МАТЕРЩИННИК

Перевел Нельсон Алек­санян 

 

Дя­дю ­Да­ние­ла, от­ца мое­го дру­га, од­но­сель­ча­не и друзья, а так­же друзья его сы­но­вей зо­вут просто Да­ник. А зна­ме­нит он свои­ми нео­бык­но­вен­но раз­но­об­раз­ны­ми, стран­ны­ми, те­ша­щи­ми серд­це и уязв­ляю­щи­ми ду­шу ру­га­тельст­ва­ми.

Гля­дя ­на его фи­гу­ру, буд­то гру­бо вы­те­сан­ную из ко­ря­ги, на ред­кие лох­мы слов­но ни­ког­да не ви­дев­ших рас­чес­ки во­лос, за­ви­туш­ка­ми тор­ча­щие на лы­сею­щей ма­куш­ке, на се­ро-зе­ле­ные гла­за, на из­ре­зан­ное мор­щи­на­ми пол­ное ли­цо, ко­то­рое, да­же чисто ­выб­ри­тое, ка­за­лось за­рос­шим ще­ти­ной, – гля­дя на не­го, не­воль­но при­хо­ди­ло в го­ло­ву, что они – он и его ру­га­тельст­ва – слов­но рож­де­ны от той же ­ма­те­ри и то­го же от­ца.

Да­же ус­лы­шав­ший их в пер­вый раз не ис­пы­ты­вает чувст­ва не­лов­кости пе­ред ок­ру­жаю­щи­ми, ибо са­мо ок­ру­жаю­щее дает пи­щу для все но­вых вы­ра­же­ний Да­ни­ка.

Да­ник не стес­няет­ся да­же своей до­че­ри-сту­дент­ки, не го­во­ря уже о же­не Се­де и уж тем­ бо­лее о под­ру­гах до­че­ри – толстень­кой ­Мар­иам, то­щей Си­руш, ко­ро­тыш­ки Эл­лы и ­дыл­ды Лу­сик.

У ­Да­ни­ка име­лись ­на­го­то­ве все­воз­мож­ные ру­га­тельст­ва ка­са­тель­но лю­бых че­ло­ве­чес­ких про­пор­ций, а так­же са­мих частей те­ла. Я уже упо­ми­нал вы­ше и пов­то­рю еще ­раз, что ник­то, од­на­ко, не чувст­во­вал не­лов­кости от его ­ма­та, хо­тя прек­рас­но осоз­на­вал всю его ан­тиэсте­тич­ность, бесс­тыд­ность и ни­как не соот­вет­ствую­щую де­ли­кат­но­му ду­ху ­на­ших дней отк­ро­вен­ность.

Как-то ­раз я, раз­ва­лив­шись на своем ди­ва­не, по­ду­мал про себя: а да­вай-ка я ­мыс­лен­но пе­ре­не­сусь в се­ло ­Да­ни­ка, посту­чусь в тя­же­лую дверь его куз­ни и с­ка­жу: доб­рое ут­ро! Ин­те­рес­но, как он встре­тит ме­ня, что с­ка­жет и ­как при­мет свое­го слав­но­го “млад­ше­го б­рат­ца”.

Не ус­пе­ла дверь ­да­же скрип­нуть, как я ус­лы­шал (мыс­лен­но, ко­неч­но) разд­ра­жен­ное:

– Х­ва­тит скрестись, ту­дыть в ­ка­чель че­реп твоей ма­те­ри!..

– Д­об­рое ут­ро, – с­ка­зал я, по-­маль­чи­шес­ки улы­баясь.

– А мать ва­шу хоть с ут­ра до ­са­мо­го ве­че­ра! – был от­вет.

Даль­ше я уже не про­дол­жаю, ибо не­лов­ко пи­сать то, что ­да­же вслух не каж­дый вы­го­во­рит.

Да­ник про­тя­нул свою чер­ную от са­жи, за­ка­лен­ную ог­нем, про­ка­лен­ную же­ле­зом, про­пи­тав­шую­ся мас­ла­ми ру­ку, обх­ва­тил мою кисть и с­жал.

Он­ был кря­жист и гру­бо вы­те­сан при­ро­дой – я ­об этом пи­сал уже, – поэ­то­му представь­те свои ­паль­цы в ще­ли пня, из ко­то­рой выш­иб­ли клин…

­Так или и­на­че, это – свое­го ро­да иг­ра-ис­пы­та­ние, поэ­то­му я не крив­люсь от­ бо­ли: знаю – сей­час вы­пустит мою ру­ку.

– Где ты про­па­дал, сучье от­родье (это его са­мое лас­ко­вое вы­ра­же­ние)? Как там мой ­сын, мать его… по­че­му не приез­жает? А впро­чем, и хрен с ним – ­как приез­жает, так весь день в ­кар­ты ре­жет­ся… ­Ты, на­вер­ное, го­ло­ден? Толь­ко не го­во­ри, что нет, а то я ва­шу… ­на­ту­ру знаю!

Мы с ним на­да­ви­ли на тя­же­лую дверь куз­ни и по­ бе­тон­ным сту­пе­ням, вы­ще­рблен­ным дож­дя­ми и мытьем, под­ня­лись ­на ве­ран­ду.

– Эй, Се­да, так твою… пог­ля­ди-ка, кто явил­ся! Ну-­ка быст­ро сго­товь что-ни­будь!

Мать дру­га с ­лас­ко­вой улыб­кой про­тя­ну­ла мне мок­рую от веч­ной стир­ки ру­ку. Ког­да мы вош­ли в гости­ную, Да­ник как мог веж­ли­во ска­зал:

– Этот год­ был за­суш­ли­вым, да и­ бо­лезнь ка­кая-то… от­ку­да-то ­наш­ла на моих… пчел, всех их унес­ла в…

Я знал о его прист­растии к пче­ло­водст­ву, но то, ка­ки­ми сло­ва­ми он ­об­ло­жил бед­ных пчел, не­воль­но ­выз­ва­ло у ме­ня смех.

– ­Да­ник джан (мы всег­да на­зы­ва­ли его ­так), а пчел-то ты за что ­так?

– По­то­му что­ будь они нор­маль­ны­ми, раз­ве пе­ре­дох­ли­ бы? Хо­тя ­ты прав, эти­ бесс­ло­вес­ные тва­ри не ви­но­ва­ты, просто ­как уви­жу свои опустев­шие ульи, так серд­це кровью об­ли­вает­ся… Уж ­та­кой мне крест вы­пал, чтоб его!.. – Тут он от ду­ши ­об­ло­жил неиз­вест­ную мне пче­ли­ную­ бо­лезнь, по­том с улыб­кой мах­нул ру­кой: – А-а, в се­ле этом… то­же не жизнь: свер­ху солн­це… ­жа­рит, сбо­ку… же­на, сза­ди… ­на­чальст­во, а из го­ро­да де­ти.

