз­же, по­зна­ко­мил его отец Мро. Пе­ре­во­рот, как вы до­га­да­лись, прои­зо­шел не толь­ко в ду­ше Киш­мо (ры­ки и взре­вы­ва­ния, на ра­дость на­шей Гоа­рик, прек­ра­ти­лись), но и в днев­ни­ке Мро: в гра­фе успе­вае­мости по геог­ра­фии у не­го поя­ви­лась щед­рая рос­сыпь пя­те­рок. Киш­мо ав­то­ма­ти­чес­ки вы­пал из спис­ка, и нас он те­перь вы­зы­вал к кар­те – «ту­да, где Ар­ген­ти­на» – уже бе­зо вся­кой опас­ки. Так что теперь мы бы­ли вы­нуж­де­ны вы­зуб­ри­вать наз­ва­ния не толь­ко сто­лиц Бе­ре­га Сло­но­вой Кости, Мо­зам­би­ка, Зан­зи­ба­ра и дру­гих стран с эк­зо­ти­чес­ки­ми име­на­ми, но и рек, гор, до­лин и да­же ста­тисти­ку ко­ли­чест­ва ра­дио на ду­шу на­се­ле­ния. Пом­ню как сей­час: сто­ли­ца Ма­да­гас­ка­ра – Ан­та­на­на­ри­ву. А вот воп­рос Мро так и ви­сит в воз­ду­хе по сей день.

С каж­дым днем Вин­ни Пух ста­но­ви­лась все не­вы­но­си­мее, так что вто­рую строч­ку чер­но­го спис­ка она за­вое­вы­ва­ла и без на­шей по­мо­щи – са­ма, собст­вен­ным по­том и кровью. Ког­да ге­ниаль­ное со­чи­не­ние Хо­ро­за бы­ло оце­не­но на двой­ку за фра­зу «пра­ви­тельст­во не прис­лу­ши­вает­ся к спра­вед­ли­во­му тре­бо­ва­нию на­ро­да», спи­сан­но­му у од­но­го из чле­нов Ко­ми­те­та, мы просто конста­ти­ро­ва­ли факт, что по­ли­ти­чес­кая борь­ба тре­бует жертв. Но ког­да она принялась весь­ма ори­ги­наль­но объяс­нять сти­хот­во­ре­ние Пат­ка­ня­на «Сле­зы Арак­са», тер­пе­нию на­ше­му при­шел ко­нец.

– До ре­во­лю­ции Аракс пла­кал, но пос­ле ре­во­лю­ции стал ве­се­ло жур­чать, – вот что вы­нес­ла Вин­ни Пух из пат­ка­ня­новс­ко­го произ­ве­де­ния.

– На­вер­но, это его сле­зы, влив­шись в Кас­пийс­кое мо­ре, пре­вра­ти­лись в нефть, – иро­ни­зи­рую я.

– Пос­ле ре­во­лю­ции он так жур­чит от счастья, что чуть не за­хле­бы­вает­ся, – до­бав­ляет Саг.

А за­ме­ча­ние Пар­те­ва, что Ра­фаел Пат­ка­нян умер за чет­верть ве­ка до ре­во­лю­ции и, не бу­ду­чи яс­но­вид­цем, вряд ли мог пред­сказать бу­ду­щее, не заин­те­ре­со­ва­ло Вин­ни. Ее не взвол­но­ва­ло да­же на­ше пись­мен­ное об­ра­ще­ние в ди­рек­цию шко­лы с пред­ло­же­нием за­ме­нить ее.

– Ес­ли я бе­русь за ка­кое-то де­ло, то до­во­жу его до кон­ца, так что под­чи­нять­ся не­за­кон­ным тре­бо­ва­ниям ка­ких-то не­вос­пи­тан­ных де­тей я не со­би­раюсь.

Для на­ча­ла мы ре­шаем ор­га­ни­зо­вать по­ход в пог­ра­нич­ную зо­ну, что­бы оп­ре­де­лить состав во­ды в Арак­се и про­цент­ное со­дер­жа­ние в ней со­ли. Мёд (он мо­жет за­дер­жи­вать ды­ха­ние це­лых че­ты­ре ми­ну­ты), не всплы­вая, что­бы не за­ме­ти­ли пог­ра­нич­ни­ки, спла­вает на ту сто­ро­ну и об­рат­но и оп­ре­де­лит ат­мос­фер­ное дав­ле­ние на про­ти­во­по­лож­ных бе­ре­гах ре­ки. Но пос­коль­ку Мёда боль­ше ин­те­ре­со­ва­ла кон­цент­ра­ция в во­де спир­та, а не со­ли, то эта идея про­ва­ли­лась, еще тол­ком не ро­див­шись. Ино­го вы­хо­да не бы­ло, мы вы­нуж­де­ны бы­ли отб­ро­сить все тра­ди­цион­ные представ­ле­ния об ува­жи­тель­ном от­но­ше­нии к воз­расту жен­щи­ны и при­бег­нуть к кру­тым, хлад­нок­ров­ным дейст­виям, тем бо­лее что кто-то из нас (ка­жет­ся, Пар­тев) ска­зал, что всем нам вместе аж триста лет и мы не долж­ны отсту­пать пе­ред шести­де­ся­ти­лет­ней жен­щи­ной. Ког­да Хо­роз был кем-то или чем-то не­до­во­лен, он го­во­рил: «По­вер­ни­тесь спи­ной». Так он ска­зал пе­ред боем бы­ков, ког­да по­ли­цейс­кий заст­ре­лил ра­не­но­го бы­ка. Так он ска­зал и во вре­мя мат­ча, ког­да «Ара­рат» по­тер­пел по­зор­ное по­ра­же­ние от «Спар­та­ка». И вот в тот день, ког­да Вин­ни Пух вош­ла в класс с ре­ши­мостью предста­вить нам оче­ред­ной исто­ри­чес­кий ана­лиз, она уви­де­ла весь класс – все двад­цать пять уче­ни­ков – хлад­но­кров­но по­вер­нув­шим­ся к ней спи­ной. Но пос­коль­ку в тот мо­мент мы, естест­вен­но, не ви­де­ли ее ли­ца и ни­че­го не чувст­во­ва­ли, так как кровь у нас засты­ла в жи­лах, то я воз­дер­жусь от ка­ких-ли­бо пред­по­ло­же­ний. Ска­жу толь­ко, что че­рез нес­коль­ко дней, ког­да кровь опять за­цир­ку­ли­ро­ва­ла в на­ших жи­лах и мы вновь по­вер­ну­ли свои стулья, – пе­ред на­ми уже стоял но­вый учи­тель ар­мянс­ко­го язы­ка и ли­те­ра­ту­ры. Зад­ним чис­лом я про­шу у Вин­ни снис­хож­де­ния и без­возв­рат­но по­сы­лаю ее в объя­тия исто­рии.

С пер­вым но­ме­ром спис­ка, то­ва­ри­щем А., мы ра­зоб­ра­лись поз­же, как го­во­рит­ся, вти­хую. Как и ожи­да­лось, од­наж­ды спот­кнул­ся и он. Ког­да за оче­ред­ные бун­тарс­кие мыс­ли он вле­пил Хо­ро­зу по­ще­чи­ну, мы всей стаей наб­ро­си­лись и хо­ро­шень­ко взду­ли его, а пос­ле уро­ков, как ша­ка­лы, пош­ли сле­дом. Неиз­вест­но, чем бы все за­кон­чи­лось, ес­ли б он не улиз­нул че­рез зад­нюю дверь ка­ко­го-то ма­га­зи­на. Уди­ви­тель­но, но он не по­жа­ло­вал­ся в ди­рек­цию, просто на­пи­сал заяв­ле­ние и от­ка­зал­ся от на­ше­го клас­са.

Спи­сок был ис­чер­пан.

Нес­коль­ко дней спустя мы уз­на­ли, что чет­ве­ро на­ших на­пи­са­ли заяв­ле­ние о вступ­ле­нии в ком­со­мол.

 

Гла­ва 8. Брейк-данс

 

Ког­да в школь­ном бу­фе­те на­ча­ли тан­це­вать брейк-данс, всем ста­ло по­нят­но, что что-то не­лад­но в ве­ли­кой стра­не, что-то тво­рит­ся с ней. Тем­но­ко­жий аме­ри­канс­кий па­рень с обык­но­вен­ным име­нем-фа­ми­лией Майкл Джек­сон, вы­шед­ший из чи­кагс­ко­го гет­то, по­нем­но­гу за­вое­вы­вал мир, и ско­ро оче­редь дош­ла и до на­шей шко­лы. Ну и ну, кто бы мог по­ду­мать, что простой аме­ри­канс­кий негр ста­нет ку­ми­ром уче­ни­ков ка­кой-то там шко­лы с анг­лийс­ким ук­ло­ном, при­ту­лив­шей­ся на ок­раи­не ве­ли­кой дер­жа­вы! Ле­пят на сте­ны его фо­тог­ра­фии, уст­раи­вают ка­кие-то кон­кур­сы, в ка­кие-то не­по­нят­ные иг­ры иг­рают.

– Эх, ку­да де­вал­ся наш воинст­вен­ный «берд»? – тя­же­ло вздох­нул Пе­то, уви­дев эту «мер­зость». – Это же вам не дис­ко­те­ка, а бу­фет. Пе­ре­ку­си­ли в боль­шую пе­ре­ме­ну и ай­да в класс! Я за ва­ми сле­дить бу­ду.

– Ви­да­ли, как тан­цует? Вро­де ша­гает, а на са­мом де­ле на месте топ­чет­ся, – го­во­рил Прош, он же Арут, пов­то­ряя дви­же­ния с та­кой же пласти­кой пан­те­ры.

– Мы тан­це­ва­ли еще в те вре­ме­на, ког­да они на де­ревьях ба­на­на­ми ла­ко­ми­лись, – ска­зал Пар­тев, – а этот раз­нуз­дан­ный та­нец внед­ри­ли у нас от за­висти – что­бы ис­ка­зить наш на­цио­наль­ный об­лик.

– Наш на­цио­наль­ный об­лик ис­ка­зил­ся тог­да, ког­да мы за­бы­ли на­ших бо­гов, – не упустил мо­мен­та Мёд, что­бы про­де­монст­ри­ро­вать свое ду­хов­но-исто­ри­чес­кое ми­ро­по­ни­ма­ние. – Пусть се­бе па­рень тан­цует.

– Се­год­ня лю­ди уже слез­ли с де­ревьев и тан­цуют, а вот мы влез­ли на эти де­ревья, – сог­ла­шаюсь я. – Пусть тан­цует.

– Еще и льва сфо­тог­ра­фи­ро­ва­ли с той кра­си­вой де­вуш­кой, мол, гля­ди­те, мы из по­ро­ды львов, – не­го­дует Хо­роз, – но ни­че­го не по­пи­шешь, пусть тан­цует. У Ко­ми­те­та на это ли­бе­раль­ные взгля­ды.

С эпи­де­мией брейк-дан­са учи­те­ля с боль­шим тру­дом, но сми­ри­лись, пы­таясь выиг­рать вре­мя, что­бы как-то оста­но­вить это бедст­вие. По боль­шо­му сче­ту, мы в этом воп­ро­се бы­ли за­ве­до­мо заст­ра­хо­ва­ны. Один из нас был са­сун­цем и, хо­тя сам са­сунс­ких тан­цев не ис­пол­нял, вряд ли соб­лаз­нил­ся бы тан­цем тем­но­ко­жих. Вто­рой был языч­ни­ком, тре­тий ви­дел в брей­ке уг­ро­зу на­цио­наль­но­му на­ча­лу, чет­вер­тый пред­по­чи­тал тан­цы свет­ло­во­ло­сых се­ве­ря­нок, ну и так да­лее. При­чин не при­нять брейк – хоть от­бав­ляй.

Фак­ти­чес­ки Прош, он же Арут, остав­ший­ся один, был са­мым прод­ви­ну­тым, спо­соб­ным уло­вить ми­ро­вые вея­ния и приоб­щить нас к ним. Прав­да, он ни­ког­да не участ­во­вал в ду­рац­ких маль­чи­шес­ких дра­ках, пе­рио­ди­чес­ки за­те­вав­ших­ся в скве­ре ря­дом со шко­лой, и не осо­бен­но ин­те­ре­со­вал­ся на­цио­наль­ны­ми ини­циа­ти­ва­ми, но кто ска­зал, что драть­ся или за­ни­мать­ся идео­ло­ги­чес­кой бол­тов­ней долж­ны все! Есть и бо­лее важ­ные де­ла, близ­кие че­ло­ве­чес­ко­му уму и серд­цу. Нап­ри­мер, уха­жи­вать за дев­чон­ка­ми, гру­бо го­во­ря – клеить. В этом воп­ро­се ему не бы­ло рав­ных. В те дни, ког­да мы сбе­га­ли с уро­ков, а ми­тин­гов на ули­цах не бы­ло, мы бра­ли Ару­та с со­бой, что­бы за­пол­нить чем-то день, и уда­ча нам бы­ла га­ран­ти­ро­ва­на. Язык у не­го был под­ве­шен – дай бог каж­до­му! Лю­бую дев­чон­ку мог зав­лечь свои­ми ме­до­вы­ми ре­ча­ми и ве­ли­ко­душ­но удостоить на­шей друж­бы. А ког­да нас уже на­чи­на­ло тя­го­тить при­сутст­вие дев­чон­ки, мы под­ми­ги­ва­ли Ару­ту, и он за­да­вал свой ко­рон­ный воп­рос: «А не ска­же­те ли, ба­рыш­ня, ку­да ве­дет про­ре­ха на ва­шей юб­ке?», за ко­то­рым сле­до­ва­ла чест­но за­ра­бо­тан­ная оплеуха. Как пра­ви­ло, выяс­ня­лось, что про­ре­ха ве­дет ту­да, где нас нет. Но од­наж­ды ка­кая-то дев­чон­ка, ус­лы­шав воп­рос, пос­мот­ре­ла пря­мо нам в гла­за и от­ве­ти­ла: «В Чар­бах», своим нео­жи­дан­ным приг­ла­ше­нием при­ве­дя нас в оце­пе­не­ние. Мы не ус­пе­ли да­же от­вести взгляд.

– Ес­ли вы не го­то­вы дой­ти до Чар­ба­ха, как же вы в Эр­гир-то пой­де­те?

– До­ро­га в Эр­гир яв­но не че­рез Чар­бах идет, – пы­тает­ся оп­рав­дать­ся Мёд.

– Ра­зу­меет­ся. Она идет че­рез Вто­рой норкс­кий мас­сив, – шу­тит Саг.

От­ло­жив воп­рос по­хо­да в Чар­бах на неоп­ре­де­лен­ное вре­мя, мы ре­шаем в уте­ше­ние поу­част­во­вать в кон­кур­се по брейк-дан­су, ор­га­ни­зуе­мом на боль­шой пе­ре­ме­не в школь­ном бу­фе­те, – на­до же за­щи­тить честь клас­са! Та­лант Про­ша нель­зя дер­жать за­ку­по­рен­ным, необ­хо­ди­мо вы­пустить джин­на из бу­тыл­ки во всем его блес­ке. Джин­на бу­дет представ­лять наш класс – Ко­либ­ри. Не­ко­то­рые проб­ле­мы в свя­зи с участием в со­рев­но­ва­нии бу­дут, ко­неч­но, уст­ра­не­ны. Де­ло в том, что в брейк-дан­се есть кое-ка­кие мо­мен­ты, про­ти­во­ре­ча­щие на­ше­му дво­ро­во­му, так ска­зать, за­ко­но­да­тельст­ву. Так счи­тают Чут и Зуб. Чут был са­мым ос­ве­дом­лен­ным в де­лах по­доб­но­го ро­да, а Зуб с че­ты­рех­лет­не­го воз­раста яв­лял­ся об­ла­да­те­лем единст­вен­но­го в Ар­ме­нии зо­ло­то­го мо­лоч­но­го зу­ба – во вся­ком слу­чае, дру­гих при­ме­ров мы не зна­ли. Как всег­да, ре­ше­ние воп­ро­са на­шел наш та­лант­ли­вый Ма­лень­кий Ще­нок, с ма­те­ма­ти­чес­кой точ­ностью до­ка­зав­ший Чу­ту и Зу­бу, что все дви­же­ния брейк-дан­са ро­ди­лись во вре­мя улич­ных драк и зак­лю­чают в се­бе своеоб­раз­ный по­сыл про­тив­ни­ку, рав­ноз­нач­ный ру­га­ни, а зна­чит, это ори­ги­наль­ный спо­соб за­щи­тить честь на­ше­го клас­са. Прав­да, идея, что за­щи­щать честь клас­са дол­жен Прош, не очень приш­лась по вку­су Чу­ту и Зу­бу, но они скре­пя серд­це сог­ла­си­лись: на­вер­но, это­му пос­по­собст­во­ва­ла и зад­няя мысль за­му­тить во­ду в су­то­ло­ке тан­цев.

Спра­вед­ли­вости ра­ди на­до вспом­нить, что у Про­ша, или Ару­та, бы­ла и лич­ная заин­те­ре­со­ван­ность: он дол­жен был по­бе­дить, что­бы за­вое­вать серд­це Лу­си­не, в ко­то­рую влю­бил­ся, под­ме­тив, что она как две кап­ли во­ды по­хо­жа на кра­са­ви­цу, сняв­шую­ся в филь­ме с са­мым из­вест­ным чер­но­ко­жим – ко­ро­лем по­па. Уди­ви­тель­но, но при ви­де Лу­си­не его ме­до­то­чи­вый язык не­мел, а сам он настоль­ко те­рял­ся, что в бес­по­щад­ной борь­бе за ее серд­це усту­пал да­же свое­му но­вояв­лен­но­му, но неп­ри­ми­ри­мо­му со­пер­ни­ку Ган­гу с его неч­ле­но­раз­дель­ным ле­пе­том.

Влю­бил­ся и Хо­роз, ус­мат­ри­вав­ший в по­пу­ляр­ности брей­ка вез­де­су­щую ру­ку иност­ран­ных спецс­лужб. Над го­ло­вой Ко­либ­ри сно­ва сгу­ща­лись ту­чи, ко­то­рые вместе с брейк-дан­сом за­нес­ло сю­да зао­кеанс­ки­ми вет­ра­ми. В воз­ду­хе ви­та­ли все­по­ко­ряю­щие флюи­ды но­вых влюб­лен­ностей, что на­по­ми­на­ло счаст­ли­вые вре­ме­на, ос­вя­щен­ные име­нем Ма­рия. Но Лу­си­не бы­ла не един­ствен­ным объек­том лю­бов­ных прес­ле­до­ва­ний – нап­ри­мер, за каж­дой из на­ших од­нок­ласс­ниц-те­зок по име­ни Ар­ми­не уха­жи­ва­ли по трое пар­ней. Ра­ди Ар­ми­не, ко­то­рая пе­ре­ве­лась в наш класс пос­ле ухо­да Ма­рии и слов­но за­ме­ни­ла ее во всем, приез­жа­ли да­же из цент­ра го­ро­да. И про­дол­жа­лось это до тех пор, по­ка Чут в на­зи­да­ние не на­да­вал ту­ма­ков этим пи­жо­нам, взяв де­вуш­ку под свое кры­ло в на­деж­де най­ти путь к ее серд­цу. Ба­цил­ла, за­не­сен­ная к нам иност­ран­ны­ми спецс­луж­ба­ми, пре­тер­пев му­та­ции под воз­дейст­вием гор­но­го воз­ду­ха, по­му­ти­ла ра­зум и Ко­то́­та. Влюб­лен­ный в Ар­ми­не Ко­тот од­нов­ре­мен­но ис­пы­ты­вал неп­рео­до­ли­мые чувст­ва и к мо­ло­дой оча­ро­ва­тель­ной учи­тель­ни­це русс­ко­го язы­ка и ли­те­ра­ту­ры.

Вот в та­кой взры­воо­пас­ной ат­мос­фе­ре в боль­шом за­ле бу­фе­та во вре­мя боль­шой пе­ре­ме­ны, под все­ви­дя­щим оком Пе­то и состоял­ся ре­шаю­щий брейк-пое­ди­нок. Арут, он же Прош, тан­це­вал точ­но так, как са­мый из­вест­ный в ми­ре тем­но­ко­жий поп-ко­роль: он слов­но ша­гал, но на са­мом де­ле топ­тал­ся на месте. Ко­либ­ри ли­ко­ва­ла – Прош одер­жал по­бе­ду, пласти­кой дви­же­ний и мастерст­вом раз­бив своих со­пер­ни­ков, оча­ро­вав и пле­нив серд­ца мно­гих. Но дрог­ну­ло ли серд­це Лу­си­не? По­жа­луй, нет, ина­че она, ед­ва окон­чив шко­лу, не сбе­жа­ла бы в Ис­па­нию со своим настоя­щим изб­ран­ни­ком.

Под­роб­ности я за­был, но от­чет­ли­во пом­ню два со­бы­тия, ко­то­рые ле­дя­ным ду­шем об­ру­ши­лись на жертв вто­рой вол­ны влюб­лен­ности, по­га­сив заж­жен­ное брейк-дан­сом кол­довс­кое пла­мя. Не в си­лах боль­ше вы­нести пер­венст­ва Про­ша, или Ару­та, Зуб од­наж­ды пустил в ход зу­бы (ка­ков ка­лам­бур!) и вон­зил зо­ло­той свой зуб ему в пле­чо, чем при­вел в ото­ропь по­дос­пев­ше­го участ­ко­во­го, ко­то­рый об­на­ру­жил в те­ле че­ло­ве­ка зо­ло­то. Хо­ро­шо, де­лу ход не да­ли – по­ду­маешь, зуб мо­лоч­ный вы­пал! – зо­ло­то же сда­ли в Гох­ран. Мо­жет, Прош, он же Арут, не впал бы в от­чая­ние, мо­жет, вер­нул бы свое бы­лое обая­ние, ес­ли бы не еще один со­кру­ши­тель­ный удар. Как-то ве­че­ром по те­ле­ви­зо­ру сооб­щи­ли, что са­мый из­вест­ный в ми­ре тем­но­ко­жий сде­лал се­бе опе­ра­цию, сме­нил ко­жу и стал обыч­ным свет­ло­ко­жим пар­нем, од­ним из мил­лио­нов, и что он уже не мо­жет тан­це­вать так, буд­то ша­гает, а на са­мом де­ле топ­чет­ся на месте.

 

Гла­ва 9. Гео­ло­ги­чес­кое ору­жие

 

Нес­коль­ко лет на­зад не­кий то ли про­рок, то ли аст­ро­лог, со­поста­вив кон­ту­ры Боль­шой Мед­ве­ди­цы с «кар­той» на лбу лы­со­го ру­ко­во­ди­те­ля ве­ли­кой стра­ны, нап­ро­ро­чил боль­шую бе­ду на­ше­му на­ро­ду. Ахи­нею чок­ну­то­го про­ри­ца­те­ля лю­ди тог­да не при­ня­ли всерьез.

Мы то­же не ве­ри­ли бре­до­вым предс­ка­за­ниям, но чувст­во­ва­ли, что ока­за­лись на ка­ком-то не­ве­до­мом рас­путье, ощу­ща­ли, как ки­пит в на­ших жи­лах кровь, как гул­ко бьет­ся серд­це, как сот­ря­сают­ся за­бо­ры ве­ли­кой стра­ны, как рвет­ся ко­лю­чая про­во­ло­ка, как ме­няют­ся шко­ла, ули­ца, жизнь, учи­те­ля, взгля­ды смот­рев­ших на нас дев­чо­нок. По­ко­ле­ние «пе­ре­ход­ной чер­ты», мы долж­ны бы­ли сой­ти с пу­ти на­ших от­цов дли­ною в семь­де­сят по­те­рян­ных – или триум­фаль­ных – лет и сту­пить в не­ве­до­мое. Нам, жив­шим в это пе­ре­лом­ное вре­мя, вы­па­ло в ре­шаю­щий мо­мент ог­ля­нуть­ся на­зад, обоз­реть прош­лое, что вот-вот сги­нет без сле­да, и всмот­реть­ся в бу­ду­щее в на­деж­де уви­деть что-то свет­лое, но­вое. Су­меем ли мы с честью нести этот крест, пе­ре­ки­нуть мост из прош­ло­го в бу­ду­щее? Вот воп­рос, ко­то­рый бу­до­ра­жил на­ши умы, му­тил на­ши нео­фор­мив­шие­ся ду­ши, подсте­ги­вал на­ше вооб­ра­же­ние. Ог­ром­ная стра­на, ле­тя­щая в про­пасть, ка­за­лось, всей своей тя­жестью бряк­нет­ся на на­ши пле­чи, вдре­без­ги раз­бив на­ши чистые меч­ты. И еще ка­за­лось, что на­ша кро­шеч­ная стра­на, состав­ляю­щая од­ну ты­сяч­ную, а то и вов­се од­ну де­ся­ти­ты­сяч­ную часть ве­ли­кой дер­жа­вы, по­беж­дает ее – вот в ка­кие по­бед­ные да­ли уно­си­ло нас на­ше вооб­ра­же­ние.

 

Солн­це са­дит­ся.

К за­ка­ту кло­нит­ся день.

Ро­жают го­ры.

Но­во­рож­ден­ная тень

Вы­растает

И мол­ча хо­ро­нит

Своих ро­ди­те­лей.

 

О чем это стран­ное, за­га­доч­ное произ­ве­де­ние Се­ва­ка – о при­ро­де, о Бо­ге, о пти­це, о ле­ген­де воз­не­се­ния? А мо­жет, о гре­хе че­ло­ве­чес­ком и дру­гих не­поз­на­вае­мых ве­щах? И вооб­ще, по­че­му так ос­ле­пи­тель­но сияет солн­це в этот злос­част­ный де­кабрьс­кий день? Имен­но это мы тщет­но пы­таем­ся по­нять на уро­ке ар­мян­ско­го язы­ка и ли­те­ра­ту­ры, ког­да вдруг стек­ла окон на­чи­нают зве­неть ле­де­ня­щим ду­шу зво­ном.

– Его́ вер­нул­ся, спа­сай­ся кто мо­жет! – пы­тает­ся шу­тить ка­кой-то лю­би­тель чер­но­го юмо­ра. – Ар­ма­гед­дон!

По­то­лок слов­но об­ру­ши­вает­ся нам на го­ло­ву, гро­хот впи­вает­ся в на­ши детс­кие кости, серд­це сту­чит так, буд­то вот-вот выр­вет­ся из гру­ди и уле­тит да­ле­ко-да­ле­ко, за го­ри­зонт. Фи­гу­ра учи­тель­ни­цы расп­лы­вает­ся пе­ред гла­за­ми, слы­шу толь­ко, как она че­рез си­лу при­ка­зы­вает нам оста­вать­ся на местах: уче­ни­ки не впра­ве са­мо­воль­но по­ки­дать класс, нуж­но раз­ре­ше­ние ди­рек­ции, во всем дол­жен быть по­ря­док, нуж­на дис­цип­ли­на. В этих нес­коль­ких се­кун­дах спрес­со­ва­на веч­ность, и они бу­дут прес­ле­до­вать и му­чить нас всю остав­шую­ся жизнь.

Мы, пог­ра­нич­ное по­ко­ле­ние, сло­мя го­ло­ву выс­ко­чи­ли из клас­са и за­пол­ни­ли ули­цу. Всё буд­то на своих местах – до­ма, де­ревья, лю­ди, сияю­щее солн­це. Толь­ко что-то неу­ло­ви­мое, не опоз­на­вае­мое ни од­ним из пя­ти органов чувств ви­сит в воз­ду­хе, на­ме­кая на ту чу­до­вищ­ную ка­таст­ро­фу, пе­ре­ва­рить ко­то­рую мы не мо­жем до сих пор.

– Есть жерт­вы, око­ло двад­ца­ти пя­ти ты­сяч, в се­вер­ных ра­йо­нах рес­пуб­ли­ки. – Эти сло­ва ди­рек­то­ра ка­жут­ся фан­тасти­кой, бре­дом боль­но­го и ни­как не ук­ла­ды­вают­ся в на­ших детс­ких моз­гах.

Смерть да­же од­но­го ар­мя­ни­на – это тра­ге­дия для нас, но двад­цать пять ты­сяч ар­мян не мо­гут по­гиб­нуть просто так! Ес­ли бы двад­цать пять ты­сяч ар­мян по­гиб­ли на по­ле боя, то мы бы не бы­ли в та­ком по­ло­же­нии, – это дик­тует простая ло­ги­ка. Всё! Ко­либ­ри долж­на дейст­во­вать, бро­сить­ся на по­мощь! Кое-как мы до­би­раем­ся до пред­местья по­гиб­ше­го го­ро­да, но нас отп­рав­ляют об­рат­но – де­тям здесь не место.

– А как же детс­кие кресто­вые по­хо­ды, в ко­то­рых де­ти гиб­ли заз­ря? – спра­ши­ваю я.

– Зем­лет­ря­се­ние ор­га­ни­зо­ва­но цент­раль­ной властью с яв­ным умыс­лом на­нести Дви­же­нию сок­ру­ши­тель­ный удар и сбить на­род с изб­ран­но­го им пу­ти, – уве­рен Хо­роз.

– Гео­ло­ги­чес­кое ору­жие. Не слы­ха­ли о та­ком? – подт­верж­дает Пар­тев.

– Пом­ни­те про­ро­чест­во то­го чок­ну­то­го аст­ро­ло­га нас­чет Боль­шой Мед­ве­ди­цы и кар­ты на лбу? Го­во­ри­ли, Ност­ра­да­му­сом се­бя во­зом­нил. Вот те­перь и не верь­те, – вспом­нил Ма­лень­кий Ще­нок ту дав­нюю исто­рию.

– Но ка­кое от­но­ше­ние имеет кар­та Юж­ной Аме­ри­ки к Ар­ме­нии? – не по­ни­мает Пар­тев.

– Это кар­та не Юж­ной Аме­ри­ки, а соз­вез­дия Скор­пио­на, – поп­рав­ляет его Ма­лень­кий Ще­нок.

– Не на­до от­чаи­вать­ся, на по­мощь по­дос­пе­ли нор­вежс­кие спа­са­те­ли, спе­циаль­но обу­чен­ные не­мец­кие ов­чар­ки, – го­во­рит Мёд и на­ли­вает двух­сотг­рам­мо­вые ста­ка­ны для заст­ряв­шей в пред­местье ко­ман­ды.

– Ес­ли че­рез де­вять ме­ся­цев и де­вять дней хо­тя бы в од­ной из де­ся­ти ар­мянс­ких се­мей ро­дит­ся по ре­бен­ку, то и по­те­ря вос­пол­нит­ся, и боль по­ду­тих­нет, – представ­ляет Ма­лень­кий Ще­нок свои ма­те­ма­ти­чес­кие вык­лад­ки. – Так что да­вай­те аги­ти­ро­вать на­ших ро­ди­те­лей, родст­вен­ни­ков и зна­ко­мых.

– Мо­жет, и уго­во­рим, но вме­ши­вать­ся в де­ла божьи мы не мо­жем, – фи­ло­софст­вует Пар­тев.