В од­ном толь­ко этом пос­лед­нем пред­ло­же­нии я пос­та­вил че­ты­ре мно­го­то­чия, и все че­ты­ре – отк­ро­вен­ней­ший мат, до­шед­ший до нас еще с язы­чес­ких вре­мен. Толь­ко вду­мав­шись как сле­дует, на­чи­наешь по­ни­мать, до ­ка­кой сте­пе­ни древ­ни на­ши ар­мянс­кие ру­га­тельст­ва-прок­ля­тия: выс­ко­чив из уст еще п­ра­ро­ди­те­ля Ай­ка, они ­за мно­гие ве­ка бы­ли про­сея­ны, отш­ли­фо­ва­ны, по­зо­ло­че­ны, про­пу­ще­ны че­рез це­лую ку­чу фильт­ров – я­зы­чес­ких, христианс­ких, атеисти­чес­ких, эсте­ти­чес­ких – и впи­та­ли сам свет ­на­шей жиз­ни. И ­раз­ве не поль­зует­ся им ­каж­дый: лю­ди же, умеем сер­дить­ся, умеем му­чить­ся, умеем от­чаян­но лю­бить, вот толь­ко по-людс­ки жить не умеем…

Тут я вспом­нил толсто­го, очень толсто­го на­ше­го пре­по­да­ва­те­ля фольк­ло­ра, ко­то­рый с ко­шачьей улыб­кой, яко­бы че­рез си­лу, сму­щаясь, со­ве­то­вал нам: иди­те в се­ла, со­би­рай­те ру­га­тельст­ва ста­ри­ков – вот они, истин­ное­ бо­гатст­во на­ше­го язы­ка, но­ся­щего на се­бе пе­чать всей­ биог­ра­фии на­ро­да! Мы слы­ша­ли, что и Ча­ренц нис­коль­ко не чу­рал­ся ма­та и всерьез ин­те­ре­со­вал­ся ар­мян­ски­ми ру­га­тельст­ва­ми, да­же за­пи­сы­вал их в блок­нот. Так оно­ бы­ло на са­мом де­ле или ина­че, мо­гут с­ка­зать толь­ко хо­ро­шо знав­шие его, а са­ми мы не с­лы­ша­ли. С тех са­мых пор я с не­ким науч­ным лю­бо­пытст­вом а­на­ли­зи­ро­вал вся­кие не­потр­еб­ные сло­ва и ­рас­сор­ти­ро­вы­вал про с­ебя – эти вот: «чтоб солн­це твое по­гас­ло», «све­та бе­ло­го не взви­дет­ь», «чтоб солн­це т­ебе гла­за выел­о», «чтоб ты расс­ве­та не уви­де­л» и мно­гие пок­реп­че, в ко­то­рых солн­це или свет неп­ре­мен­но до­пол­няют­ся не­ким не­хо­ро­шим сло­вом, – приш­ли с я­зы­чес­ких вре­мен, а вот эти: «креста на те­бе нет», «елей­ная мор­да», «в­ бо­га ду­шу ­мат­ь», «нех­ристь по­га­на­я» – по­рож­де­ние христианс­ко­го пе­рио­да. Ну­ а ру­га­тельст­ва пост­христианс­ких вре­мен в на­шем крат­ком расс­ка­зе и пе­ре­чис­лять не­че­го – мы все их и ­так прек­рас­но знаем!

Так я про­ник в ­науч­ные глу­би­ны ру­га­тельств и с­тал да­же вы­чле­нять про­фес­сио­наль­ный и ре­мес­лен­но-­масте­ро­вой мат: каж­дая из ­наук и про­фес­сий по­рож­да­ла це­лую че­ре­ду при­су­щих толь­ко ей «спе­ци­фи­чес­ких не­пе­чат­ных вы­ра­же­ни­й».

Но­ бы­вают и ­та­кие не­пот­реб­ные вы­ра­же­ния, ко­то­рые не имеют ни­ка­ко­го от­но­ше­ния ни к ве­ре, ни к про­фес­сии. По­рой да­же бесс­мыс­лен­ные, они рож­дают­ся произ­воль­но – хлест­кие и об­жи­гаю­щие. Та­кие ру­га­тельст­ва боль­ше уязв­ляют ду­шу и­ бьют, как в ми­шень, в ­са­мую се­ред­ку чувст­ви­тель­но­го че­ло­ве­чес­ко­го серд­ца.

Ска­зал «ми­шень» и вспом­нил: а сколь­ко вся­ких ру­га­тельств-прок­ля­тий свя­за­но с вой­ной, по­рож­дено вой­ной, об­ра­щено к воя­кам и пол­ко­вод­цам! Са­мое пос­лед­нее из них ­мы все з­наем, да­же не пре­ми­ну­ли озвучить в ки­но: «Гит­лер, я твою мать!..»

Да­ник, ра­зу­меет­ся, ни­че­го это­го не ве­дал и, уж ко­неч­но, ниг­де не учил­ся тон­костям ру­га­тель­ной нау­ки: он­ был са­мым обыч­ным просто­на­род­ным че­ло­ве­ком, но с врож­ден­ной спос­об­ностью к ру­га­ни, и имен­но поэ­то­му, на­вер­ное, ник­то ­на не­го не оби­жал­ся. Все з­на­ли, что и по­ку­сы­вает-то он лю­бя, что весь лад и ск­лад не­лег­кой жиз­ни по­буж­дал его пло­дить и ­вы­пус­кать этих­ беск­ры­лых «пти­чек», хоть и не­вы­но­си­мых для у­ха, но в ка­кой-то сте­пе­ни прием­ле­мых для серд­ца.

И се­год­ня, ког­да я ­мыс­лен­но по­бы­вал в гостях у дя­ди Да­ни­ка, вновь уви­дел въев­шие­ся в его мор­щи­ны ко­поть и ока­ли­ну, кру­пи­цы ко­то­рых сы­па­лись на мед и мас­ло, на ква­ше­ную ка­пусту и вкру­тую сва­рен­ные яй­ца, на во­ду и вод­ку, – се­год­ня я в оче­ред­ной ­раз убе­дил­ся, что ­каж­дое его сло­во бы­ло от зем­ли и из ме­тал­ла. Поэ­то­му я мыс­лен­но стук­нул своей стоп­кой о его жду­щую в силь­ных паль­цах стоп­ку и вы­пил до д­на за его здо­ровье.

Из по­луть­мы куз­ни до­но­си­лись лязг и гро­хот, стон и звон не­скон­чае­мо­го пое­дин­ка мо­ло­та и ­на­ко­валь­ни, а сквозь них уши мои улав­ли­ва­ли лег­кое ­как об­лач­ко и тя­же­лое слов­но ту­ча «я твою мать, я и от­ца твое­го!..» И­ бы­ло, бы­ло в этих сло­вах неч­то лас­ко­во-смеш­ли­вое, вып­лав­лен­ное из все­го су­ще­го…

  

 

СЛЕ­ЗЫ И СМЕХ МА­НО

  

Перевела Ирина Маркарян 

 

Ма­но, Ма­ник чем стар­ше, тем боль­ше де­ла­лась по­хо­жей на ре­бен­ка. Ее ши­ро­ко рас­пах­ну­тые зе­ле­но­ва­то-го­лу­бые гла­за до­бав­ля­ли ве­селья все­му, на что смот­ре­ли: и ве­щам, и при­ро­де. Коп­на каш­та­но­вых во­лос, то неб­реж­но встре­пан­ная, то за­ви­тая, об­рам­ля­ла ли­цо, от­те­няя его бе­лиз­ну и детс­кость. Бед­ра у Ма­но по-де­вичьи уз­ки, а грудь, при ее не­боль­шом росте, раз­ви­та сверх ме­ры. По­ло­ви­на те­ла де­вичья, дру­гая – ну, как ска­за­но. Ма­но бы­ло уже со­рок пять, но ее воз­раст вы­да­ва­ла толь­ко из­лиш­няя чувст­ви­тель­ность да еще двое сы­но­вей, ко­то­рые слу­жи­ли в ар­мии. Они бы­ли ее гор­достью и источ­ни­ком еже­час­ных вол­не­ний. Му­жа – юве­ли­ра-среб­ро­де­ла, масте­ра с мно­го­лет­ней сла­вой, ко­то­ро­го лас­ко­во на­зы­ва­ла Ха­чу­лик, Ма­но то­же пы­та­лась приоб­щить к тяж­ко­му бре­ме­ни своих за­бот, на что Ха­чик го­во­рил:

– А ка­ко­во бы­ло моей ма­те­ри? Я во Вла­ди­восто­ке слу­жил, Ва­чик (млад­ший брат) – в Сверд­ловс­ке.