– И Ко­ми­тет аресто­ван, на­род остал­ся без ли­де­ра, сов­сем как об­ре­чен­ная на зак­ла­ние жерт­ва, – тре­во­жит­ся Хо­роз.

– Кто о чем, а ты о Ко­ми­те­те, – го­во­рит Мёд, – бе­ри­те луч­ше ста­ка­ны.

По­ми­наем двад­цать пять ты­сяч не­вин­ных жертв. Спирт раз­ли­вает­ся по на­шим девст­вен­но чистым детс­ким жи­лам, ту­ма­нит соз­на­ние. По те­ле­ви­зо­ру по­ка­зы­вают прие­хав­ше­го в Ар­ме­нию ру­ко­во­ди­те­ля ве­ли­кой стра­ны, но без кар­ты соз­вез­дия Боль­шой Мед­ве­ди­цы или Скор­пио­на на лбу, что дает лю­дям по­вод пред­по­ло­жить, буд­то это не сам гла­ва го­су­дарст­ва, а его двой­ник. Сон это или явь, по­нять не мо­гу: не­мец­кая ов­чар­ка по клич­ке Рекс – с семью от­ме­ти­на­ми – спа­сает из-под об­лом­ков двух­лет­не­го ре­бен­ка. Тол­па ре­вет от ра­дости. Ди­рек­тор на­шей шко­лы, ре­пат­риант, в наг­ра­ду ве­шает на шею бла­го­род­но­му псу ме­даль. Вот вам и кресто­вый по­ход, по­лу­чай­те лав­ры!

Прош­ло нес­коль­ко ме­ся­цев, пов­сю­ду зву­чит пес­ня «Те­бе, Ар­ме­ния!» в ис­пол­не­нии хо­ра са­мых из­вест­ных пев­цов пла­не­ты. Это ак­ция ду­хов­ной под­держ­ки ми­ра на­шей ма­лень­кой стра­не, ор­га­ни­зо­ван­ная на­шим лю­би­мым Шар­лем. На­род спо­коен – Шарль с на­ми, весь мир с на­ми, ра­на ско­ро за­тя­нет­ся, стра­на вста­нет из руин. Вот толь­ко я бо­лен. Ле­жу в посте­ли с со­ро­каг­ра­дус­ной тем­пе­ра­ту­рой и вос­па­ле­нием гор­ла. Ка­жет­ся, да­же бре­жу. Ре­бя­та приш­ли на­вестить. Тщет­но ста­раюсь уви­деть сре­ди них На­ре – де­воч­ку не то с го­лу­бы­ми, не то с зе­ле­ны­ми гла­за­ми. Мать На­ре оста­лась под руи­на­ми, сра­жен­ная гео­ло­ги­чес­ким ору­жием. Са­му На­ре по прог­рам­ме об­ме­на опы­том отп­ра­ви­ли в Анг­лию с пос­лед­ней на­деж­дой уте­шить и отог­реть ее ду­шу в ка­кой-то анг­лийс­кой семье. Мы так и не уз­на­ли, уте­ши­лась ли На­ре на хо­лод­ных и сы­рых бри­танс­ких бе­ре­гах, но с пе­чалью вспо­ми­наем, что она так и не вер­ну­лась – уш­ла в мо­настырь… Жаль, я не ус­пел ска­зать ей, что люб­лю ее.

 

Гла­ва 10. Не­состояв­шее­ся пу­те­шест­вие в Япо­нию

 

Что-то не­по­нят­ное проис­хо­ди­ло с людь­ми. Ги­бель двад­ца­ти пя­ти ты­сяч че­ло­век слов­но при­да­ла им си­лы, ник­то не сло­мал­ся, не опустил ру­ки, да­же анек­до­ты при­выч­но рож­да­лись и расп­рост­ра­ня­лись – лю­ди при­выч­но тра­ви­ли их и тем смея­лись смер­ти в ли­цо, слов­но хо­те­ли до­ка­зать се­бе или ко­му-то, что не боят­ся по­те­рять еще столь­ко же на­ро­да ра­ди ка­кой-то вы­со­кой идеи. Мо­жет, я и оши­баюсь, и это все­го лишь плод мое­го нез­ре­ло­го, детс­ко­го восп­рия­тия со­бы­тий… Впол­не воз­мож­но, что они смея­лись, что­бы не ры­дать, что­бы пог­луб­же заг­нать не­вы­но­си­мую боль. А мо­жет, они так пла­ка­ли – смеясь, не вып­лес­ки­вая слез… се­год­ня труд­но ска­зать. Лю­ди ста­но­ви­лись в оче­редь, что­бы усы­но­вить оси­ро­тев­ших де­тей, а де­тей и след простыл – поп­ря­та­лись по ка­ким-то по­таен­ным уг­лам, по­даль­ше от глаз воз­мож­ных но­вых ро­ди­те­лей. И эти по­тен­циаль­но но­вые ро­ди­те­ли вы­нуж­де­ны бы­ли иметь де­тей дру­гим – естест­вен­ным спо­со­бом. На­ша стра­на вдруг ста­ла до­ступ­на ми­ру – лю­ди раз­ных на­цио­наль­ностей, аван­тю­ристы и фи­лант­ро­пы хлы­ну­ли к нам восста­нав­ли­вать се­вер­ные ра­йо­ны Ар­ме­нии. Так что на­ши мог­ли спо­кой­но за­ни­мать­ся свои­ми де­ла­ми, а вре­мя от вре­ме­ни да­же уст­раи­вать ми­тин­ги.

– Ес­ли и сей­час Мгер не вый­дет из своей пе­ще­ры, то уж на­вер­ня­ка ни­ког­да боль­ше не вый­дет,– го­во­рил вко­нец от­чаяв­ший­ся Пар­тев.

– Ско­рее мы к не­му при­сое­ди­ним­ся. Пра­виль­но оп­ре­де­лись мы в свое вре­мя, Бог бы нас не на­ка­зал, – ска­зал Мёд.

– Ес­ли б пра­виль­но оп­ре­де­ли­лись, це­мент бы не во­ро­ва­ли, – до­бав­ляет Саг.

– Ни Мгер, ни Бог, ни це­мент тут ни при чем. Это бы­ло по­ли­ти­чес­кое ре­ше­ние -при­ме­нить тай­ное ору­жие. Вон и Ко­ми­тет взя­ли, за­пер­ли в ка­кой-то се­вер­ной пе­ще­ре, – ска­зал Хо­роз. – Дви­же­ние всту­пает в но­вую, со­вер­шен­но иную фа­зу. Цент­раль­ные власти долж­ны по­нять, что вместо это­го ко­ми­те­та мы мо­жем соз­дать де­сять, сто, ты­ся­чу ко­ми­те­тов – сколь­ко угод­но.

– Пред­ла­гаю пое­хать учить­ся в Япо­нию, – го­во­рю я, – там лю­ди не уми­рают да­же при зем­лет­ря­се­ниях та­кой си­лы, жи­вут так дол­го, что па­мять те­ряют и за­бы­вают уме­реть, прев­ра­щают­ся в жи­вые му­мии.

– А ес­ли б еще и ха­ра­ки­ри се­бе не де­ла­ли, так вооб­ще ста­ли бы бесс­мерт­ны­ми, – шу­тит Саг.

– Мо­жет, лю­ди там и не уми­рают, но там нет хле­ба, один рис едят. По­ди по­жи­ви в та­кой стра­не: ни хле­ба те­бе, ни со­ли, – Мёд яв­но не при­ветст­вует идею.

– А по­че­му же солн­це там вос­хо­дит? – за­даю я воп­рос на за­сып­ку.

– Да просто лю­ди там бес­сон­ни­цей стра­дают, ра­но встают, – выд­ви­гает Пар­тев свою вер­сию.

– Пло­хо то, что оно не толь­ко вос­хо­дит, но и за­хо­дит там, – зак­лю­чаю я, вспом­нив уро­ки Киш­мо.

– В Япо­нию на­до ид­ти бо­си­ком, как дед Хо­ро­за в Ие­ру­са­лим хо­дил, толь­ко так мож­но раск­рыть за­гад­ку этой стра­ны, – го­во­рит Пар­тев.

– Дед Хо­ро­за был в глу­бо­ком заб­луж­де­нии, – го­во­рит Мёд, – он не мо­жет слу­жить при­ме­ром для мо­ло­до­го по­ко­ле­ния. Я не хо­чу, что­бы и на­ши вну­ки в свою оче­редь об­ви­ня­ли нас в том, что мы пе­ре­пу­та­ли восток с за­па­дом и, став жерт­ва­ми собст­вен­ных ро­ман­ти­чес­ких тео­рий, нап­ра­ви­лись в Япо­нию.

Труд­но ска­зать, по­че­му солн­це встает и за­хо­дит в Япо­нии. Да, прав­да, там во вре­мя зем­лет­ря­се­ний лю­ди не уми­рают, но… черт по­бе­ри, нель­зя же веч­но пи­тать­ся толь­ко сы­рой ры­бой и ри­сом! И ко­ман­да ре­шает, что «японс­кая» идея… сы­рая, ей еще зреть и зреть, ну а там мож­но бу­дет и вер­нуть­ся к ней.

В ка­чест­ве аль­тер­на­ти­вы пред­ла­гает­ся ехать в Мег­ри. Хо­роз го­во­рит, что Мег­ри имеет для Ар­ме­нии стра­те­ги­чес­кое зна­че­ние, по­то­му как это единст­вен­ная прег­ра­да на пу­ти осу­ществ­ле­ния ко­вар­ных пан­тюр­кистс­ких пла­нов. Же­лез­ную до­ро­гу, с по­мощью ко­то­рой враг слов­но тис­ка­ми за­жал нас с двух сто­рон, необ­хо­ди­мо не­мед­лен­но взор­вать. Представ­ляе­те, три мил­лио­на мест­ных свет­лых ар­мянс­ких умов и еще семь мил­лио­нов, рас­сеян­ных по все­му ми­ру, не до­ду­ма­лись до это­го, да­же не­дав­но став­ший чем­пио­ном ми­ра по шах­ма­там наш соо­те­чест­вен­ник, ар­мя­нин по ма­те­ри, хо­тя злые язы­ки ут­верж­дают, что чем­пион, в ко­то­ром бу­шует кровь д­вух са­мых ум­ных на­ций, на са­мом де­ле то­же по­ду­мы­вал об этом, и да­же рань­ше, чем это приш­ло в го­ло­ву Хо­ро­зу, од­на­ко родст­вен­ни­ки по от­цовс­кой ли­нии не одоб­ри­ли эту идею, пос­коль­ку она бы­ла приз­на­на не соот­ветст­вую­щей их на­цио­наль­ным ин­те­ре­сам. Ста­ло быть, и эта ге­ниаль­ная мысль пол­го­да бро­ди­ла в чу­жих умах, преж­де чем за­ро­ди­лась в го­ло­ве Хо­ро­за.

– Ну, чем­пио­на об­ви­нять не на­до, – пы­таюсь я оп­рав­дать его, – пос­лед­ние два го­да его моз­ги бы­ли за­ня­ты раз­ра­бот­кой стра­те­гии предстоя­щей борь­бы за чем­пионс­кую ко­ро­ну, свя­тым де­лом прос­лав­ле­ния на­ше­го на­ро­да в ми­ре.

– Го­во­рят, са­мое важ­ное в жиз­ни ре­ше­ние он при­нял в шест­над­цать лет, ког­да дол­жен был ука­зать в пас­пор­те свою на­цио­наль­ность, – го­во­рит Мёд.

– Так дол­го ду­мал, что фла­жок упал, – де­монст­ри­рует Саг свои поз­на­ния в шах­мат­ном лек­си­ко­не, – и толь­ко по­пав в цейт­нот, при­нял это судь­бо­нос­ное ре­ше­ние.

Как бы то ни бы­ло, оста­вив чем­пио­на раз­би­рать­ся со своей со­вестью и мыс­ля­ми, мы ре­шаем пря­мо с ут­ра отп­ра­вить­ся в путь. Пе­ред на­ми стоят две за­да­чи: взор­вать же­лез­ную до­ро­гу и на­ко­нец воп­ло­тить на­шу дав­нюю идею – произ­вести за­мер ат­мос­фер­но­го дав­ле­ния на том бе­ре­гу Арак­са. Единст­вен­ная проб­ле­ма состоит в том, что Мёд мо­жет не ды­шать че­ты­ре ми­ну­ты толь­ко на су­ше, то есть просто за­жав нос (но при этом ор­га­низм ды­шит уша­ми и дру­ги­ми «от­верстия­ми» те­ла), меж­ду тем как под во­дой – толь­ко две ми­ну­ты. Ус­пеет ли он за это вре­мя доп­лыть до про­ти­во­по­лож­но­го бе­ре­га, или ему при­дет­ся вы­ныр­нуть и быть заст­ре­лен­ным пог­ра­нич­ни­ком? Что­бы прос­чи­тать все на месте и прий­ти к соот­ветст­вую­ще­му зак­лю­че­нию, ре­ше­но взять с со­бой на­ше­го вун­дер­кин­да Ма­лень­ко­го Щен­ка, ко­то­рый по­ми­мо иск­лю­чи­тель­ных ма­те­ма­ти­чес­ких спо­соб­ностей об­ла­дает и уме­нием ло­вить змей и скор­пио­нов ­го­лы­ми ру­ка­ми, а во внут­рен­нем кар­ма­не постоян­но дер­жит фляж­ку с ка­кой-то спир­то­со­дер­жа­щей жид­костью – яко­бы из чисто ме­ди­цинс­ких сооб­ра­же­ний, что­бы при необ­хо­ди­мости де­зин­фи­ци­ро­вать ра­ны. В ито­ге мы бу­дем за­щи­ще­ны от опас­ных прес­мы­каю­щих­ся и на­се­ко­мых, а фля­га до­ба­вит Мёду эн­ту­зиаз­ма и бла­гот­вор­но пов­лияет на по­тен­циал его лег­ких. Но вся заг­возд­ка в том, что у Ма­лень­ко­го Щен­ка есть не­боль­шой не­доста­ток – он влюб­ляет­ся в тех же дев­чо­нок, что и Хо­роз. Ес­ли по до­ро­ге Хо­роз влю­бит­ся (ве­роят­ность че­го, учи­ты­вая уд­ру­чаю­щую ста­тисти­ку, Саг оце­ни­вает пять­де­сят на пять­де­сят), то раз­го­рят­ся лиш­ние страсти, нач­нут­ся стыч­ки, выяс­не­ние от­но­ше­ний и про­чие не­же­ла­тель­ные по­ме­хи. И по­се­му при­ни­мает­ся муд­рое ре­ше­ние – упо­вая на глу­бо­кие поз­на­ния Пар­те­ва в до­рож­ных кар­тах, выб­рать такой марш­рут, где вооб­ще иск­лю­чает­ся встре­ча с дев­чон­ка­ми.

Бо­лее де­таль­но про­ду­ман­но­го пла­на труд­но предста­вить. За день до на­ча­ла опе­ра­ции мы да­же про­ве­ли не­боль­шую ре­пе­ти­цию, взор­вав один из без­дейст­во­вав­ших участ­ков трам­вай­ной ли­нии, ко­то­рый, как выяс­ни­лось из ве­чер­не­го вы­пус­ка но­востей, яв­лял­ся важ­ным уз­лом в ра­бо­те го­родс­ко­го транс­пор­та. Н-да… Лад­но, транс­порт­ный пульс го­ро­да восста­но­вят, а предста­вив­ший­ся нам шанс мы упустить не мог­ли.