Ма­но еще ши­ре рас­па­хи­ва­ла гла­за и, на­дув гу­бы, па­ри­­ро­ва­ла:

– У вас еще тре­тий брат был, до­ма си­дел!

Ма­но, ко­неч­но, пра­ва, и с этим Ха­чик был сог­ла­сен. Да и что тут ска­жешь: жен­щи­на, вол­нует­ся… И он спус­кал­ся во двор играть в белот. А Ма­но в луч­шем слу­чае са­ди­лась смот­реть те­ле­ви­зор, а в худ­шем зво­ни­ла ко­му-ни­будь из своих нем­но­го­чис­лен­ных родст­вен­ни­ков (каж­дый день обз­ва­ни­ва­ла всех по оче­ре­ди) и спра­ши­ва­ла, как де­ла. И родст­вен­ник сооб­щал ей од­ну за дру­гой все свои тя­го­ты и тре­во­ги, в осо­бен­ности – сест­ра Ма­но, у ко­то­рой муж остал­ся без ра­бо­ты, а не­дав­но по­пал в тюрь­му из-за пустяч­ной кра­жи: ста­щил па­ру окон­ных сте­кол из раз­ва­лив­ше­го­ся уч­реж­де­ния. Прав­да, в де­ле он был не один, но не вы­да­вать же осталь­ных. К то­му же те обе­ща­ли по­мо­гать семье. Да и ру­ко­водст­во уч­реж­де­ния не слиш­ком пе­ре­жи­ва­ло: чем ско­рее зда­ние раз­ва­лит­ся, тем быст­рее по­де­ше­веет, а на но­су при­ва­ти­за­ция-прих­ва­ти­за­ция… По край­ней ме­ре, так ду­мал муж сест­ры Ма­но. Сест­ра не пла­ка­ла, толь­ко расс­ка­зы­ва­ла с грустью, что Ар­сен (муж) в тюрь­ме поэ­том за­де­лал­ся – под ви­дом тю­рем­ных пос­ла­ний (кси­вы) пи­шет ей ро­ман­ти­чес­кие пись­ма, в ко­то­рых при­знает­ся в люб­ви и клят­вен­но обе­щает боль­ше не во­ро­вать.

У них две доч­ки, и Ма­но, при­жи­мая к уху те­ле­фон­ную труб­ку, ти­хо пла­ка­ла и гром­ко ру­га­ла зя­тя:

– Ар­сен, будь ты триж­ды не­ла­ден, не по­ду­мал, что обе де­воч­ки в шко­лу хо­дят? Что же они но­сить бу­дут, на что жить?

Сест­ра уте­ша­ла Ма­но:

– Ни­че­го, всё ула­дит­ся. Судья обе­щал по­мочь: смек­нул, что ад­ми­нист­ра­ция по­та­ка­ла во­ровст­ву, на­деет­ся сод­рать с них день­жат. С нас-то что возь­мешь! Знает, что мы в об­ще­жи­тии жи­вем.

Ма­но спра­ши­ва­ла о до­че­рях Ка­ри­не (сест­ры), пред­ла­га­ла на не­дель­ку взять стар­шую к се­бе. Меж­ду де­лом тай­ком от му­жа под­ки­ды­ва­ла им па­ру руб­лей – ну, то есть дра­мов, – по­мо­га­ла как мог­ла, но и про се­бя, и вслух сест­ру осуж­да­ла:

– И что ты в нем наш­ла, в этом пле­ши­вом неу­дач­ни­ке! А ведь ка­кая дев­чон­ка бы­ла, ка­кие же­ни­хи к те­бе сва­та­лись!

– Да лад­но, сест­рен­ка, это жизнь, – го­во­ри­ла Ка­ри­не и от­прав­ля­лась в про­ку­ра­ту­ру.

И всё-то ей ни­по­чем, од­на за­бо­та – ее Ар­сен.

Ма­но зво­ни­ла в дом бра­та, выс­лу­ши­ва­ла нуд­ные се­то­ва­ния не­вест­ки и, как спо­соб выр­вать­ся из этой бесп­рос­вет­ности, на­би­ра­ла но­мер тет­ки – сест­ры ма­те­ри. Вот тет­ка – та всег­да улы­ба­лась, услы­шав ее го­лос, и раз­го­вор уст­рем­лял­ся в прият­ное рус­ло – до тех пор, по­ка Ма­но не упо­ми­на­ла име­ни Ка­ри­не.

Тет­ка впа­да­ла в ярость:

– Са­ма вы­би­ра­ла, пус­кай тер­пит!

Но ни жесто­кой, ни черст­вой жен­щи­ной она не бы­ла – пи­са­ла детс­кую про­зу и взрос­лые сти­хи, ре­дак­ти­ро­ва­ла детс­кий жур­нал и из своих и муж­ни­ных до­хо­дов вык­раи­ва­ла до­лю для семьи Ка­ри­не. От­да­ва­ла ей свои куп­лен­ные втри­до­ро­га и ни ра­зу не на­де­ван­ные платья. Од­ним сло­вом, без под­держ­ки не остав­ля­ла.

Брат Ма­но ра­бо­тал в га­зет­ном киос­ке, на се­бя за­ра­ба­ты­вал и сест­ре (Ка­ри­не) по ме­ре сил по­мо­гал.

Тет­кой с ма­те­ринс­кой сто­ро­ны Ма­но гор­ди­лась, а вот сест­ра­ми от­ца бы­ла очень не­до­воль­на.

– Настоя­щие ва­не­ци*, – го­во­ри­ла она. Од­на­ко и их вни­ма­нием не об­хо­ди­ла.

Из те­ле­пе­ре­дач, осо­бен­но с ле­чеб­ным ук­ло­ном, Ма­но на­би­ра­лась ме­ди­цинс­ких зна­ний и часто де­ли­лась со­ве­та­ми с родст­вен­ни­ка­ми и со­се­дя­ми: ко­му-то по­мо­га­ло, ко­му-то нет, но и в том и в дру­гом слу­чае лю­ди зво­ни­ли опять или при­хо­ди­ли спра­ши­вать со­ве­та.

Еже­год­но, на­чи­ная с пер­во­го ян­ва­ря, Ма­но бра­ла на во­ору­же­ние но­вое це­ли­тель­ное средст­во. Чес­нок был пер­вым ле­карст­вом, ко­то­рое це­лый год спа­са­ло (ли­бо не спа­са­ло) боль­ных. Ма­но го­во­ри­ла уве­рен­но и ка­те­го­рич­но:

– На­ни­зы­ваешь доль­ки чес­но­ка на нит­ку и но­сишь на шее, как бу­сы, и ни­ка­кой грипп, ни­ка­кой ка­шель, ни­ка­кая пнев­мо­ния те­бя не возь­мет.

И ко­неч­но, сест­ра, не­вест­ка, Ха­чик, со­се­ди и зна­ко­мые из близ­ко­го ок­ру­же­ния, об­ве­шан­ные чес­но­ком, му­жест­вен­но бо­ро­лись с не­ду­га­ми.

Ха­чик ре­цепт же­ны при­нял в шты­ки, но Ма­но бы­ла б не Ма­но, ес­ли бы не сло­ми­ла уп­рямст­во му­жа: сил­ком заста­ви­ла но­сить чес­ноч­ную низ­ку и, ес­ли за­ме­ча­ла, что он ее снял, по­вя­зы­ва­ла сно­ва. Толь­ко ле­том не­на­дол­го поз­во­ли­ла снять “о­же­релье”.

В тот год Ха­чик ни ра­зу не за­бо­лел. А го­дом рань­ше у не­го бы­ло силь­ное вос­па­ле­ние лег­ких.

Пер­во­го ян­ва­ря сле­дую­ще­го го­да Ма­но пе­реш­ла на редь­ко­те­ра­пию. Она про­пус­ка­ла редь­ку че­рез мя­со­руб­ку, кла­ла в спе­циаль­но для это­го сши­тый ме­шо­чек и ве­ша­ла му­жу на грудь. В тот год Ха­чик толь­ко раз под­це­пил грипп, при­чем по вре­ме­ни это один в один сов­па­да­ло с дня­ми, ког­да он не на­де­вал ме­шо­чек.

В глу­би­не ду­ши Ха­чик ста­рал­ся убе­дить се­бя, что це­ли­тельст­во Ма­но не та­кой уж и об­ман, но всё же счи­тал это зна­харст­вом – и не бо­лее.

 Идею редь­ко­те­ра­пии подх­ва­ти­ли жиль­цы все­го зда­ния, по­том нес­коль­ких зда­ний по со­седст­ву, и имя Ма­но ви­та­ло над квар­та­лом, слов­но доб­рый ан­гел. Со­се­ди не сму­щаясь при­хо­ди­ли к ней поп­ро­сить взай­мы де­нег, чер­но­го пер­ца или кар­то­фе­ля, одол­жить на вре­мя дурш­лаг или гра­дус­ник.

Ког­да про­си­ли гра­дус­ник, Ма­но по­сы­ла­ла и редь­ку, го­во­ря:

– Са­ми прок­ру­ти­те че­рез мя­со­руб­ку. Че­рез ка­са­ние ва­ших рук по­дейст­вует быст­рее…

Ма­но ви­де­ла, что мно­гие из ее со­се­дей жи­вут пло­хо. К при­ме­ру, доч­ка По­го­са, го­во­рят, за ты­ся­чу дра­мов на всё го­то­ва. А ведь ка­кая кра­са­ви­ца, чер­тов­ка! Рост – что на­до, го­лу­бые гла­за, свет­лые во­ло­сы… Из ка­ких же­ни­хов мог­ла вы­би­рать! Не за­хо­те­ла ждать, те­перь вот на семью за­ра­ба­ты­вает. “Будь он прок­лят, та­кой хлеб, – ду­ма­ла Ма­но. – Как хо­ро­шо, что у ме­ня нет до­че­ри”. И ро­ня­ла сле­зы, вспо­ми­ная сы­но­вей. “Как там мой Айк? Ар­ман уже год отс­лу­жил, ему лег­че, при­но­ро­вил­ся…”

Ар­ман иног­да уди­рал из части до­мой, но ма­те­ри не го­во­рил, что сбе­жал: отп­ра­ви­ла бы на­зад или бесп­ре­рыв­но пла­ка­ла.

Ког­да в де­вя­носто третьем рубль сме­нил­ся дра­мом, у них с Ха­чи­ком боль­ших де­нег не бы­ло, они свои быст­ро об­ме­ня­ли. Ей бы ра­до­вать­ся, од­на­ко Ма­но не мог­ла не по­ду­мать о лю­дях, ко­то­рые на­хо­дят­ся в аэ­ро­пор­ту или на же­лез­но­до­рож­ном вок­за­ле, за гра­ни­цей, в уголь­ных шах­тах и в дру­гих труд­но­доступ­ных местах и не су­меют вов­ре­мя об­ме­нять на­лич­ность. И пла­ка­ла:

– Вдруг они не ус­пеют прев­ра­тить свои мил­лио­ны в дра­мы?

Ха­чик сер­дил­ся:

– Слу­шай, нам что, своих за­бот ма­ло?

– Те­бе лег­ко го­во­рить, – сквозь сле­зы уко­ря­ла его Ма­но, – ты бес­чувст­вен­ный, ду­ши у те­бя нет. И как это я за те­бя выш­ла!..

Настал но­вый год, и Ма­но пе­рек­лю­чи­лась на мо­че­те­ра­пию. Од­наж­ды прих­вор­нув­ший со­сед дя­дя Юра при­шел к ней за со­ве­том и, не ус­пе­ла Ма­но ему что-ли­бо объяс­нить, за­пер­ся в туа­ле­те.

Ма­но мол­нией мет­ну­лась к туа­ле­ту и ста­ла кри­чать ему че­рез дверь:

– Дя­дя Юра, по­го­ди, пе­ре­тер­пи!..

Од­на­ко де­ло уже бы­ло сде­ла­но, и дя­дю Юру, отк­рыв­ше­го дверь туа­ле­та, встре­ти­ло расст­роен­ное ли­цо хо­зяй­ки.

– Что слу­чи­лось, Ма­но джан? – удив­лен­но спро­сил он.

– Ва­ша мо­ча долж­на бы­ла стать для вас ис­це­ле­нием, – ска­за­ла Ма­но.

– Это как? – изу­мил­ся дя­дя Юра.

– Нуж­но бы­ло поп­ри­дер­жать ее па­ру дней, а по­том пить как ле­карст­во, – с наив­ной ве­рой в гла­зах объяс­ни­ла Ма­но.

Дя­дя Юра да­же при­сесть не за­хо­тел – вих­рем вы­ле­тел за дверь.

Ха­чик, яс­ное де­ло, пы­тал­ся уре­зо­нить же­ну:

– Слу­шай, ты бы хоть спер­ва под­го­тав­ли­ва­ла клиен­та, а уж по­том го­во­ри­ла.

– Не ус­пе­ла, – крот­ко оп­рав­ды­ва­лась Ма­но.

В тот год не­ду­ги осо­бен­но часто по­се­ща­ли близ­ких и со­се­дей Ма­но и на­дол­го ук­ла­ды­ва­ли их в постель, по­то­му что те про­ти­ви­лись и не сле­до­ва­ли со­ве­там Ма­но.

– Что по­де­лаешь, пусть бо­леют, – ра­зо­ча­ро­ван­но взды­ха­ла неп­риз­нан­ная вра­че­ва­тель­ни­ца.

Сколь бесс­лав­ным был для Ма­но этот год, настоль­ко же удач­ным вы­дал­ся сле­дую­щий. Ма­цу­но­те­ра­пия – вот ме­тод, ко­то­рый ни у ко­го не выз­вал воз­ра­же­ний.

У со­се­да с ниж­не­го эта­жа скон­чал­ся отец. Фев­раль – ме­сяц хо­лод­ный. Не­ко­то­рым из при­шед­ших на па­ни­хи­ду ста­ло не­хо­ро­шо. Ма­но поп­ро­си­ла их под­нять­ся в ее квар­ти­ру. Они сог­ла­си­лись. Ма­но уса­ди­ла чет­ве­рых муж­чин вок­руг сто­ла, при­нес­ла нес­коль­ко ба­нок ма­цу­на и, за­черп­нув по­боль­ше своей ма­лень­кой ла­донью, по­пы­та­лась об­ма­зать им ли­цо са­мо­го стар­ше­го из “па­циен­тов”. Ста­ри­чок бы­ло зас­му­щал­ся.

– Ни­че­го, де­ду­ля, всё бу­дет хо­ро­шо, смое­те ма­цун – и всё прой­дет, – при­го­ва­ри­ва­ла Ма­но, про­дол­жая про­це­ду­ру. Ма­за­ла ста­ра­тель­но, от ду­ши, ли­цо у ста­рич­ка по­бе­ле­ло, и он сде­лал­ся по­хож на гип­со­вый бюст са­мо­го се­бя в мо­ло­дости. Од­ни гла­за тор­чат.