Да, чуть бы­ло не за­был важ­ную де­таль – не­боль­шой эпи­зод, ко­то­рый как нель­зя луч­ше раск­ры­вает гу­ман­ную сущ­ность Ко­либ­ри. Раз уж ка­кая-то же­лез­ная до­ро­га ско­ро пе­реста­нет ра­бо­тать, то необ­хо­ди­мо из­вестить об этом об­щест­вен­ность. Ве­че­ром мы пе­ре­листы­ваем пот­ре­пан­ную те­ле­фон­ную кни­гу, ко­то­рую где-то раз­до­был Хо­роз, по од­но­му вы­де­ляем в ней неар­мянс­кие фа­ми­лии, но­си­те­лей ко­то­рых мы ви­де­ли преи­му­щест­вен­но на рын­ках, про­даю­щи­ми де­ше­вую зе­лень, зво­ним каж­до­му из них и доб­ро­со­вест­но сооб­щаем, что завт­ра от­хо­дит пос­лед­ний поезд, и по­ка не позд­но, им нуж­но ку­пить би­лет. Не бе­да, ес­ли пос­ле это­го зе­лень по­до­ро­жает.

Итак, все го­то­во: взрыв­чат­ка, кар­та Пар­те­ва, фляж­ка Ма­лень­ко­го Щен­ка. На расс­ве­те мы соб­ра­лись у ко­тель­ной. Вот толь­ко Мёда нет и нет, а вместе с ним нет и би­ле­тов на единст­вен­ный рей­со­вый ав­то­бус на юг. Пос­лан­ный за ним Хороз на­ко­нец воз­вра­щает­ся, и мы уз­наем, в чем де­ло: Мёд си­дит под до­маш­ним арестом в своей собст­вен­ной ком­на­те. Сам ви­но­ват: ве­че­ром по глу­пости расс­ка­зал все своей ба­буш­ке-геог­ра­фич­ке, расх­вастал­ся, мол, ре­шил подх­ва­тить пат­рио­ти­чес­кое де­ло де­дов. А ба­буш­ка нет что­бы под­дер­жать его вы­со­кие по­мыс­лы, под­та­щи­ла кро­вать, за­бар­ри­ка­ди­ро­ва­ла дверь с дру­гой сто­ро­ны, са­ма спо­кой­но улег­лась и слад­ко зас­ну­ла, ре­шив, что спас­ла мир­ное бе­зоб­лач­ное детст­во свое­го вну­ка. Го­во­рят, Мёд в от­чая­нии поз­во­нил в «ско­рую», сооб­щил, что баб­ка сош­ла с ума и нуж­дает­ся в бе­зот­ла­га­тель­ной вра­чеб­ной по­мо­щи – он еще ле­леял сла­бую на­деж­ду, что хит­рость с вра­ча­ми по­мо­жет ему вый­ти из за­то­че­ния, но кто в на­ши вре­ме­на ве­рит де­тям!

– А го­во­рил, до­ро­га сво­бод­на от женс­ко­го при­сутст­вия… – Мои сло­ва застав­ляют ко­ман­ду по­вер­нуть го­ло­вы к Пар­те­ву, сме­шав­ше­му­ся от нео­жи­дан­но­го об­ви­не­ния.

– Ес­ли б в свое вре­мя мы не поз­во­ля­ли ей класть нас на ло­пат­ки, та­ко­го бы не бы­ло, – го­во­рит Ма­лень­кий Ще­нок. – Пом­ни­те тре­тий за­кон Нью­то­на? Си­ла дейст­вия рав­на си­ле про­ти­во­дейст­вия. Или: про­тив ло­ма най­дет­ся дру­гой лом.

Толь­ко Ганг про­ти­во­дейст­во­вал ба­буш­ке, и толь­ко те­перь мы по­ни­маем, как он был прав.

Мое мне­ние о муд­рости Ган­га вы­зы­вает бе­зу­держ­ный го­гот. Ког­да страсти ути­хают, я, то ли со зла, то ли от не­ле­пости си­туа­ции, го­во­рю:

– Кон­то­ра сдох­ла. Доста­вай фляж­ку, выпьем за упо­кой Мёдо­вой ба­буш­ки, тьфу-тьфу-тьфу!

Толь­ко че­рез три дня Мёду уда­лось уда­лить ба­буш­ку от две­ри, да и то под уг­ро­зой го­ло­дов­ки и жут­ких кар­тин, ко­то­рые ждут ее лю­би­мо­го вну­ка. Пос­ле это­го слу­чая Мёд обос­но­вал­ся на по­стоян­ное место жи­тельст­ва в гости­ной.

Оче­ред­ной про­вал не сло­мил ду­ха Ко­либ­ри. Че­рез нес­коль­ко ме­ся­цев чем­пион ми­ра по шах­ма­там, ко­то­рый са­мое важ­ное в своей жиз­ни ре­ше­ние при­нял, на­хо­дясь в цейт­но­те, вновь одер­жал по­бе­ду над своим зак­ля­тым про­тив­ни­ком – тем са­мым про­тив­ни­ком, ко­то­рый, бу­ду­чи объек­том не­на­висти ар­мянс­ких шахматных фанатов на про­тя­же­нии нес­коль­ких лет, на сле­дую­щий же день пос­ле зем­лет­ря­се­ния прие­хал в се­вер­ные ра­йо­ны Ар­ме­нии, ого­ро­шив всех и поста­вив це­ло­му на­ро­ду мат. Но всё рав­но мы лю­били на­ше­го чем­пио­на, на­ше­го по кро­ви – пусть толь­ко с ма­те­ринс­кой сто­ро­ны. Ес­ли б всё бы­ло так просто, как нам ка­за­лось, он не стал бы чем­пио­ном.

На сей раз, слов­но в знак вер­ности при­ня­то­му в шест­над­цать лет ско­ро­па­ли­тель­но­му ре­ше­нию и воп­ре­ки мне­нию родст­вен­ни­ков с от­цовс­кой сто­ро­ны, всю при­зо­вую сум­му – два или три мил­лио­на аме­ри­канс­ких дол­ла­ров – он обе­щал пе­ре­дать в фонд по­мо­щи де­тям, пост­ра­дав­шим от зем­лет­ря­се­ния.

 

Гла­ва 11. Хра­ни Бог лет­чи­ков

 

Меч­та ле­тать как пти­ца рож­дает­ся вместе с че­ло­ве­ком. И ес­ли ты го­тов ле­тать, то будь го­тов и к нео­жи­дан­ностям. И ко­му как не лет­чи­кам суж­де­но нести всю тя­жесть неиз­беж­ности вся­ко­го ро­да сюрп­ри­зов, коль ско­ро они приз­ва­ны воп­ло­тить в явь вож­де­лен­ную меч­ту че­ло­ве­ка. Ес­ли б они не ле­та­ли, то не смог­ли бы доста­вить нам по­мощь сер­до­боль­но­го че­ло­ве­чест­ва, а нор­вежс­кие с­па­са­те­ли и на­тас­кан­ные не­мец­кие ов­чар­ки оста­лись бы до­ма, за­ни­маясь борь­бой про­тив на­вод­не­ний и поис­ка­ми преступ­ни­ков. Не будь ге­ниаль­ный фран­цузс­кий пи­са­тель лет­чи­ком, он не соз­дал бы са­мое ска­зоч­ное и про­ник­но­вен­ное из своих произ­ве­де­ний, над ко­то­рым че­ло­ве­чест­во не пе­рестает ло­мать го­ло­ву, пы­таясь по­нять, ко­му оно все же ад­ре­со­ва­но – взрос­лым или де­тям. И не нап­ра­вил бы нос воз­душ­но­го ко­раб­ля в не­бо и не рас­тво­рил­ся в бес­ко­неч­ности. Не будь на све­те лет­чи­ков и ге­ниаль­но­го фран­цу­за, вооб­ра­же­ние Ко­либ­ри ог­ра­ни­чи­лось бы толь­ко су­шей и ко­ман­да бы­ла бы приг­вож­де­на к зем­ле, об­ре­чен­ная бес­цель­но и бесс­мыс­лен­но пол­зать по длин­ным и неп­ри­вет­ли­вым ко­ри­до­рам не­боль­шой шко­лы ве­ли­кой стра­ны. Ес­ли бы не…

– Югос­лавс­кий са­мо­лет упал в ок­рест­ностях го­ро­да, все семь чле­нов эки­па­жа по­гиб­ли, – сооб­щил учи­тель. – На бор­ту был гу­ма­ни­тар­ный груз.

Весть о кру­ше­нии югос­лавс­ко­го са­мо­ле­та раз­нес­лась ­быст­рее мол­нии, вверг­нув лю­дей в столь глу­бо­кую скорбь и от­чая­ние, что мно­гие да­же ста­ли на­зы­вать своих но­во­рож­ден­ных де­тей сербс­ки­ми име­на­ми. Что­бы уви­деть об­лом­ки са­мо­ле­та, на ок­раи­ну го­ро­да пос­пе­ши­ли и мы. Это ужас­ное зре­ли­ще оста­ви­ло глу­бо­кий след в на­ших детс­ких ду­шах, выз­вав чувст­во естест­вен­ной че­ло­ве­чес­кой жа­лости и поч­те­ния к лет­чи­кам. Лю­бо­пыт­но, но за нес­коль­ко дней до этой ка­таст­ро­фы у нас на се­ве­ре упал дру­гой са­мо­лет – воен­ный са­мо­лет ве­ли­кой стра­ны, то­же спе­шив­ший на по­мощь. Тог­да по­гиб­ли де­сят­ки че­ло­век, но об этом слу­чае лю­ди поч­ти не го­во­ри­ли. Шеп­та­лись толь­ко, что единст­вен­ный чу­дом спас­ший­ся пас­са­жир был из пле­ме­ни взяв­ше­го нас в кле­щи вра­га.

Дол­жен приз­нать­ся, что ин­те­рес к лет­чи­кам поя­вил­ся у ме­ня с той са­мой по­ры, ког­да дед расс­ка­зал об од­ной очень за­га­доч­ной лич­ности.

– Вы слы­ша­ли о Пауэр­се? – спра­ши­ваю я своих дру­зей.

– Не­мец­кий фут­бо­лист, что ли? – воп­ро­шает Ганг, под­пи­сав­шись под пол­ной неос­ве­дом­лен­ностью в фут­бо­ле и удостоив­шись нас­меш­ки фут­боль­ных фа­на­тов – Са­га и Хо­ро­за.

– Ска­жи еще Бек­кен­бауэр.

– Ну, не бу­ду мо­ро­чить вам го­ло­ву, – про­дол­жаю я. – Это аме­ри­канс­кий раз­вед­чик, пи­лот, он шесть ме­ся­цев про­си­дел во Вла­ди­мирс­ком цент­ра­ле под Моск­вой, в од­ной ка­ме­ре с моим де­дом-са­сун­цем.

– Ка­ко­го чер­та аме­ри­канс­кий лет­чик-шпион ока­зал­ся в од­ной ка­ме­ре с са­сун­цем? – лю­бо­пытст­вует об­щест­вен­ность.

– Для ко­го шпион, а для ко­го раз­вед­чик, – де­монст­ри­рую я свою ос­ве­дом­лен­ность в тон­костях спе­циаль­ных служб.

– Чле­ны Ко­ми­те­та сей­час на­вер­ня­ка то­же на­хо­дят­ся в оди­ноч­ках этой тюрь­мы для по­лит­зак­лю­чен­ных, – раз­мыш­ляет Хо­роз. – На­род бо­рет­ся за их ос­во­бож­де­ние, за возв­ра­ще­ние Дви­же­ния в нор­маль­ное рус­ло.

– Так вот, этот са­мый Пауэрс лет этак трид­цать на­зад по­пы­тал­ся про­ле­теть на своем са­мо­ле­те аж над Со­ветс­ким Сою­зом, а на­ши за­ме­ти­ли и сби­ли его. Он прыг­нул с па­ра­шю­том и очу­тил­ся пря­мо в ка­ме­ре са­сун­ца Ис­ро. Дед расс­ка­зы­вал, что та­ко­го тол­ко­во­го и раз­носто­рон­не об­ра­зо­ван­но­го че­ло­ве­ка ему до это­го ви­деть не при­хо­ди­лось. Че­ло­век с боль­шой бук­вы – вот как го­во­рит мой дед. Хо­ти­те верь­те, хо­ти­те нет, но он имен­но от аме­ри­кан­ца впер­вые ус­лы­шал об Уилья­ме Са­роя­не и его пье­се «В го­рах мое серд­це» – тот ви­дел эту поста­нов­ку в од­ном из нью-йоркс­ких теат­ров еще до вой­ны.

– На­вер­но, то же са­мое он ду­мал о са­сун­це Ис­ро, – под­ма­зы­вает­ся Мёд.

– Не знаю, что он там ду­мал, но у нас до­ма есть од­на пот­ре­пан­ная Биб­лия: ког­да Пауэр­са об­ме­ня­ли на со­ветс­ко­го раз­вед­чи­ка Абе­ля, пос­ле не­го кро­ме ящи­ка жвач­ки, ко­то­рую прис­ла­ло Цент­раль­ное раз­ве­ды­ва­тель­ное уп­рав­ле­ние, оста­лась и Биб­лия. Ис­ро хра­нит ее как своеоб­раз­ный та­лис­ман.

– Ты смот­ри, бе­ре­ги ее, она нам в до­ро­ге при­го­дит­ся, – со­ве­тует Пар­тев.

– А ку­да де­лись аме­ри­канс­кие жвач­ки? – воз­ни­кает у ко­ман­ды впол­не ло­ги­чес­кий воп­рос.

– На­вер­но, раз­да­ли по­лит­зак­лю­чен­ным, каж­до­му по од­ной – жуй­те, мол, на здо­ровье, – пред­по­ла­гаю я.

Пауэрс, ко­неч­но, вер­нул­ся на ро­ди­ну. По расс­ка­зам ар­мян­ской об­щи­ны, он был так впе­чат­лен пье­сой «В го­рах мое серд­це», что ку­пил вер­то­лет и за­нял­ся воз­душ­ным из­во­зом – обс­лу­жи­вал аль­пи­нистов и ту­ристов в го­рах Ка­ли­фор­нии. Эта исто­рия мог­ла бы иметь счаст­ли­вый ко­нец, ес­ли бы лет че­рез де­сять он не раз­бил­ся о ска­лы. По офи­циаль­ной вер­сии, при­чи­ной ка­таст­ро­фы ста­ла ошиб­ка пи­ло­та. Че­ло­век, ко­то­рый со­би­рал­ся пе­ре­сечь са­мую боль­шую стра­ну ми­ра из кон­ца в ко­нец, не су­мел прео­до­леть ка­кой-то нес­част­ный холм… Но са­мое пе­чаль­ное в этой исто­рии – это за­мал­чи­вае­мая дол­гие го­ды под­роб­ность, ко­то­рая раск­ры­лась толь­ко се­год­ня, ког­да ста­ли частич­но отк­ры­вать ар­хи­вы. Ока­за­лось, од­на из ра­кет, ко­то­рые долж­ны бы­ли сбить са­мо­лет Пауэр­са, ми­мо­хо­дом за­де­ла и собст­вен­ный са­мо­лет, отп­ра­вив на тот свет русс­ко­го лет­чи­ка. Увы, име­ни его мы, воз­мож­но, так и не уз­наем и бу­дем го­во­рить: «Ге­рои­чес­ки по­гиб бе­зы­мян­ный со­ветс­кий лет­чик, пре­дотв­ра­тив­ший ко­вар­ный за­го­вор аме­ри­кан­цев. Упо­кой Гос­по­ди его ду­шу».