Остав­ших­ся троих по­бе­ли­ла то­же. Ко­неч­но же, у всех чет­ве­рых бы­ло по­вы­шен­ное дав­ле­ние – Ма­ник пред­ва­ри­тель­но из­ме­ри­ла. Чет­ве­ро муж­чин си­де­ли и та­ра­щи­лись друг на дру­га.

В соп­ро­вож­де­нии Ха­чи­ка в ком­на­ту во­шел пя­тый. У не­го то­же дав­ле­ние заш­ка­ли­ва­ло. У сто­ла места уже не бы­ло.

– Пой­дем в спаль­ню, – ре­ши­ла Ма­но.

Па­циент улег­ся на кро­вать, ма­цун мед­лен­но сте­кал с ли­ца ему на шею.

– Не дви­гай­тесь, – стро­го на­ка­за­ла Ма­но.

Ве­ле­но – зна­чит ве­ле­но.

Тут приш­ла ка­кая-то жен­щи­на.

– Где мой муж? – спра­ши­вает.

– Смот­ри­те, – го­во­рит Ма­но.

Жен­щи­на ни в од­ном из чет­ве­рых си­дя­щих му­жа не опо­зна­ла: одеж­да не та.

– Зна­чит, он в спаль­не, – ска­за­ла Ма­но.

Жен­щи­на вош­ла – заа­ха­ла-зао­ха­ла: муж ле­жит на кро­ва­ти весь бе­лый, ни дать ни взять при смер­ти.

– Это ма­цун, не пу­гай­тесь, – ска­за­ла Ма­но.

У всех пя­те­рых пос­ле про­це­ду­ры не­до­мо­га­ние как ру­кой сня­ло, дав­ле­ние приш­ло в нор­му.

Ха­чик вре­ме­на­ми вор­чал:

– Пус­кай хо­тя бы ма­цун са­ми при­но­сят.

– Нет! В чем тог­да смысл ле­че­ния? – воз­ра­жа­ла Ма­но.

Не­ма­лая часть их се­мей­но­го бюд­же­та ухо­ди­ла на по­куп­ку ма­цу­на. За­то сла­ва Ма­но взле­те­ла до не­бес, лю­ди кля­лись ее име­нем.

Стар­ший сын де­мо­би­ли­зо­вал­ся. Ка­кой пир они за­ка­ти­ли! На всё зда­ние. Ар­сен вы­шел из тюрь­мы. За­бот у Ма­но как буд­то поу­ба­ви­лось. Она стоя­ла на ве­ран­де на своем вось­мом эта­же и смот­ре­ла в ок­но. От­ту­да отк­ры­вал­ся вид на парк Юго-За­пад­но­го мас­си­ва и па­мят­ник Анд­ра­ни­ку (ко­то­рый Ма­но не нра­вил­ся: “На сер­вант по­хож”, – ду­ма­ла она про се­бя). По дво­ру про­шел со­сед дя­дя Гур­миш. Од­наж­ды она уви­де­ла Гур­ми­ша во сне – и в тот день Айк поз­во­нил до­мой из части. “Зна­чит, ви­деть дя­дю Гур­ми­ша к доб­ру”, – ре­ши­ла Ма­но и ок­лик­ну­ла:

– Дя­дя Гур­миш, дя­дя Гур­миш!

Гур­миш обер­нул­ся и пос­мот­рел на­верх. Ма­но мах­ну­ла ру­кой – дес­кать, ни­че­го, иди.

Гур­миш ушел, и в тот же день Айк поз­во­нил сно­ва.

Всё их зда­ние уже знает, что в день, ког­да Ма­но ви­дит Гур­ми­ша, Айк зво­нит до­мой. Кто-то ска­зал: да­вай­те поста­вим пе­ред зда­нием ста­тую Гур­ми­ша. Но Ма­но не сог­лас­на.

– Пусть дя­дя Гур­миш жи­вет дол­го, – го­во­рит она. И пла­чет, жа­лея Гур­ми­ша за то, что ру­ки у не­го всег­да чер­ные от са­жи, что у не­го та­кая труд­ная ра­бо­та (он на рын­ке по со­седст­ву про­дает зап­части для ма­шин), что его сын, бед­ня­га, уе­хал на за­ра­бот­ки в Рос­сию.

Для каж­до­го из со­се­дей у Ма­но най­дет­ся сле­за. Все об этом знают и мо­лят бо­га о ско­рей­шем возв­ра­ще­нии Ай­ка.

Ма­но хо­ро­шо знают и ува­жают во всех бли­жай­ших ма­га­зи­нах. И на рын­ке то­же. По­хо­ды Ма­но за по­куп­ка­ми просто пыт­ка для лю­дей. Ни один про­да­вец не в си­лах вы­нести детс­ки-про­си­тель­но­го вы­ра­же­ния ее глаз.

– Да ведь мы пе­ре­куп­щи­ки, ты де­шев­ле даешь, чем мы за то­вар от­да­ли… – го­во­рят они с моль­бой и не­ми­нуе­мо тер­пят убыт­ки.

Она возв­ра­щает­ся до­мой наг­ру­жен­ная ог­ром­ны­ми кор­зи­на­ми и па­ке­та­ми, за ко­то­ры­ми са­мой Ма­но с ее ма­лень­ким ростом не вид­но, од­ни гла­за выг­ля­ды­вают из-под гру­ды по­ку­пок.

Ха­чик и Ар­ман смот­рят свер­ху, с вось­мо­го эта­жа, и Ха­чик вор­чит:

– Опять, как му­ра­вей, тя­же­лей се­бя груз та­щит…

Ма­но (не всерьез) на­пус­кает­ся на му­жа (сы­на буд­то ря­дом и нет):

– Смот­ришь и да­же не по­ду­маешь спустить­ся по­мочь…

– Да кто же мог знать, что ты та­кая глу­пая, на­би­раешь столь­ко, что те­бе не под­нять, – улы­бает­ся Ха­чик.

– Ес­ли я тас­кать не бу­ду, что ты бу­дешь есть? – ог­ры­зает­ся Ма­но.

Но она по­ни­мает, что не долж­на наг­ру­жать му­жа сверх ме­ры: он це­лы­ми дня­ми ра­бо­тает, с хи­ми­чес­ки­ми ве­щест­ва­ми де­ло имеет – дай ему Бог здо­ровья. И ес­ли что-то из куп­лен­но­го на рын­ке муж не одоб­ряет, она от­но­сит то­вар об­рат­но и ме­няет.

На этот раз Ма­но при­во­лок­ла ку­ри­цу (речь о жи­вой пти­це). Жен­щи­на, про­да­вав­шая кур у вхо­да на рын­ок, приста­ла:

– Доч­ка, ку­пи. Зо­ло­то, а не ку­ри­ца, те­бе зо­ло­тые яич­ки нести бу­дет. Бе­ри, не по­жа­леешь.

Ма­но пог­ла­ди­ла ку­ри­цу по го­ло­ве и ку­пи­ла. За две ты­ся­чи дра­мов. По­ду­ма­ла: “Не­до­ро­го. Тем бо­лее не­суш­ка”…

Ма­но яви­лась до­мой с кор­зин­кой в од­ной ру­ке, дру­гой при­жи­мая к гру­ди пти­цу. Ха­чик раз­вор­чал­ся:

– Толь­ко кур нам и не хва­та­ло.

– Пе­тух у нас есть, те­перь и ку­ри­ца бу­дет, – съяз­ви­ла Ма­но.

До Но­во­го го­да еще двад­цать дней. “Пусть по­ка по­жи­вет, по­том за­ре­жем”, – ду­ма­ла Ма­но. Опять же яй­ца не по­ме­шают.

По­ка Ма­но ва­ри­ла борщ, ку­ри­ца снес­ла яич­ко. Чу­до, а не яич­ко – боль­шое, круг­лое, теп­лень­кое! Ма­но уви­де­ла, зас­мея­лась от ра­дости:

– Ха­чик, ку­ри­ца яй­цо снес­ла.

Ха­чик то­же об­ра­до­вал­ся.

Ма­но поста­ви­ла пе­ред ней блю­деч­ко с пше­ном. Ку­роч­ка жад­но наб­ро­си­лась на пше­но, толь­ко и слыш­но, как бой­ко сту­чит клю­ви­ком.

– Ты моя ум­ни­ца! – пох­ва­ли­ла Ма­но. – И во­дич­ки по­пей.

Ку­роч­ка вски­ну­ла го­ло­ву – и во­да бы­ла вы­пи­та до кап­ли.

Ма­но со­чи­ни­ла пе­сен­ку:

 

Ку­роч­ка-птич­ка,

Пок­люй пше­нич­ку,

По­пей во­дич­ку,

Сне­си нам яич­ко.

 

Каж­дый день по яич­ку. Со­се­ди за­хо­дят, при­но­сят кто ка­пуст­ный лист, кто горст­ку зер­на. Ма­но иног­да дает им све­жее яй­цо.

Со­седс­кие де­ти при­хо­дят поиг­рать с Цы­поч­кой (так ее наз­ва­ла Ма­но). Ма­но всег­да иг­ра­ла вместе с ни­ми – и в “дом-дом”, и в ка­муш­ки, и в прят­ки. Те­перь они иг­рают в “цы­пу-цы­пу”.

Цы­поч­ка – ра­дость все­го зда­ния. Гор­до рас­ха­жи­вает, гром­ко ку­дах­чет и щед­ро исп­раж­няет­ся. Ха­чик, ко­то­рый ра­бо­тает со своим се­реб­ром на ве­ран­де, всё вре­мя на­че­ку, об­хо­дит появ­ляю­щие­ся тут и там куч­ки по­ме­та, но сколь­ко ни осто­рож­ни­чай, всё же слу­чает­ся, ку­ри­ный “по­да­ро­чек” при­ли­пает к по­дош­ве и, по­пав в гости­ную, раз­ма­зы­вает­ся по ков­ру. Тог­да Ма­но под­ни­мает крик:

– Ты что, ос­леп? Весь дом по­ме­том пе­ре­пач­кал!

– Ни­че­го, не­дол­го оста­лось, – го­во­рит Ха­чик.

– Да? Ду­маешь, забьем Цы­поч­ку? Как же! Не ви­дать вам это­го как своих ушей. Я мою ку­роч­ку не за­ре­жу, – ре­ши­ла Ма­но.

Од­на­ко сколь­ко мож­но тер­петь? Не прев­ра­щать же дом в са­рай для удоб­ре­ний. Да и пах­нет уже…

Ха­чик ска­зал:

– Я ре­зать не ста­ну.

– Ка­кой же пе­тух ку­ри­цу ре­зать бу­дет! – под­де­ла му­жа Ма­но.

Со­сед Ваан во дво­ре свер­нул Цы­поч­ке шею. Ма­но не хо­те­ла смот­реть, на­ка­за­ла Ха­чи­ку:

– До­мой при­не­сешь ощи­пан­ную и без го­ло­вы. Ес­ли я уви­жу Цы­поч­ку мерт­вой – ум­ру.

Ког­да пот­ро­ши­ла ку­ри­ную туш­ку и вскры­ла же­лу­док – че­го там толь­ко не ока­за­лось: и ку­соч­ки стек­ла, и опил­ки. И жем­чу­жи­на! Ма­но ее вы­мы­ла, жем­чу­жи­на заб­лесте­ла, и Ма­но ска­за­ла:

– Гля­ди-ка, Ха­чик, у Цы­поч­ки в жи­во­те жем­чуг об­ра­зо­вал­ся!

– Ну да, еще ска­жи – брил­лиант. Жем­чу­жи­на от брас­ле­та, на пол упа­ла, она и скле­ва­ла, – объяс­нил Ха­чик.

На ра­бо­чем сто­ле у юве­ли­ра горст­ка­ми ле­жат дра­го­цен­ные и по­луд­ра­го­цен­ные кам­ни: аме­тист, лун­ный ка­мень, то­паз, гра­нат, сап­фир, би­рю­за, хри­зо­лит…

– Хо­ро­шо, что од­ну жем­чу­жи­ну скле­ва­ла, – уте­ша­ла се­бя Ма­но.

К цы­поч­ки­но­му мя­су она не прит­ро­ну­лась. При­шед­шим позд­ра­вить их с Но­вым го­дом скорб­но и с гор­достью го­во­ри­ла:

– Это Цы­поч­ка, на­ша Цы­поч­ка.

Гости то­же не ели, но один без­душ­ный та­ки на­шел­ся – умял по­ло­ви­ну ку­роч­ки. У Ма­но сле­зы высту­пи­ли на гла­зах.

И всё-та­ки счастье, что у них хо­ро­шие со­се­ди.

Од­наж­ды ле­том, ког­да еще оба сы­на бы­ли в ар­мии, Ха­чик и Ма­но в спаль­не лас­ка­ли друг дру­га. Вдруг в дверь посту­ча­ли, да с та­кой си­лой и настой­чи­востью, что Ма­но нас­пех на­ки­ну­ла маеч­ку и выс­ко­чи­ла в пе­ред­нюю.

– Кто там? – с тре­во­гой спро­си­ла она.

– Это я, Ал­ла, – с та­кой же тре­во­гой в го­ло­се отоз­ва­лась по­жи­лая со­сед­ка из квар­ти­ры че­рез стен­ку. – Что слу­чи­лось, ты ча­сом не за­бо­ле­ла, Ма­но джан?

– Нет, что ты, я в по­ряд­ке, – с об­лег­че­нием вы­дох­ну­ла Ма­но.

– Го­лос у те­бя как у боль­ной, я и по­ду­ма­ла, что это опять твой желч­ный пу­зырь, – ска­за­ла Ал­ла. – Лад­но, я пош­ла.

Так и не ура­зу­мев, по­че­му Ма­но ей не отк­ры­ла, со­сед­ка уш­ла к се­бе.

Ма­но зва­ла ее то тётей Ал­лой, то просто Ал­лой.

Нес­коль­ко дней спустя, ночью, ког­да Ха­чик и Ма­но опять лю­би­ли друг дру­га, в дверь кто-то посту­чал гром­ко и не­тер­­пе­ли­во.

Ма­но сно­ва вско­чи­ла и, по­луо­де­тая, по­бе­жа­ла в пе­ред­нюю.

– Кто там? – встре­во­жен­но спро­си­ла она.

– Это Ал­ла. Ма­но джан, муж те­бя бьет, что ли? – оза­бо­чен­но ос­ве­до­ми­лась со­сед­ка.

– Да нет, за­чем ему ме­ня бить? Спит он, – ска­за­ла Ма­но.

– Ме­ня раз­бу­ди­ли твои кри­ки. Я по­ду­ма­ла, Ха­чик на­пил­ся и ку­ла­ки рас­пус­кает.

– Нет, бед­ный Ха­чик спит дав­но. Те­бя, на­вер­ное, те­ле­ви­зор раз­бу­дил, – сов­ра­ла Ма­но.

Аш­хен с де­вя­то­го эта­жа, иду­щая в это са­мое вре­мя на­верх, ви­де­ла в ру­ках у Ал­лы шваб­ру.

Позд­нее Ал­ла расс­ка­зы­ва­ла Ма­но:

– Я шваб­ру взя­ла, что­бы Ха­чи­ку треп­ку за­дать, ду­ма­ла, он те­бя оби­жает.