Та­кие аме­ри­канс­кие «за­го­во­ры» в то вре­мя бы­ли не ред­ки. От­ку­да бы­ло знать раз­ме­щен­ным в Ар­ме­нии со­ветс­ким ист­ре­би­те­лям, что в тот злос­част­ный день 1958 го­да пи­ло­ты аме­ри­канс­ко­го воен­но-транс­порт­но­го са­мо­ле­та просто пе­ре­пу­та­ли Са­сунс­кие го­ры с Ара­га­цем и слу­чай­но пе­ре­сек­ли гра­ни­цу? Ведь и са­ми са­сун­цы лет со­рок на­зад имен­но из-за их схо­жести по­тя­ну­лись к этим местам и обос­но­ва­лись тут. И вот мы – я, внук са­сун­ца Ис­ро, Мёд, Хо­роз, Пар­тев и Ма­лень­кий Ще­нок – стоим на хол­ме близ се­ла Сас­на­шен, рас­по­ло­жен­ном у под­но­жия Ара­га­ца, и пьем за упо­кой душ тех сем­над­ца­ти аме­ри­кан­цев, ко­то­рые име­ли нес­частье пе­ре­пу­тать два раз­де­лен­ных ко­лю­чей про­во­ло­кой ми­ра, ко­то­рые на са­мом де­ле бы­ли еди­ным це­лым. Го­во­рят, эки­паж па­даю­ще­го са­мо­ле­та ма­нев­ри­ро­вал как мог, что­бы увести его по­даль­ше от се­ла. А сель­ча­не в знак бла­го­дар­ности поста­ви­ли па­мят­ник на месте па­де­ния, но ни­че­го на нем не на­пи­са­ли – ну, по по­нят­ным при­чи­нам.

Ког­да жи­ви­тель­ная жид­кость сог­ре­вает на­ши детс­кие те­ла и ду­ши, Пар­тев го­во­рит:

– У Са­би­хи, од­ной из вось­ми прием­ных де­тей Ата­тюр­ка, ко­то­рая счи­тает­ся пер­вой в ми­ре жен­щи­ной-воен­ным пи­ло­том, кор­ни бы­ли ар­мянс­кие. Во вре­мя вы­пол­не­ния од­но­го из пер­вых по­ле­тов (она ле­те­ла над на­ши­ми зем­ля­ми) в ду­ше ее вдруг что-то ше­вель­ну­лось, и она буд­то бы вспом­ни­ла, как иг­ра­ла в этих местах пя­ти­лет­ней де­воч­кой. Об этом пи­сал Си­мон Си­мо­нян, не чи­та­ли?

– Выпьем за Са­би­ху, – пред­ла­гает Мёд.

– Она гре­чес­кую де­рев­ню раз­бом­би­ла, – тут же хо­ро­нит идею тоста Пар­тев.

– Ну, тог­да… за Си­мо­на Си­мо­ня­на, – мгно­вен­но на­хо­дит­ся Мёд.

– В Аме­ри­ку отп­ра­ви­ли прах толь­ко шести пи­ло­тов, – возв­ра­щает нас к те­ме аме­ри­канс­ко­го са­мо­ле­та Ма­лень­кий Ще­нок. – Об осталь­ных один­над­ца­ти мол­чат и те и эти, слов­но их и не бы­ло. На чьей это со­вести? На­вер­но, исто­рии.

– Имя од­но­го из этих один­над­ца­ти мы сей­час уве­ко­ве­чим, дай­те-ка сю­да зу­би­ло! – Я бе­ру инст­ру­мент и с ре­бя­чес­ким усер­дием и эн­ту­зиаз­мом на­чи­наю мед­лен­но вы­би­вать на кам­не анг­лийс­кие бук­вы: «Robert Oshinsky – 1933-1958».

Го­да два на­зад, ког­да ве­ли­кая стра­на чуть-чуть приотк­ры­лась осталь­но­му ми­ру, дед выз­вал­ ме­ня и по­ка­зал ка­кое-то коль­цо, ко­то­рое пе­ре­дал ему – как че­ло­ве­ку, по­ви­дав­ше­му мир, – один жи­тель се­ла Сас­на­шен, расс­ка­зав при этом тро­га­тель­ную исто­рию о сби­том са­мо­ле­те и этой ре­лик­вии, ко­то­рую по­том­ки са­сун­ца наш­ли на месте па­де­ния. На коль­це бы­ло выг­ра­ви­ро­ва­но: «Robert Oshinsky, DOB 1933». Так Биб­лия Пауэр­са и коль­цо Ошинс­ки ста­ли в на­шем до­ме таинст­вен­ны­ми, свя­то хра­ни­мы­ми от чу­жих глаз ре­лик­вия­ми, сим­во­ли­зи­рую­щи­ми уди­ви­тель­ный жиз­нен­ный путь са­сун­ца Ис­ро.

Ве­че­ром, ког­да мы вер­ну­лись в го­род, ули­цы бы­ли зап­ру­же­ны ли­кую­щим на­ро­дом: чле­нов Ко­ми­те­та вы­пусти­ли из Вла­ди­мир­ско­го цент­ра­ла! Хра­ни Бог лет­чи­ков и Ко­ми­тет.

 

Гла­ва 12. Древ­ний «Шел­ко­вый путь»

 

Не ус­пе­ли мы тол­ком изу­чить исто­ки фи­даинс­ко­го дви­же­ния и уз­нать на­ших гай­ду­ков, сра­жав­ших­ся про­тив сул­танс­кой власти, как ули­цы за­ки­ше­ли но­вы­ми фи­даи­на­ми, пе­ре­няв­ши­ми у ста­рых не толь­ко неиз­мен­ные усы и бо­ро­ды, но и име­на и проз­ви­ща. В воз­ду­хе стой­ко ви­тал дух вой­ны, про­ни­кая в на­ши не­по­роч­ные детс­кие ду­ши. «Ва­ше по­ко­ле­ние вой­ны не ви­де­ло, не знае­т, ка­кой это ужас». Нам так часто на­по­ми­на­ли об этом, что судь­ба пос­ла­ла это бедст­вие и на на­шу го­ло­ву. На­ча­лось оно с тре­вож­ных вестей из­да­ле­ка, под­би­ра­лось мед­лен­но, но вер­но и вско­ре вор­ва­лось в на­ши до­ма и шко­лы. Мы зна­ли, за что ве­дет­ся эта вой­на, по­то­му что каж­дое ут­ро пря­ми­ком съез­жа­ли от ко­тель­ной на Теат­раль­ную пло­щадь, где пос­ле по­зыв­ных гор­ниста слу­ша­ли прост­ран­ные выступ­ле­ния чле­нов Ко­ми­те­та. Борь­ба, борь­ба до кон­ца! Ко­неч­но, каж­дый по-свое­му представ­лял этот са­мый «ко­нец», а вот в от­но­ше­нии на­ча­ла, ка­жет­ся, раз­но­мыс­лия не бы­ло: настал судь­бо­нос­ный мо­мент и ко­ман­да просто обя­за­на отк­лик­нуть­ся на сло­жив­шую­ся си­туа­цию.

– Про­во­ка­ции на гра­ни­це ор­га­ни­зо­ва­ны цент­раль­ной властью с целью вы­жить нас с на­ших зе­мель и пе­ре­дать их вра­гу. В этот ро­ко­вой час нам не хва­тает ору­жия и боеп­ри­па­сов, – бил тре­во­гу Хо­роз, под­ра­жая ора­то­рам Ко­ми­те­та.

– Вы свои­ми уро­ка­ми за­ни­май­тесь, – уре­зо­ни­ва­ли нас учи­те­ля, – не на­ру­шай­те учеб­ный про­цесс.

Да ка­кой там учеб­ный про­цесс, ког­да гиб­нут на­ши ре­бя­та! Жаж­да под­ви­га уже це­ли­ком зав­ла­де­ла на­ми, вы­тес­нив из го­ло­вы всё осталь­ное. Мушс­кий пра­дед Пар­те­ва, ут­верж­дав­ше­го, что пре­док его был соз­да­те­лем пер­вой в Эфио­пии же­лез­ной до­ро­ги, оста­вил вну­ши­тель­ную ки­пу бу­маг: ка­кие-то пу­та­ные, не­раз­бор­чи­вые кар­ты, чер­те­жи – сло­вом, ку­чу тайн и за­га­док, бу­до­ра­жив­ших на­ши неок­реп­шие умы и по­дат­ли­вое вооб­ра­же­ние. И те­перь, ког­да Ко­либ­ри чувст­во­ва­ла необ­хо­ди­мость про­вет­рить свои за­ду­бев­шие в учеб­ном про­цес­се моз­ги, мы со­би­ра­лись над эти­ми бу­ма­га­ми и на­чи­на­ли изощ­рять­ся в умст­во­ва­ниях. Ка­ким вет­ром за­нес­ло пар­те­вовс­ко­го де­да в Эфио­пию, нас не очень ин­те­ре­со­ва­ло. Важ­но бы­ло то, что пост­роен­ная им же­лез­ная до­ро­га дейст­во­ва­ла до сих пор: со­би­ра­ла эфиопс­ких де­тей и достав­ля­ла их в Ад­дис-Абе­бу, где на­хо­ди­лась единст­вен­ная в стра­не шко­ла. И еще важ­но бы­ло, что, сог­лас­но неп­ро­ве­рен­ным слу­хам, уче­ние Ар­мянс­кой апостольс­кой церк­ви по сей день расп­рост­ра­не­но в Эфио­пии.

– Вот рас­пис­ка, – го­во­рит Пар­тев, – подт­верж­даю­щая, что ар­мянс­кие церк­ви Каль­кут­ты и Бом­бея пе­ре­да­ли на хра­не­ние бри­танс­ким властям зо­ло­та на мил­лиард аме­ри­канс­ких дол­ла­ров, а пос­лед­ние, ухо­дя из по­лу­чив­шей не­за­ви­си­мость Ин­дии, оста­ви­ли его ин­дийс­ким властям.

– И что, дед твой на­шел эту рас­пис­ку в ва­го­не поез­да, ког­да на пос­лед­ней стан­ции все выш­ли из не­го? Ес­ли так, то зна­чит, на ко­неч­ной стан­ции ка­кой-то ар­мя­нин слу­чай­но по­те­рял ее, – де­лает вы­вод Мёд.

– Что ж, вро­де по­хо­же на прав­ду: ар­мя­не же всег­да вы­хо­дят на пос­лед­ней стан­ции, – го­во­рю я.

– На это зо­ло­то мы мо­жем ку­пить че­ты­реста пять­де­сят пять тан­ков, – мо­мен­таль­но подс­чи­ты­вает Ма­лень­кий Ще­нок, – и отп­ра­вить ре­бя­там на гра­ни­цу.

– Все прос­чи­та­но, – го­во­рит Пар­тев, – жи­те­ли со­сед­ней стра­ны под пред­ло­гом вос­сое­ди­не­ния с родст­вен­ни­ка­ми прор­ва­ли гра­ни­цу с Ира­ном, и те­перь там та­кая не­раз­бе­ри­ха, что по­ка цент­раль­ная власть при­дет в се­бя, мы не­за­мет­но пе­рей­дем на ту сто­ро­ну, а там из Ира­на че­рез аф­ганс­кие го­ры – в Ин­дию. На этой до­ро­ге вооб­ще нет пог­ра­нич­ни­ков. Это древ­ний Шел­ко­вый путь.

При всем на­шем глу­бо­ком поч­те­нии к пред­ку Пар­те­ва, про­ло­жив­ше­му пер­вую в Эфио­пии же­лез­ную до­ро­гу, мы вы­нуж­де­ны от­ме­тить, что исто­рия с рас­пис­кой не вну­шает до­ве­рия.

– А пе­чать и под­пись слов­но выц­ве­ли, не­раз­бор­чи­вы, – уси­ли­вает на­ши сом­не­ния Мёд.

– Ин­дий­цы на­род ми­ро­лю­би­вый, ес­ли уз­нают, с ка­кой целью про­сим, спря­чут зо­ло­то в джунг­лях, – не­по­нят­но за­чем го­во­рю я.

– Нет ни­ка­ко­го мил­лиар­да, его на­вер­ня­ка дав­ным-дав­но раз­да­ли ин­дийс­ко­му на­ро­ду, каж­до­му по зо­ло­то­му, – выд­ви­гает ги­по­те­зу Ма­лень­кий Ще­нок, – как дар от ар­мянс­ко­го на­ро­да ин­дийс­ким братьям.

Все схо­дят­ся во мне­нии, что зо­ло­та нет, оно ис­чез­ло, а рас­пис­ка… это все­го лишь сви­де­тельст­во су­щест­во­вав­шей не­ког­да ар­мя­но-ин­дийс­кой друж­бы. Да­же соб­лаз­ни­тель­ное сло­во­со­че­та­ние «Шел­ко­вый путь» не тро­гает серд­це Ко­либ­ри. Ин­дийс­кая меч­та ло­пает­ся как мыль­ный пу­зырь. Так что на­до за­ду­мать­ся о бо­лее доступ­ных ва­риан­тах приоб­ре­те­ния ору­жия и боеп­ри­па­сов.

– За­будь­те на вре­мя о древ­нем Шел­ко­вом пу­ти, – го­во­рит Ма­лень­кий Ще­нок. – Есть ин­те­рес­ная идея, я от дя­ди слы­шал. На­до раз­до­быть нес­коль­ко кур и нес­коль­ко ли­сиц. Ли­сы пое­дают кур и разм­но­жают­ся, ку­ры пое­дают лис и то­же разм­но­жают­ся. Нам толь­ко и оста­нет­ся, что про­да­вать яй­ца от съе­ден­ных кур и шку­ры от съе­ден­ных ли­сиц. На рос­сийс­кой ба­зе за од­но яй­цо дают од­ну пу­лю, за лисью шкур­ку – ты­ся­чу.

Прав­да, ко­ман­да не сом­не­вает­ся в но­ва­торст­ве идеи дя­ди Ма­лень­ко­го Щен­ка и точ­ности ма­те­ма­ти­чес­ких рас­че­тов на­ше­го дру­га, но от­нестись всерьез к ро­ли кур и лис в на­цио­наль­но-ос­во­бо­ди­тель­ном дви­же­нии ни­как не мо­жет, и этот чисто ком­мер­чес­кий план, ко­то­рый гре­шит еще и не­ко­то­рой жесто­костью, от­ме­тает­ся еди­ног­лас­но. Но в ар­се­на­ле Ко­либ­ри он оста­нет­ся и, воз­мож­но, в один прек­рас­ный день най­дет при­ме­не­ние для бо­лее бы­то­вых це­лей.

– По­лу­чает­ся, что у нас под но­сом це­лый ар­се­нал, а мы в Ин­дию на­ду­ма­ли ид­ти, – да­вит­ся от хо­хо­та Хо­роз.

– Не у нас под но­сом, а у кур и лис, – вно­сит яс­ность Саг.

– Нет, как ни кру­ти, есть толь­ко один вер­ный спо­соб вдох­нуть но­вую энер­гию в древ­ний наш на­род – это пе­ре­вез­ти в Ар­ме­нию бе­ло­ку­рых де­ву­шек с се­ве­ра. На­до уч­ре­дить мно­го­женст­во – долж­ны же мы, в кон­це кон­цов, хоть что-то пе­ре­нять у ок­ру­жаю­щих нас мо­ло­дых на­ро­дов! – гнет свое Хо­роз.

– Друг мое­го от­ца – спор­тив­ный жур­на­лист. Па­ру лет на­зад он ез­дил в Ис­па­нию, что­бы ком­мен­ти­ро­вать чем­пио­нат ми­ра по фут­бо­лу, и по приез­де расс­ка­зал од­ну исто­рию. – За­ме­ча­ние Мёда о мо­ло­дых со­сед­них на­ро­дах на­по­ми­нает мне эту ду­ше­щи­па­тель­ную исто­рию, и я расс­ка­зы­ваю ее, что­бы отв­лечь вни­ма­ние Ко­либ­ри от соб­лаз­ни­тель­ной те­мы мно­го­женст­ва.