У Ал­лы не­дав­но скон­чал­ся муж. Па­ру ме­ся­цев спустя пос­ле это­го раз­го­во­ра она про­да­ла свою квар­ти­ру и ку­пи­ла но­вую, че­рез че­ты­ре зда­ния от них.

Иног­да она зво­нит:

– Ну как, Ма­но джан, но­вые со­се­ди на бес­сон­ни­цу не жа­луют­ся?

Ма­но по­ни­мает, что Ал­ла сооб­ра­зи­ла, что к че­му. “Стыд­но-то как!” – ду­мает Ма­но и крас­неет.

В этом прок­ля­том зда­нии слиш­ком тон­кие сте­ны. А Ха­чик тот еще бесстыд­ник! Но се­реб­ря­ные крести­ки у не­го по­лу­чают­ся от­мен­но. Ма­но са­ма раз­во­зит их по ма­га­зи­нам. Этим и жи­вут.

А как вкус­но го­то­вит Ма­но! Гостей, ко­то­рые в ее до­ме не пе­ре­во­дят­ся, кор­мит ну просто на­силь­но. Застав­лять есть – это у нее в ро­ду. Ее мать, бла­гос­ло­ви Гос­подь ее ду­шу, бы­ла та­кая же. Гость дол­жен был съесть не столь­ко, сколь­ко смо­жет, а всё, что стоит на сто­ле. Ма­лень­кая руч­ка Ма­но за­пи­хи­ва­ла в рот гостя ку­соч­ки тор­та, мя­са и про­че­го.

– Ешь­те, что­бы не бо­леть, – го­во­ри­ла Ма­но.

В этом был ре­зон. Ху­дые бо­лее склон­ны к бо­лез­ням.

– Толстых ста­ло мень­ше, – сок­ру­ша­лась Ма­но. – А уж сколь­ко без­дом­ных, бесп­риют­ных бро­дит по ули­цам, по рын­ку…

Пос­ле своих рей­дов на ры­нок она не пла­ка­ла – за­ка­ты­ва­ла что-ни­будь в бан­ки: со­ленья, ва­ренья, ма­ри­на­ды, со­ки. Кла­до­вая го­то­ви­лась к зи­мов­ке.

Она смот­ре­ла на ря­ды ба­нок и ра­до­ва­лась. Вот бы дом был по­боль­ше! Осо­бен­но кла­до­вая.

Бли­зит­ся ян­варь. Ма­но го­то­вит­ся к но­во­год­ним празд­ни­кам. По­нем­но­гу при­ку­пает суд­жу­ка и бастур­мы, ман­да­ри­нов, кон­фет и цу­ка­тов, вы­пив­ку…

Ай­ку то­же на­до пос­лать, один зна­ко­мый как раз едет ту­да. Шам­ша­дин да­ле­ко, но Ма­но од­наж­ды ез­ди­ла по­ви­дать сы­на.

Бли­зят­ся пос­лед­ние ме­ся­цы его служ­бы.

Ма­но вспо­ми­нает: од­наж­ды в Гар­нийс­ком хра­ме она мо­ли­лась и осе­ня­ла се­бя крестом. Тет­ка (сест­ра ма­те­ри) ска­за­ла:

– Ма­но джан, это язы­чес­кий храм, не христианс­кий.

– А что, у языч­ни­ков бо­га нет? – спро­си­ла Ма­но.

– Есть, – от­ве­ти­ла тет­ка.

– Ка­кая ему раз­ни­ца, пусть он по­мо­жет Ай­ку, – зак­лю­чи­ла Ма­но. И вдруг уви­де­ла, что ка­кой-то ма­лыш на­пустил лу­жу ря­дом с жерт­вен­ни­ком. Ис­пу­га­лась, что мо­лит­ва не дой­дет.

– Это же детс­кая мо­ча, – улыб­ну­лась тет­ка.

– К то­му же ты ведь за­ни­ма­лась мо­че­те­ра­пией, – вста­вил Хачик.

– А ты мол­чи, – шик­ну­ла на не­го Ма­ник.

В тот день Ма­но ис­пу­га­лась еще, что Ха­чи­ка съе­дят мед­ве­ди.

В ущелье Ге­гар­да бы­ло тем­но. Муж тет­ки ска­зал:

– В семь ча­сов мед­ве­ди при­хо­дят к ре­ке по­пить во­дич­ки.

И Ма­но за­то­ро­пи­лась, не да­ла им спо­кой­но доесть хо­ро­вац*. Ве­ле­ла со­би­рать еду, ска­за­ла:

– До­ма съе­дим.

Ух­ва­тив Ха­чи­ка за ру­кав, тя­ну­ла его всю до­ро­гу из ущелья, по­ка не втолк­ну­ла в ма­ши­ну.

– Не хва­тает толь­ко, что­бы те­бя мед­ве­ди съе­ли, – улы­баясь, ска­за­ла она.

– Ты же в хра­ме за ме­ня мо­ли­лась, ни­че­го мне не сде­лает­ся, – ска­зал Ха­чик.

В са­мом де­ле, Ма­ник мо­ли­лась, и не толь­ко за Ха­чу­ли­ка, но за всех со­се­дей, родст­вен­ни­ков и за тех, кто слу­жит да­ле­ко.

Ма­но вспо­ми­нает и смеет­ся:

– Ха­чик, а пом­нишь, как те­бе кам­ни на го­ло­ву сы­па­лись?..

Не­да­ле­ко от во­рот хра­ма Ге­гард, вы­со­ко в ска­ле есть уг­луб­ле­ние, ту­да ки­дают мел­кие ка­меш­ки: ес­ли ка­ме­шек остает­ся в углуб­ле­нии – же­ла­ние ис­пол­нит­ся. Ма­но ки­да­ла кам­ни пок­руп­нее, и они па­да­ли об­рат­но – пря­мо на го­ло­ву Ха­чи­ка.

Как ма­ло вре­ме­ни остает­ся у Ма­но на то, что­бы ду­мать! Учи­лась она ни­че­го се­бе, неп­ло­хо. В теат­раль­ный не посту­пи­ла, по­том – еще и двад­ца­ти не бы­ло – за­муж выш­ла. И ко­нец уче­бе: де­ти, дом. Жи­ли по най­му, по­том Ха­чи­ку да­ли мастерс­кую-под­валь­чик, по­том они квар­ти­ру по­лу­чи­ли. Вось­мой этаж. Вы­со­ко, ко­неч­но, од­но хо­ро­шо: Ма­но стоит на ве­ран­де, смот­рит из ок­на и знает – она по­хо­жа на ра­дуж­ную пти­цу (так го­во­рит муж тет­ки, ко­то­рый поэт) или на ан­ге­ла, толь­ко жаль – не ле­тает. Си­лой мыс­ли она на крыльях уно­сит­ся в Шам­ша­дин, кор­мит Ай­ка до­маш­ни­ми кот­ле­та­ми, улы­бает­ся его офи­це­рам: “Прис­мат­ри­вай­те за моим маль­чи­ком”, по­том, при­ле­тев об­рат­но, кру­жит в не­бе над дво­ром, льет во­ду на чер­ные ру­ки дя­ди Гур­ми­ша, поет для иг­раю­щей во дво­ре ма­лыш­ни, бла­гос­лов­ляет на уда­чу всех обез­до­лен­ных, в част­ности сест­ру, че­рез ок­но возв­ра­щает­ся на свое место и про­дол­жает наб­лю­дать за ра­бо­той Ха­чи­ка. И ди­вит­ся то­му, как это она ус­пе­ла за од­ну ми­ну­ту уле­теть и при­ле­теть так, что муж ни­че­го не за­ме­тил. Да ког­да он ее за­ме­чает! Но ни­че­го, она своим Ха­чи­ком до­воль­на, хра­ни его Бог от на­пастей. А то, что она прев­ра­щает­ся в пти­цу, ее со­вер­шен­но не удив­ляет: мир ве­лик, птиц в нем мно­го. Ну и она с ни­ми – где за­бо­ты, ту­да и она. А вре­ме­на­ми ду­мает: как лег­ко стать пти­цей, а вот тиг­ром или львом не по­лу­чает­ся. По­че­му – Ма­но не знает. Судь­ба, на­вер­ное…

Од­на­ко ох и не­год­ник этот Ха­чик – иг­рая в белот, мух­люет бес­со­вест­но. Ма­но дер­жит кар­ты в своих ма­лень­ких ру­ках и толь­ко за­ду­мает­ся, что объя­вить, как вдруг вспо­ми­нает, что оста­ви­ла на пли­те ско­во­род­ку с се­меч­ка­ми (они у нее всег­да от­мен­но про­жа­ре­ны и в ме­ру по­со­ле­ны), и сры­вает­ся с места, а ког­да возв­ра­щает­ся, уже не пом­нит, с кем в па­ре иг­рает и ка­кие бы­ли ко­зы­ри. В раз­гар иг­ры за­бы­вает счет, не объяв­ляет терц или пять­де­сят. Тет­ка, ее всег­даш­няя парт­нер­ша, про­щает ей это, и они вдвоем смеют­ся, ког­да проиг­ры­вают. Не ду­май­те, что если ру­ки у Ма­но ма­лень­кие, зна­чит, неу­ме­лые, – она в мо­ре эти­ми са­мы­ми руч­ка­ми ры­бу ло­ви­ла – хло­па­ла ими по во­де, как пе­ли­кан крылья­ми, застав­ляя ры­бу вып­ры­ги­вать, и вскри­ки­ва­ла от востор­га, а все от­ды­хаю­щие Чер­но­морс­ко­го по­бе­режья ра­дост­но кри­ча­ли: “Мо­лод­чи­на, ар­мян­ка Ма­ня!” (так ее на­зы­ва­ли русс­кие).

Го­дом поз­же она оде­тая си­де­ла на бе­ре­гу мо­ря и пла­ка­ла. Ка­кая-то жен­щи­на из русс­ких наб­ро­си­лась на Ха­чи­ка:

– Что же ты застав­ляешь пла­кать свою кра­са­ви­цу-же­ну?

– Она пла­чет, по­то­му что ей нель­зя в во­ду – ей не­дав­но желч­ный пу­зырь опе­ри­ро­ва­ли, – за­щи­щал­ся Ха­чик.

Ма­ник гля­де­ла на мо­ре и пла­ка­ла. Но она зна­ла, что го­ря­чий пе­сок це­ле­бен, осо­бен­но для де­тей и лю­дей с боль­ны­ми суста­ва­ми. Она мо­чи­ла но­ги в морс­кой во­де и смея­лась над свои­ми сле­за­ми.

Од­наж­ды под­нял­ся та­кой вет­ри­ще, что Ма­но с за­ми­ра­нием серд­ца выг­ля­ды­ва­ла из ок­на, под­жи­дая му­жа, возв­ра­щав­ше­го­ся от дя­ди, и тре­во­жи­лась, как бы ее ху­день­ко­го Ха­чи­ка вет­ром не унес­ло – он у нее и так ве­тер­ком под­би­тый.

Как уже бы­ло ска­за­но, бли­зил­ся ян­варь. Ма­но по­ни­ма­ла, что по­ра вы­би­рать но­вое ле­че­ние, но не зна­ла, на что ука­жет Гос­подь.

Ар­ман, ее стар­ший сын, уст­роил­ся ра­бо­тать не­по­нят­но кем в ка­кую-то но­воис­пе­чен­ную те­ле­ком­па­нию. Од­наж­ды при­нес до­мой те­ле­ка­ме­ру. Ду­ша Ма­но встре­пе­ну­лась. Мо­жет быть, и ей поп­ро­бо­вать се­бя в ро­ли те­ле­ве­ду­щей, ска­зать что-то лю­дям... И поп­ро­бо­ва­ла. Се­ла на ди­ван и ска­за­ла сы­ну: сни­май. И Ар­ман, что­бы ее не расст­раи­вать, зас­нял. Ма­но не зна­ла, что те­ле­ве­ду­щие пе­ред эфи­ром гри­ми­руют­ся, на­ря­жают­ся и при­во­дят се­бя в по­ря­док. Она как бы­ла – с во­ло­са­ми, дав­но за­быв­ши­ми о за­вив­ке, и в до­маш­ней одеж­де – уст­рои­лась пе­ред те­ле­ка­ме­рой и за­го­во­ри­ла:

– Здравст­вуй­те, до­ро­гие те­лез­ри­те­ли, я вас люб­лю (гла­за ув­лаж­ни­лись, бро­ви на­су­пи­лись, и сле­зы уже на под­хо­де)… Мой муж из­го­тав­ли­вает из се­реб­ра за­ме­ча­тель­ные ук­ра­ше­ния. Я же­лаю вам иметь мно­го де­нег, что­бы вы мог­ли по­ку­пать се­реб­ря­ные ук­ра­ше­ния. Я хо­чу, что­бы ва­ши сы­новья возв­ра­ща­лись це­лы­ми и нев­ре­ди­мы­ми из ар­мии, из даль­них краев… (тут гор­ло пе­рех­ва­ти­ло ры­да­нием и сле­зы хлы­ну­ли ручьем).

 Ка­кое-то вре­мя спустя, ког­да до­ма у Ма­но “те­ле­пе­ре­да­чу” смот­ре­ли тет­ка с ее му­жем-поэ­том и со­сед, са­пож­ник Ва­ан, все от ду­ши хо­хо­та­ли: очень уж Ма­но бы­ла смеш­ная. Вид у нее был как у по­би­то­го щен­ка, так что да­же са­ма она, гля­дя на се­бя, сно­ва расп­ла­ка­лась, а по­том улыб­ну­лась и ска­за­ла:

– И че­го я раз­ре­ве­лась, не пой­му. А Ар­ман, пар­ши­вец, вместо то­го что­бы оста­но­вить съем­ку, толь­ко под­бад­ри­вал: го­во­ри, ма­ма джан, го­во­ри…

Муж тет­ки ска­зал:

– Ма­но, да­вай-ка в этом го­ду зай­мись сле­зо­те­ра­пией.

Все зас­мея­лись, а Ха­чик подх­ва­тил:

– И прав­да, есть ведь та­кие экст­ра­сен­сы – сле­за­ми ис­­це­ляют.

Са­пож­ник Ваан с ум­ным ви­дом ввер­нул:

– Сле­зы очи­щают ду­шу.

А тет­ка под­ве­ла итог:

– Ну вот те­бе, Ма­но джан, и но­вый ме­тод ле­че­ния на этот год.

Все раз­ве­се­ли­лись. Щел­ка­ли се­меч­ки Ма­но и нах­ва­ли­ва­ли ее не­под­ра­жае­мое уме­ние – и про­жа­ре­ны как на­до, и со­ли в са­мый раз.

А Ма­но вра­че­ва­ние свя­зы­ва­ла с Бо­гом, ве­ри­ла – оно дает­ся свы­ше.

– Бо­же ми­лости­вый, сде­лай так, что­бы все жи­ли хо­ро­шо и не бо­ле­ли, – еле слыш­но шеп­та­ла Ма­но.

 

Ти­хо го­во­ри­ла, что­бы од­но­му Бо­гу слыш­но бы­ло. И что­бы этот зу­бос­кал Ха­чик не под­нял ее на смех.

?>