– Так вот, этот ар­мянс­кий жур­на­лист поз­на­ко­мил­ся там с од­ним отстав­ным ис­панс­ким пол­ков­ни­ком. Тот, уз­нав, что жур­на­лист из Ар­ме­нии, край­не уди­вил­ся и приз­нал­ся, что дол­гое вре­мя Ар­ме­ния бы­ла для не­го не­кой вооб­ра­жае­мой стра­ной, объек­том детс­ких ин­тел­лек­туаль­ных уп­раж­не­ний. Ока­за­лось, что в ис­пан­ской ка­то­ли­чес­кой шко­ле не­ког­да бы­ла при­ду­ма­на иг­ра об од­ной ма­лень­кой христианс­кой стра­не, ок­ру­жен­ной ино­вер­ца­ми. Целью иг­ры бы­ло пое­хать ту­да и ос­во­бо­дить этот ост­ро­вок свет­лой ве­ры из ког­тей тем­ных сил. Ма­лень­кая христианс­кая стра­на на­зы­ва­лась Ар­ме­нией.

– Ис­панс­кий пол­ков­ник ско­ло­тил груп­пу, ус­лов­но­ наз­ван­ную «Кресто­вый по­ход де­тей», и бла­го­да­ря кон­со­ли­да­ции сил и при­ме­не­нию но­вой так­ти­ки осу­щест­вил эту слож­ную за­да­чу, за что был удостоен пох­ва­лы учи­те­лей. Пол­ков­ник расс­ка­зал так­же, что эта так­ти­ка очень при­го­ди­лась ему в даль­ней­шей служ­бе и весь­ма спо­собст­во­ва­ла его карье­ре. Так что Ар­ме­ния для не­го бы­ла не просто стра­ной, а сим­во­лом ус­пе­ха, свет­лой ча­сов­ней, вооб­ра­жае­мым в гре­зах ви­де­нием, к ко­то­ро­му он стре­мит­ся всю свою жизнь.

– Увы, де­та­лей спа­си­тель­ной так­ти­ки пол­ков­ник не раск­рыл, – за­вер­шаю я.

Ко­ман­да Ко­либ­ри, как в свое вре­мя и друг мое­го от­ца, пот­ря­се­на до глу­би­ны ду­ши. Для ис­панс­ко­го пол­ков­ни­ка, рав­но как и для осталь­но­го ми­ра, Ар­ме­нии не су­щест­вует, это просто сох­ра­нив­ший­ся с прош­лых вре­мен то­по­ним, по­за­бы­тая ча­со­вен­ка, од­на из тем для умст­вен­ных уп­раж­не­ний, спо­собст­вую­щих прод­ви­же­нию по карьер­ной лест­ни­це. В ми­ре со­вер­шает­ся ка­кая-то чу­до­вищ­ная несп­ра­вед­ли­вость, ко­то­рую нуж­но исп­ра­вить, по­ка не позд­но. Вот боль­шая кар­та ми­ра, что ви­сит в ка­би­не­те геог­ра­фии. На юго-за­пад­ной ок­раи­не ве­ли­кой стра­ны, вык­ра­шен­ной на кар­те крас­ным цве­том, на ли­нии древ­не­го Шел­ко­во­го пу­ти, тя­ну­щей­ся от Ин­дии, чет­ко вид­на све­же­вык­ра­шен­ная в крас­но-си­не-оран­же­вый кро­шеч­ная стра­на – Ар­ме­ния. Па­даю­щий на эту точ­ку сол­неч­ный луч все­ляет на­деж­ду, что крас­ка ско­ро, очень ско­ро вы­сох­нет.

 

Гла­ва 13. По вол­нам мо­ря «Мон­гол Шуу­дан»

 

На­до отб­ро­сить все эти ин­дийс­кие и ис­панс­кие ил­лю­зии, спустить­ся на зем­лю и как мож­но ско­рее оп­ре­де­лить­ся – ведь на гра­ни­це на­ши ре­бя­та гиб­нут и гиб­нут… Ору­жие и боеп­ри­па­сы им нуж­ны как воз­дух и во­да. Школь­ный ка­би­нет воен­ной под­го­тов­ки на­пич­кан учеб­ны­ми об­раз­ца­ми ору­жия. Ес­ли их нем­но­го под­ре­мон­ти­ро­вать, то, как го­во­рит наш воен­рук то­ва­рищ ма­йор (име­ни его ник­то так и не уз­нал), мож­но восста­но­вить их бы­лую при­год­ность. Ста­ло быть, на­до об­чистить ка­би­нет воен­ной под­го­тов­ки.

– Я од­но­го не по­ни­маю. Ес­ли ору­жие и боеп­ри­па­сы учеб­ные, то по­че­му ка­би­нет весь за­ре­ше­чен, прутья аж в сте­ну вог­на­ны? – спра­ши­ваю я.

– А ты не слы­хал, что да­же ви­ся­щая на сте­не пал­ка ког­да-ни­будь да выст­ре­лит? – фи­ло­софст­вует Пар­тев.

– Все уже про­ду­ма­но, – присту­пает Хо­роз к обстоя­тель­но­му из­ло­же­нию свое­го пла­на. – В суб­бо­ту, ког­да в шко­ле ни­ко­го нет, мы рас­пи­ли­ваем ре­шет­ку, в мас­ках нинд­зя про­ни­каем внутрь, раз­би­раем сте­ну ка­би­не­та, рас­пи­ли­ваем внут­рен­ние прутья. Осталь­ное – де­ло тех­ни­ки.

– Ага, раз плю­нуть, – бро­саю я иро­ни­чес­ки.

– Аме­ри­канс­кие бое­ви­ки здо­ро­во по­дейст­во­ва­ли на об­мен ве­ществ Хо­ро­за, – выс­ка­зы­вает мне­ние Мёд. – План прием­лем, но мас­ку нинд­зя я не на­де­ну – это про­ти­во­ре­чит на­шим на­цио­наль­ным нра­вам, про­ще го­во­ря – не по-ар­мянс­ки это: мы при­вык­ли ид­ти в бой с отк­ры­тым ли­цом.

– По­то­му и проиг­ры­ваем, – пы­таюсь я спро­во­ци­ро­вать дол­гую дис­кус­сию, но вре­ме­ни в об­рез, и ре­бя­та быст­рень­ко зак­руг­ляют­ся.

– Но есть од­на заг­возд­ка – наш школь­ный сто­рож мон­гол Юра, – пре­дуп­реж­дает Хо­роз. – Хо­тя и она не страш­на: по суб­бо­там Юра вы­ду­вает бу­тыл­ку вод­ки и с ча­су до двух дрых­нет без зад­них ног – вор­вись да­же в шко­лу та­та­ро-мон­гольс­кие пле­ме­на – не прос­нет­ся. И еще: хо­тя гла­за у Юры та­кие уз­кие, что ка­жут­ся зак­ры­ты­ми, но во сне они по­че­му-то раск­ры­вают­ся. Так что ес­ли мы заста­нем его с отк­ры­ты­ми гла­за­ми – зна­чит, он уже седь­мой сон ви­дит.

– Опе­ра­цию ог­раб­ле­ния ка­би­не­та на­зо­вем «Мон­гол Шуу­дан», – как фа­на­тич­ный фи­ла­те­лист, пред­ла­гаю я.

До сих пор остает­ся за­гад­кой, по­че­му мон­гольс­кие мар­ки «Мон­гол Шуу­дан» счи­та­лись луч­ши­ми и ка­кое от­но­ше­ние к шко­ле с уг­луб­лен­ным изу­че­нием анг­лийс­ко­го язы­ка имел сто­рож с мон­гольс­ки­ми кор­ня­ми, хрип­лым го­ло­сом и не­мон­гольс­ким име­нем Юра, хо­тя ку­да вер­нее бы­ло бы наз­вать его Чин­ги­зом. Мо­жет, это «об­ра­зец» из мон­гольс­ко­го за­хо­ро­не­ния вре­мен мон­гольс­ких по­хо­дов, нео­жи­дан­но об­на­ру­жен­но­го не­дав­но в са­мом цент­ре на­шей сто­ли­цы? Как бы то ни бы­ло, од­но бы­ло яс­но: Юра дав­но уже от­ка­зал­ся от ку­мы­са, за­ме­нив его дру­гой, бо­лее бла­го­род­ной и проз­рач­ной жид­костью. В шко­ле да­же по­го­ва­ри­ва­ли, что в жи­лах его вместо кро­ви те­чет спирт. Буд­то это ви­дел один из уче­ни­ков, ког­да тот од­наж­ды по­ре­зал ру­ку и из ра­ны брыз­ну­ла бесц­вет­ная струя. Тол­ко­ва­ли и о по­пыт­ках Юры вер­нуть­ся к своим мон­гольс­ким кор­ням: яко­бы его зем­ля­ки, при­ехав­шие в Ар­ме­нию восста­нав­ли­вать се­вер­ные ра­йо­ны – где они вы­ве­ли под­чистую бро­дя­чих псов, – вре­мя от вре­ме­ни на­ве­ды­ваясь в на­шу сто­ли­цу, оста­нав­ли­вают­ся у Юры. И яко­бы во вре­мя та­ких «на­бе­гов» ук­ра­ше­нием сто­ла ста­но­вит­ся са­мая нес­част­ная из двор­няг, ро­див­ших­ся и вы­рос­ших в цент­ре сто­ли­цы. Зло­сло­ви­ли еще, что го­родс­кие власти поощ­ря­ли та­кую жесто­кость, оп­рав­ды­вая ее ка­ки­ми-то са­ни­тар­ны­ми и эпи­де­мио­ло­ги­чес­ки­ми сооб­ра­же­ния­ми, – прав­да, это­му ма­ло кто ве­рил.

– Да­же го­родс­кие со­ба­ки не заст­ра­хо­ва­ны от мон­гольс­ких на­бе­гов, – го­во­рил Саг, – в лю­бом слу­чае на­до быть осто­рож­ным, осо­бен­но на­ше­му Ма­лень­ко­му Щен­ку.

– Трав­лей со­бак пусть за­ни­мают­ся меж­ду­на­род­ные ор­га­ни­за­ции по ох­ра­не прав жи­вот­ных, но за разг­раб­лен­ный ка­би­нет воен­ной под­го­тов­ки Юра точ­но от­ве­чать не бу­дет, нао­бо­рот – он удостоит­ся бла­гос­ло­ве­ния Ко­ми­те­та и все­го об­щест­ва за вклад в на­цио­наль­но-ос­во­бо­ди­тель­ную борь­бу ар­мянс­ко­го на­ро­да, – вы­но­сит свой вер­дикт Хо­роз.

– А имя его бу­дет зо­ло­ты­ми бук­ва­ми впи­са­но в исто­рию и ста­нет па­мят­ни­ком веч­ной ар­мя­но-мон­гольс­кой друж­бы, – рас­хо­дит­ся Саг.

Вов­се не слу­чай­но я предста­вил об­раз школь­но­го сто­ро­жа Юры столь де­таль­но, ведь, в кон­це кон­цов, имен­но от не­го за­ви­се­ла судь­ба ре­бят, стоя­щих на гра­ни­це под вра­жес­ким ог­нем: по­пол­нят­ся ли их за­па­сы но­вым ору­жием и боеп­ри­па­са­ми? Смо­гут ли они за­щи­тить на­ши зем­ли от по­ся­га­тельст­ва вра­га? И вооб­ще, по­че­му на­ша судь­ба долж­на за­ви­сеть от при­хо­ти ка­ко­го-то мон­го­ла? Оста­вив от­ве­чать на этот воп­рос исто­ри­кам, Ко­либ­ри из ува­же­ния к на­цио­наль­ным чувст­вам Мёда пе­ре­хо­дит к об­суж­де­нию дру­го­го не­ма­ло­важ­но­го воп­ро­са: есть ли необ­хо­ди­мость в мас­ках нинд­зя?

В ка­чест­ве аль­тер­на­ти­вы пред­ла­гаю вос­поль­зо­вать­ся прие­мом из аме­ри­канс­ко­го бое­ви­ка «На греб­не вол­ны». Ес­ли пом­ни­те, в этом филь­ме сер­фин­гисты гра­би­ли бан­ки, на­тя­нув мас­ки пре­зи­ден­тов США – то ли просто из озорст­ва, то ли по по­ли­ти­чес­ким мо­ти­вам. Они скры­ва­ли свои ли­ца за ли­чи­на­ми пре­зи­ден­тов, на­вер­но, же­лая ска­зать, что их пре­зи­ден­ты та­кие же гра­би­те­ли, как и они.

– Но у нас нет ни стра­ны, ни мо­ря, ни пре­зи­ден­та, ни бан­ков… Как нам быть? – за­дает впол­не ло­ги­чес­кий воп­рос Ма­лень­кий Ще­нок.

– А мы сде­лаем се­бе мас­ки с ли­ца­ми на­ших ца­рей, – пред­ла­гаю я, – в кон­це кон­цов, мы не банк гра­бить идем, а склад ору­жия. Кто-ни­будь пом­нит их ли­ца?

Пред­ло­же­ние вна­ча­ле выз­ва­ло бур­ный восторг, но по­том выяс­ни­лось, что тех­ни­чес­ки этот за­мы­се­л о­су­щест­вить не­воз­мож­но: лиц ар­мянс­ких ца­рей ник­то не пом­нил. И пос­коль­ку на­ших ца­рей ник­то не знал, а пре­зи­ден­ты США с точ­ки зре­ния на­цио­наль­но­го восп­рия­тия для нас бы­ли чуж­ды, как и нинд­зя, то мы вы­нуж­де­ны бы­ли вер­нуть­ся к пер­во­на­чаль­но­му ва­риан­ту. И Хо­ро­зу, единст­вен­но­му из нас, кто ма­ло-мальс­ки раз­би­рал­ся в крой­ке и шитье, приш­лось стя­нуть из до­ма пред­наз­на­чен­ные для гостей просты­ни и всю ночь шить мас­ки нинд­зя. Ни­че­го, что они у нас бу­дут бе­лые, а не тра­ди­цион­но чер­ные, бу­дем на­деять­ся, что на­цио­наль­ных чувств япон­цев­ мы не ос­кор­бим. Уте­ша­ло то, что мас­ки он бу­дет шить не на всех: Мёд остал­ся ве­рен свое­му ре­ше­нию ид­ти про­тив мон­го­лов с отк­ры­тым заб­ра­лом.

Сле­дую­щая суб­бо­та на­ча­лась как в прик­лю­чен­чес­ком филь­ме. Ко­ман­да в бе­лых мас­ках, на­по­ми­нав­ших ско­рее ан­гельс­кие ли­ки, чем тра­ди­цион­ные ри­туаль­ные ли­чи­ны сред­не­ве­ко­вых японс­ких спе­ца­ген­тов, убе­див­шись, что гла­за у Юры отк­ры­ты, по­же­ла­ла ему спо­кой­но­го сна, рас­пи­ли­ла все ре­шет­ки и прутья, ра­зоб­ра­ла сте­ны и уже ри­ну­лась бы­ло в ка­би­нет воен­ки за вож­де­лен­ной до­бы­чей, как вдруг пос­лы­шал­ся стран­ный, хрип­лый рык мон­го­ла, соп­ро­вож­дае­мый бес­по­кой­ны­ми те­лод­ви­же­ния­ми. Юра оста­вал­ся не­ко­ле­бим, да­же ког­да мы неп­роиз­воль­но спро­си­ли «Па­роль?» и не по­лу­чи­ли ожи­дае­мо­го от­зы­ва: «По­ка не умер – жи­ви», и про­дол­жал орать с ка­ким-то по­доз­ри­тель­ном хри­пеньем.

– Мон­гол Шуу­дан, отсту­паем, – ско­ман­до­вал Ма­лень­кий Ще­нок, что оз­на­ча­ло, что все за­пас­ные ва­риан­ты опе­ра­ции ис­чер­па­ны.

Из-за на­цио­наль­ных чувств Мёда де­ло не бы­ло до­ве­де­но до кон­ца. И пос­коль­ку он ока­зал­ся единст­вен­ным уз­нан­ным гра­би­те­лем, вы­шед­шим про­тив мон­го­лов с отк­ры­тым ли­цом, он и вы­нуж­ден был снаб­дить Юру не­дель­ным за­па­сом вод­ки, что­бы факт по­пыт­ки ог­раб­ле­ния вдруг не всплыл на­ру­жу. А Пар­тев дол­жен был при­ме­нить свой та­лант строи­те­ля для восста­нов­ле­ния раз­ру­шен­ных стен – та­кое дис­цип­ли­нар­ное на­ка­за­ние уста­но­вил мон­гол. Сла­ва бо­гу, на­ше от­чая­ние дли­лось не­дол­го: че­рез три дня фи­даинс­кие от­ря­ды кон­фис­ко­ва­ли боеп­ри­па­сы и отп­ра­ви­ли на пе­ре­до­вую.

Че­рез день пос­ле про­ва­ла опе­ра­ции я по­до­шел к на­шей анг­ли­чан­ке и ска­зал:

– Мис­сис Ога­нян, вы смот­ре­ли аме­ри­канс­кий фильм «На греб­не вол­ны»? Знае­те, наз­ва­ние пе­ре­ве­де­но не­вер­но, долж­но быть – «Точ­ка возв­ра­та». Это та са­мая точ­ка, от­ку­да об­ру­шив­шая­ся на ска­лу вол­на отб­ра­сы­вает­ся на­зад.

Гла­ва 14. На ру­бе­же

 

По­ка ве­ли­кая стра­на стре­ми­тель­но ска­ты­ва­лась в про­пасть, мы – по­ко­ле­ние, ока­зав­шее­ся у пе­ре­ход­ной чер­ты, за­кан­чи­ва­ли шко­лу. По иро­нии судь­бы пос­лед­ний зво­нок в по­ряд­ком по­дустав­шей от нас шко­ле об­ре­чен был стать во всех смыс­лах про­щаль­ным: звон его ве­щал об аго­нии ве­ли­кой стра­ны и на­ча­ле че­го-то но­во­го. За­вет­ная меч­та иметь свою стра­ну, ле­лее­мая в те­че­ние ве­ков и в на­ча­ле сто­ле­тия став­шая явью на два ко­рот­ких, как миг, го­да, ка­жет­ся, сно­ва обе­ща­ла стать реаль­ностью – не­за­ви­си­мо от на­ше­го же­ла­ния и во­ли. Ар­ме­ния уже не бу­дет вооб­ра­жае­мым объек­том иг­ры в ис­панс­кой ка­то­ли­чес­кой шко­ле, вир­туаль­ным объек­том вдох­но­ве­ния ис­панс­ких пол­ков­ни­ков. Те­перь уж мы вы­нуж­де­ны бу­дем воз­ро­дить из ты­ся­че­лет­не­го пеп­ла ли­ца своих ца­рей, ко­ро­но­вать их и ук­ра­сить лав­ро­вы­ми вен­ка­ми.

Ко­ми­тет уже поч­ти у власти, уже при­ня­та дек­ла­ра­ция о не­за­ви­си­мости. Для нас – по­ко­ле­ния, ока­зав­ше­го­ся на ру­бе­же но­вой эпо­хи с ее но­вы­ми цен­ностя­ми, – она ста­ла настоя­щим мая­ком. И мы инстинк­тив­но шли на этот свет, несмот­ря на то, что ве­ли­кая стра­на еще не приз­на­ла нас. По ту сто­ро­ну све­та нас под­жи­да­ла горь­кая дейст­ви­тель­ность. Прав­да, мы еще не вку­си­ли ее пре­лестей, но уже бы­ли доста­точ­но взрос­лы­ми, что­бы под­го­то­вить се­бя к восп­рия­тию этой го­ре­чи.

Наз­ре­ва­ла на­цио­наль­но-ос­во­бо­ди­тель­ная вой­на, и бог вой­ны, подх­ва­тив на своих крыльях са­мые хруп­кие ду­ши, уст­ре­мил­ся к гра­ни­це, – они по­мо­гут на­шим соо­те­чест­вен­ни­кам, а мы по­мо­жем их де­тям. Бе­жав­шая с ма­терью от бом­бе­жок и жив­шая те­перь в нашем до­ме пя­ти­лет­няя Та­те­вик со­вер­шен­но из­ме­ни­ла наш застояв­ший­ся са­сунс­кий ук­лад. Из­ме­ни­ла настоль­ко, что од­наж­ды чуть не по­дожг­ла наш дом. По­том она оп­рав­ды­ва­лась, дес­кать, «теп­лом го­ря­щей све­чи хо­те­ла отог­реть за­мо­ро­жен­ную ры­бу». Ско­ро опас­ность «отог­реть за­мо­ро­жен­ную ры­бу» да­мок­ло­вым ме­чом долж­на бы­ла на­вис­нуть над на­шей стра­ной, на­шим до­мом, на­шей шко­лой. Смо­жет ли Ко­либ­ри про­ти­востоять не­ве­до­мым вы­зо­вам судь­бы, ког­да не бу­дет креп­ких школь­ных ре­ше­ток, на­деж­ной за­щи­ты муж­чин – на­ших за­ву­чей, ма­те­ринс­кой за­бо­ты учи­тель­ниц, вдох­нов­ляю­ще­го при­сутст­вия од­нок­лас­сниц?.. Ко­ман­да бу­дет вы­нуж­де­на чер­пать си­лу из вос­по­ми­на­ний, из нео­су­ществ­лен­ной меч­ты хоть раз вос­поль­зо­вать­ся ржа­вы­ми клю­ча­ми Его, из стрем­ле­ния до­ка­зать банк­ротст­во фи­ло­со­фии Вин­ни Пу­ха.

Объя­тая яр­ки­ми ви­де­ния­ми бу­ду­ще­го, ко­ман­да чуть бы­ло не по­те­ря­ла смысл свое­го су­щест­во­ва­ния и не ис­чез­ла в во­до­во­ро­те исто­рии, ког­да прои­зош­ло зна­ме­на­тель­ное со­бы­тие, гро­зив­шее вер­нуть все на кру­ги своя. Как-то ве­че­ром по те­ле­ви­зо­ру объя­ви­ли, что прои­зо­шел путч. Это сло­во мы слы­ша­ли впер­вые, по-ар­мянс­ки оно оз­на­ча­ло «воен­ный пе­ре­во­рот» – яв­ле­ние для нас чуж­дое, тре­бо­вав­шее дол­го­го вни­ка­ния и пе­ре­ва­ри­ва­ния. Хоть сло­во мы и слы­ша­ли впер­вые, но по мрач­но­му вы­ра­же­нию ли­ца дик­то­ра до­га­да­лись, что речь идет о чем-то очень не­хо­ро­шем, что мы счи­та­ли пог­ре­бен­ным в прош­лом. Это тре­вож­ное чувст­во подс­ка­зы­ва­ло нам, что де­лает­ся по­пыт­ка оста­но­вить раз­вал ве­ли­кой стра­ны и спасти то, че­го уже не су­щест­во­ва­ло, по­вер­нуть ко­ле­со исто­рии вспять. Как бы то ни бы­ло, Ко­либ­ри, сов­сем как в ста­рые доб­рые вре­ме­на, долж­на бы­ла отк­лик­нуть­ся и на эти важ­ные на­цио­наль­ные и гео­по­ли­ти­чес­кие со­бы­тия.

– Со­би­рай­тесь, едем в де­рев­ню, – го­во­рю я, – в лю­бом слу­чае на­до быть как мож­но бли­же к гра­ни­це.

Чем бли­же к гра­ни­це, тем силь­нее ощу­ще­ние на­деж­ности и уве­рен­ности, – так уве­рял мой крест­ный Афо́. А Афо был тем че­ло­ве­ком, ко­то­рый в сто­ли­це ве­ли­кой стра­ны, в гости­нич­ном но­ме­ре, стан­це­вал бое­вой та­нец са­сун­цев – яр­хуш­ту́, один, без по­ла­гаю­ще­го­ся парт­не­ра, роль ко­то­ро­го вы­пол­ня­ли сте­ны. Что­бы уре­зо­нить рас­поя­сав­ших­ся южан, выз­ва­ли ми­ли­цию, но при­быв­шие стра­жи по­ряд­ка об­на­ру­жи­ли оди­но­ко­го муж­чи­ну, ко­то­рый си­дел, обх­ва­тив го­ло­ву, в глу­бо­ком раз­думье. Афо дол­го тол­ко­вал им о по­те­рян­ной ро­ди­не, о тос­ке и дру­гих ве­щах, но вся эта исто­рия не вну­ши­ла ми­ли­цио­не­рам до­ве­рия, и они по сей день тщет­но ищут груп­пу са­сун­цев, не­по­нят­ным об­ра­зом ис­чез­нув­ших из но­ме­ра гости­ни­цы. Что ка­сает­ся Афо, то вся­кий раз, ког­да ис­че­зал он сам, всем ка­за­лось, что он по­шел к гра­ни­це и пе­ре­сек ее в за­пад­ном нап­рав­ле­нии. Но па­ру дней спустя он сно­ва объяв­лял­ся. Афо так часто пе­ре­се­кал за­пад­ную гра­ни­цу, что ког­да на­ча­лась на­ша, кров­ная реаль­ная вой­на и он, ско­ло­тив от­ряд, по­шел на восток, все по­ду­ма­ли, что он сбил­ся с кур­са, пе­ре­пу­тал нап­рав­ле­ние. Пе­рей­ти гра­ни­цу счи­та­лось своеоб­раз­ным под­ви­гом. Под по­ко­ряю­щую си­лу это­го ге­ройст­ва под­пал да­же наш крест­ник Адам. Пре­дуп­ре­див близ­ких дру­зей, что на не­дель­ку пе­рей­дет на ту сто­ро­ну гра­ни­цы, он ис­чез, вверг­нув в от­чая­ние ро­ди­те­лей. На са­мом де­ле он пе­ре­шел не гра­ни­цу, а вся­кую ме­ру, пре­даваясь в Со­чи раз­гу­лу с де­ви­ца­ми. До­воль­ны бы­ли и де­ви­цы, и он сам, по­те­шив ложью свои пат­рио­ти­чес­кие ам­би­ции.

Ду­маю, вы уже до­га­да­лись, что спо­со­бов пе­ре­сечь гра­ни­цу бы­ло мно­жест­во, и мы – са­мая неп­редс­ка­зуе­мая ко­ман­да за всю исто­рию ве­ли­кой стра­ны – долж­ны бы­ли при­нять судь­бо­нос­ное ре­ше­ние: пе­рей­ти гра­ни­цу или остать­ся и бо­роть­ся про­тив воен­но­го пе­ре­во­ро­та.

– На трез­вую го­ло­ву та­кие важ­ные ре­ше­ния при­ни­мать нель­зя, – го­во­рит Мёд, – да­вай­те оп­ро­ки­нем по ста­кан­чи­ку и спо­кой­но, с яс­ным соз­на­нием об­су­дим все ва­риан­ты спа­са­тель­ной опе­ра­ции.

– В эту ре­шаю­щую ми­ну­ту на­род дол­жен тес­нее спло­тить­ся вок­руг Ко­ми­те­та, он-то и подс­ка­жет нам единст­вен­но вер­ный путь, – го­во­рит Хо­роз.

– Я подс­чи­тал все ре­сур­сы пут­чистов – око­ло трех ты­сяч ста со­ро­ка тан­ков и сем­над­ца­ти пол­ков. А меж­ду тем де­мок­ра­ти­чес­кие си­лы спла­чи­вают­ся и креп­нут с каж­дым днем, так что на­до по­тер­петь три дня и две но­чи, – представ­ляет од­но­му ему по­нят­ные ма­те­ма­ти­чес­кие рас­че­ты Ма­лень­кий Ще­нок.

– Единст­вен­ный путь спа­се­ния ве­дет к Агравакару – ино­го вы­хо­да нет, – за­во­дит ста­рую пес­ню Пар­тев.

Для обес­пе­че­ния плю­ра­лиз­ма мы за­би­раем Ган­га, по до­ро­ге по­ку­паем пять лит­ров ма­ча­ра и едем в де­рев­ню, в гости к де­ду Ис­ро.

В этот день нам предстоя­ло вы­дер­жать еще од­но ис­пы­та­ние, ко­то­рое Мёд пе­ре­жил еще три го­да на­зад, хо­тя нам ка­за­лось, что он прео­до­лел его еще в ут­ро­бе ма­те­ри. Мы вплот­ную приб­ли­зи­лись к по­ро­гу зре­лости и хо­те­ли про­ве­рить се­бя на кре­пость ду­ха и уме­ние про­ти­востоять вол­шеб­ной си­ле ви­на. Ес­ли не счи­тать од­ной-двух рю­мо­чек в ви­де иск­лю­че­ния, да и то по круп­ным со­бы­тиям и в чрез­вы­чай­ной си­туа­ции, мы эту план­ку еще не прео­до­ле­ли. В сло­жив­шей­ся путаной гео­по­ли­ти­чес­кой обста­нов­ке ко­ман­да Ко­либ­ри на­чи­нает со­ве­ща­ние и очень ско­ро ока­зы­вает­ся в пле­ну вин­ных па­ров, ма­гия ко­то­рых уно­сит нас в со­вер­шен­но иные ми­ры, пол­ные мирс­ких и плотс­ких ра­достей, бро­сает нас по ту и эту сто­ро­ну гра­ни­цы, возв­ра­щает в род­ную ка­ме­нистую де­рев­ню и так мо­тает до тех пор, по­ка не появ­ляет­ся дед Ис­ро.

– Ка­кое со­ве­ща­ние, ка­кая ро­ди­на, ка­кая гра­ни­ца?! Это же фор­мен­ная пьян­ка!

Все мог­ло бы за­вер­шит­ся нор­маль­но, ес­ли бы по­лупья­ный Ма­лень­кий Ще­нок предп­ри­нял по­пыт­ки, сме­шав­шись со сво­рой курдс­ких псов, пе­рей­ти гра­ни­цу. К счастью, пасту­хи вов­ре­мя за­ме­ти­ли его и вер­ну­ли до­мой. Пред­ло­же­ние Ган­га при­вя­зать его для на­деж­ности к пусто­вав­шей ко­ну­ре Рек­са под­держ­ки не наш­ло. Од­на­ко спра­вед­ли­вости ра­ди на­до за­ме­тить, что Малень­ко­му Щен­ку хва­ти­ло бла­го­ра­зу­мия боль­ше не пов­то­рять этот неу­дав­ший­ся опыт, он просто про­вел ночь вместе со свои­ми но­вы­ми прия­те­ля­ми. Вместо не­го к ко­ну­ре Рек­са при­вя­за­ли Ган­га – за ко­ну­рой прис­мот­рит, и не­доз­ре­лый ви­ног­рад посте­ре­жет от на­ле­та со­рок. К на­шей ра­дости, дру­гих серьез­ных ин­ци­ден­тов не бы­ло. Че­рез три дня, ког­да вин­ные па­ры уле­ту­чи­лись из на­ших юноше­ских ор­га­низ­мов, мы прос­ну­лись поут­ру от кри­ка де­да Ис­ро:

– Мге­рик, вста­вай­те, мы по­бе­ди­ли, воен­ный пе­ре­во­рот про­ва­лил­ся! Кто хо­чет вер­нуть­ся – шаг впе­ред!

Мы прео­до­ле­ли ру­беж и ока­за­лись в не­за­ви­си­мой Ар­ме­нии.

 

Гла­ва 15. Пос­лед­няя меч­та

 

– Вста­вай, Мге­рик, вста­вай, мы по­бе­ди­ли! – гре­мит над ухом дед Ис­ро.

Отк­ры­ваю гла­за и сра­зу вспо­ми­наю прер­ван­ный сон. Го­во­рят, че­ло­ве­чес­кий сон длит­ся все­го семь се­кунд, а меж­ду тем в ту ночь он слов­но длил­ся доль­ше ве­ка, и, ду­маю, ес­ли бы не дед, не кон­чил­ся бы вооб­ще. Поп­ро­бую расс­ка­зать его.

…Мы с друзья­ми пе­ре­хо­дим гра­ни­цу, не за­быв пе­ред этим взор­вать же­лез­ную до­ро­гу, как кле­ща­ми за­жав­шую нас вра­гом с двух сто­рон.

– Те­перь, ког­да пу­по­ви­на, сое­ди­няю­щая два те­ла вра­га, пе­ре­ре­за­на и он па­ра­ли­зо­ван, мы мо­жем спо­кой­но про­дол­жить наш путь, – го­во­рит Хо­роз.

Ма­лень­кий Ще­нок достает из внут­рен­не­го кар­ма­на фля­гу, де­лает гло­ток и представ­ляет свои рас­че­ты: необ­хо­ди­мо за че­ты­ре ми­ну­ты проп­лыть под во­дой, не вы­ны­ри­вая, от од­но­го бе­ре­га к дру­го­му. Рас­чет соот­но­ше­ния объе­ма и плот­ности во­ды, про­ве­ден­ный Ма­лень­ким Щен­ком, по­ка­зы­вает, что Ганг по­то­нет по до­ро­ге, поэ­то­му ре­ше­но оста­вить его по эту сто­ро­ну гра­ни­цы. Под пред­во­ди­тельст­вом Мёда мы плы­вем под во­дой к про­ти­во­по­лож­но­му бе­ре­гу, нозд­ря­ми ощу­щая за­пах кро­ви, сох­ра­нив­шей­ся в ней еще с на­ча­ла ве­ка. Ког­да се­кун­до­мер отс­чи­ты­вает че­ты­ре ми­ну­ты, мы вы­ны­ри­ваем и на том бе­ре­гу ви­дим под­жи­даю­ще­го нас Афо. Пар­тев раз­во­ра­чи­вает кар­ту де­да, пост­роив­ше­го в Эфио­пии же­лез­ную до­ро­гу, и рассти­лает ее на кам­нях. Осталь­ное, как го­во­рит­ся, де­ло тех­ни­ки: нуж­но просто по сле­дам ог­нен­но­го ко­ня Мге­ра дой­ти до Аг­ра­ва­ка­ра. Пе­ред дверью Мге­ра мы ви­дим на­ше­го школь­но­го стра­жа мон­го­ла Юру, как всег­да бдя­ще­го с зак­ры­ты­ми гла­за­ми. Мы про­тя­ги­ваем ему вол­шеб­ное зелье под наз­ва­нием «вод­ка», и он, в мгно­ве­ние ока от­ку­по­рив бу­тыл­ку, жад­но прог­ла­ты­вает со­дер­жи­мое, за­тем не­ми­гаю­щим взгля­дом и жеста­ми дает по­нять, что без па­ро­ля не про­пустит нас.

– По­ка не умер – жи­ви, – сла­жен­ным хо­ром от­ве­чаем мы ему и со­би­раем­ся прой­ти даль­ше, как вдруг из пе­ще­ры раз­дает­ся глу­хое ржанье.

– Се­год­ня суб­бо­та, а как из­вест­но, Кур­кик Джа­ла­ли из­да­вал ржанье толь­ко по пят­ни­цам. Мо­жет, мы сби­лись с пу­ти? Мо­жет, нет ни­ка­кой две­ри Мге­ра? Мо­жет, всё это вы­дум­ки, все­го лишь прек­рас­ная сказ­ка? – об­ре­чен­но взды­хает Пар­тев.

Этот хо­лод­ный душ раз­бу­дил бы ме­ня, ес­ли б не спа­си­тель­ные сло­ва Ма­лень­ко­го Щен­ка.

– Как го­во­рят в на­ро­де, иног­да суб­бо­та рань­ше пят­ни­цы при­хо­дит, как бы это ни про­ти­во­ре­чи­ло всем пи­са­ным и не­пи­са­ным за­ко­нам фи­зи­ки и ма­те­ма­ти­ки.

Сом­не­ния рас­сеи­вают­ся, и мы уве­рен­но дви­жем­ся впе­ред. Вот и дверь. Еще миг – и мы спа­се­ны, мож­но уже по­ду­мать о без­за­бот­ной и ве­се­лой жиз­ни. Я достаю из кар­ма­на са­мый ржа­вый из клю­чей Его и, по­мед­лив ми­нут­ку, пе­ре­даю его Пар­те­ву. Он встав­ляет его в от­верстие, по­во­ра­чи­вает и, на­туж­но крях­тя, тол­кает ве­ка­ми безд­виж­но простояв­шую дверь. Ты­ся­че­лет­няя пыль с глу­хим гу­лом опус­кает­ся на ко­ман­ду Ко­либ­ри…

Увы, сон длит­ся все­го семь се­кунд, еще бы се­кун­да – и пыль и ту­ман рас­сея­лись бы и Мгер на своем ог­не­род­ном ко­не вы­шел бы из пе­ще­ры. Жаль…

– Да хра­нит вас свя­тая Де­ва го­ры Ма­ру­та́, – пе­рек­рестив нас, про­во­жает ко­ман­ду в го­род моя ба­буш­ка Ахав­ни.

Прав­да, сон прер­вал­ся на по­ло­ви­не, за­то свою мис­сию Ко­либ­ри за­вер­ши­ла до кон­ца, с честью и достоинст­вом. Ко­ман­да достиг­ла всех це­лей, ко­то­рые под­соз­на­тель­но прес­ле­до­ва­ли ее все эти семь лет, вре­мя от вре­ме­ни воз­но­ся на седь­мое не­бо, как ска­зал бы мой отец-пи­са­тель. Без вся­ко­го сом­не­ния, Ко­либ­ри внес­ла свой вклад в рас­пад ве­ли­кой стра­ны и об­ре­те­ние не­за­ви­си­мости на­шей лю­би­мой Ар­ме­нии. И ес­ли кто-ни­будь пос­меет от­ри­цать этот неос­по­ри­мый факт, зна­чит, он ни­ког­да не жил в ту эпо­ху, вос­по­ми­на­ния о ко­то­рой бу­дут прес­ле­до­вать нас всю жизнь. Тот, кто не учил­ся в шко­ле с уг­луб­лен­ным изу­че­нием ан­глийс­ко­го язы­ка, рас­по­ло­жен­ной на од­ном из хол­мов сто­ли­цы, воз­мож­но, ска­жет, что ко­ман­ды Ко­либ­ри вооб­ще не су­щест­во­ва­ло и что это лишь плод мое­го вооб­ра­же­ния, а кто-то так и не пой­мет ни­че­го из расс­ка­зан­но­го мной, но я… я от­не­сусь к этим заб­луд­шим со снис­хож­де­нием – ведь они на­ши еди­нок­ров­ные братья и имеют пра­во оши­бать­ся. Ес­ли не ве­ри­те, пой­ди­те в ка­би­нет ди­рек­то­ра, где на сте­не на­ца­ра­па­но: «Здесь ку­рил Мёд» – «ме­ди­цинс­кая справ­ка», ко­то­рую он оста­вил в ка­би­не­те ди­рек­то­ра, тай­ком по­ку­рив там в оз­на­ме­но­ва­ние по­лу­че­ния ат­теста­та зре­лости.

Пос­лед­ний зво­нок ста­нет сиг­на­лом, воз­ве­щаю­щим не толь­ко о раз­ва­ле ве­ли­кой стра­ны, но и о рас­па­де на­шей ко­ман­ды. Не уви­дим мы боль­ше на тро­пин­ке, ве­ду­щей в шко­лу, тех сле­дов, ко­то­ры­ми я по­том «ра­зук­ра­шу» свою ру­баш­ку в день пос­лед­не­го звон­ка. А Ко­либ­ри скром­но уся­дет­ся на ру­кав этой ру­баш­ки, что­бы из­ред­ка – мо­жет, раз в де­сять лет – по­чи­ри­кать и на­пом­нить о се­бе. Ко­ман­ды Ко­либ­ри боль­ше не бу­дет, но все двад­цать пять птен­цов-од­нок­ласс­ни­ков раз­ле­тят­ся – каж­дый своим пу­тем – на чу­до-крыльях на­ше­го детст­ва, взра­щен­ных Ко­либ­ри.

Ко­ман­да, ока­зав­шая­ся на рас­путье и уто­мив­шая­ся от своей че­рес­чур бур­ной дея­тель­ности, вы­нуж­де­на бы­ла серьез­но за­ду­мать­ся о даль­ней­шей жиз­ни.

– Я ста­ну мо­гиль­щи­ком но­мер один в Ар­ме­нии, – вы­дает свою стран­ную меч­ту Ганг. – Са­мая хо­ро­шая спе­циаль­ность. Лю­ди уми­рают во все вре­ме­на, не­за­ви­си­мо от об­щест­вен­но­го строя и убеж­де­ний. Так что проб­ле­мы спро­са, мо­ды и про­че­го нет. Тем бо­лее что гря­дут не­лег­кие вре­ме­на.

– Хва­тит кар­кать, во­ро­на, – осуж­дает меч­ту Ган­га ко­ман­да… про­шу про­ще­ния – быв­шая ко­ман­да.

– Сей­час, ког­да ни­ка­ких ре­во­лю­ций нет, я бу­ду бо­роть­ся за мно­го­женст­во, чтоб раз­ба­вить и обо­га­тить на­ши ге­ны мо­ло­дой кровью се­вер­ных на­ро­дов. Ина­че мы бу­дем об­ре­че­ны вла­чить жал­кое су­щест­во­ва­ние од­рях­лев­ше­го на­ро­да, вы­тес­ненно­го на обо­чи­ну исто­рии, – го­во­рит Хо­роз. – Хо­тя Ко­ми­тет мно­го­женст­ва не при­ни­мает, я го­тов це­ной собст­вен­ной жиз­ни до­ка­зать преи­му­щест­ва этой докт­ри­ны.

– Я мо­ре люб­лю, а коль ско­ро на­ша за­вет­ная меч­та о мо­ре вряд ли ис­пол­нит­ся в бли­жай­шее вре­мя, то при­дет­ся мне ехать к чу­жим бе­ре­гам. Най­ду се­бе мо­ло­дую гре­чан­ку, об­ла­чусь в бе­лые шта­ны, по ут­рам бу­ду про­пус­кать ста­кан­чик – сло­вом, жить бу­ду в свое удо­вольст­вие.

– А я бан­ки­ром ста­ну, – гово­рит Ма­лень­кий Ще­нок, – счи­тать у ме­ня по­лу­чает­ся луч­ше все­го.

– А я ге­не­ра­лом, – го­во­рит, что­бы что-то ска­зать, Пар­тев, – в Ар­цах пое­ду, по­том в Эфио­пию.

– Я биз­нес­ме­ном ста­ну, – от­ре­зает Саг, вмиг от­ка­зав­шись от блестя­щей карье­ры са­ти­ри­ка.

– А я ста­ну учи­тель­ни­цей анг­лийс­ко­го, – в раз­го­вор нео­жи­дан­но вме­ши­вает­ся са­мая бой­кая де­воч­ка в клас­се, Гая­ноч­ка, ко­то­рая из-за своей фа­ми­лии Пан­дунц хо­тя и проч­но про­пи­са­лась на пос­лед­ней строч­ке в класс­ном жур­на­ле, но за­то болт­ли­востью и звон­ким сме­хом всег­да бы­ла пер­вой в клас­се, за что учи­те­ля и проз­ва­ли ее со­ро­кой-ба­ла­бол­кой. – Ес­ли не бу­дет учи­те­лей анг­лийс­ко­го, мы вы­нуж­де­ны бу­дем учить курдс­кий и по­ти­хонь­ку ска­тим­ся на­зад, в тем­ное прош­лое.

Как ви­ди­те, бы­ло­го на­ше­го за­до­ра нет и в по­ми­не, нет той су­мас­шед­шей меч­ты, что уно­си­ла нас на своих крыльях за пре­де­лы че­ло­ве­чес­ко­го вооб­ра­же­ния, – ви­ди­мо, они оста­лись под руи­на­ми ве­ли­кой стра­ны, как и зна­ко­вое место на­ших встреч – ра­зо­рен­ная нын­че ко­тель­ная. Ли­шен­ные на­цио­наль­ной по­вест­ки, чле­ны ко­ман­ды ста­ли обыч­ны­ми ре­бя­та­ми, оза­бо­чен­ны­ми мел­ки­ми пов­сед­нев­ны­ми воп­ро­са­ми, обез­ли­чи­лись, ут­ра­тив объе­ди­няв­шие нас це­ли и меч­ты. Ну что ж, ви­ди­мо, нуж­но вре­мя, что­бы пе­реос­мыс­лить прош­лое и най­ти се­бя преж­них.

А что де­лать мне? На­вер­ное, ста­ну дип­ло­ма­том. Ведь мои меч­ты прости­рают­ся очень да­ле­ко. Пра­ва Гая­ноч­ка, на­ше спа­се­ние в анг­лийс­ком язы­ке. Се­год­ня я пой­ду поп­ро­щаюсь с мис­сис Ога­нян, на­шей нес­рав­нен­ной анг­ли­чан­кой.

– Мис­сис Ога­нян, возь­ми­те на па­мять мою детс­кую Биб­лию. Я поста­раюсь ис­поль­зо­вать каж­дое сло­во, что мы учи­ли у вас.

Я по­че­му-то кла­ду ей на стол Биб­лию Пауэр­са и коль­цо Ошинс­ко­го и расс­ка­зы­ваю исто­рии этих ре­лик­вий.

– Анг­лийс­кий мне очень по­мо­жет, я же со­би­раюсь ко­ле­сить по све­ту: хо­чу ра­зыс­кать од­но­го ис­панс­ко­го пол­ков­ни­ка – на­до ска­зать ему кое-что очень важ­ное. Еще хо­чу най­ти родст­вен­ни­ков пи­ло­та-раз­вед­чи­ка Пауэр­са и от­дать им Биб­лию – им она боль­ше нуж­на. Очень хо­чу най­ти не­весту Ошинс­ко­го и на­деть ей на па­лец коль­цо. Исто­рия этих ве­щей гне­тет ме­ня, мне на­до как мож­но рань­ше ос­во­бо­дить­ся от них. И по­ка не вы­пол­ню это­го, я не смо­гу сдви­нуть­ся с той точ­ки, на ко­то­рой оста­но­ви­лась яр­кая биог­ра­фия мое­го де­да Ис­ро, уто­мив­ше­го­ся на дол­гом и тер­нистом жиз­нен­ном пу­ти.

– Я по­мо­гу те­бе най­ти их. А даль­ше? Что бу­дешь де­лать пос­ле это­го? – сквозь сле­зы спра­ши­вает нес­ги­бае­мая мис­сис Ога­нян.

– По­том пое­ду в Анг­лию – ис­кать На­ре, де­воч­ку не то с го­лу­бы­ми, не то с зе­ле­ны­ми гла­за­ми.

 

– Отк­рою те­бе сек­рет: в Анг­лии нет женс­ких мо­насты­рей, – вздер­нув бровь над дуж­кой оч­ков, мно­гоз­на­чи­тель­но улы­бает­ся мис­сис Ога­нян.

?>