МЕДЕЯ АБРАМЯН: СОЛО ДЛЯ ВИОЛОНЧЕЛИ

От автора

Идея на­пи­сать кни­гу о жиз­ни и дея­тель­ности Ме­деи Аб­ра­мян ис­хо­ди­ла от са­мой ле­ген­дар­ной вио­лон­че­лист­ки. Она пред­ло­жи­ла соб­рать под од­ной об­лож­кой свои днев­ни­ко­вые за­пи­си, пись­ма, статьи, от­зы­вы, фо­тог­ра­фии, сло­вом всё, что мно­гие го­ды бе­реж­но хра­ни­ла в своем лич­ном ар­хи­ве. Од­на­ко чем доль­ше я с ней об­ща­лась, чем боль­ше она расс­ка­зы­ва­ла о своей жиз­ни, тем ча­ще при­хо­ди­ла мысль на­пи­сать ав­то­биог­ра­фи­чес­кую по­весть от пер­во­го ли­ца, сох­ра­нив жи­вое ды­ха­ние, юмор и мо­ло­дой за­дор рас­сказ­чи­цы, ко­то­рая в свои во­семь­де­сят с лиш­ним лет остает­ся дея­тель­ной, пол­ной обая­ния и женст­вен­ности, не­пов­то­ри­мой Ме­деей Аб­ра­мян. Пред­ла­гаю вни­ма­нию чи­та­те­лей “ЛА” гла­вы из этой кни­ги.

 

ФИО

 

Вооб­ще-то моя настоя­щая фа­ми­лия Аб­раа­мян. Я - Ме­дея Вар­та­нов­на Аб­раа­мян. С по­да­чи Рост­ро­по­ви­ча моя фа­ми­лия ста­ла пи­сать­ся с од­ним а. Ког­да го­то­ви­ли до­ку­мен­ты для участия в кон­кур­се в Че­хос­ло­ва­кии и ме­ня на чешс­ком за­пи­са­ли Abrahamianova, пос­коль­ку все женс­кие фа­ми­лии там кон­чают­ся на -ова, к ка­кой бы на­цио­наль­ности ни от­но­си­лись, Рост­ро­по­вич ужас­нул­ся:

 - Пос­лу­шай, не слиш­ком ли мно­го «а» для та­кой ми­ниа­тюр­ной жен­щи­ны?

 Так что, мож­но ска­зать, фа­ми­лию мне дал Рост­ро­по­вич, с его лег­кой ру­ки я ста­ла Аб­ра­мян.

Ме­деей ме­ня наз­ва­ла ба­буш­ка, но­сив­шая звуч­ную фа­ми­лию До­ми­ни­кянц. Са­те­ник Пав­лов­на До­ми­ни­кянц, боль­шая це­ни­тель­ни­ца и лю­би­тель­ни­ца ис­кусст­ва, в двад­ца­тые го­ды прош­ло­го сто­ле­тия участ­во­ва­ла в дра­ма­ти­чес­кой сту­дии, где ее друзья­ми бы­ли ве­ли­кие масте­ра ар­мянс­кой сце­ны Гур­ген Джа­ни­бе­кян, Ва­вик Вар­да­нян, Ру­зан­на Вар­да­нян. Оче­вид­но, Са­те­ник Пав­лов­на До­ми­ни­кянц не­бе­зус­пеш­но высту­па­ла в ро­ли Ме­деи и по­то­му ре­ши­ла уве­ко­ве­чить имя своей злос­част­ной ге­рои­ни. Од­на­ко в семье за мной зак­ре­пи­лось сок­ра­щен­ное Дея, лас­ко­вое Дееч­ка, а поз­же муж звал ме­ня Де­ко, Ме­до, Рост­ро­по­вич на­зы­вал Деинь­ка, а друзья - Ме­дей­ка, Ме­ду­сик, Деус, Ме­ди­ко.

 

 

РО­МА­НОС МЕ­ЛИ­КЯН

 

По мое­му глу­бо­ко­му убеж­де­нию, мы, ар­мя­не, не мо­жем достой­но представ­лять ми­ру на­ших ве­ли­ких. Преж­де все­го ком­по­зи­то­ров и ху­дож­ни­ков поисти­не ми­ро­во­го уров­ня. Один из них, вы­даю­щий­ся ком­по­зи­тор Ро­ма­нос Ме­ли­кян, поя­вил­ся в моей жиз­ни, ког­да мне бы­ло… го­да три. Ви­ди­мо, ма­ма по­ка­за­ла ме­ня ему у ко­го-то в гостях. Где это проис­хо­ди­ло, сей­час не вспом­ню, за­то от­чет­ли­во пом­ню, как он ска­зал:

- Спой что-ни­будь, де­точ­ка.

Не пом­ню со­вер­шен­но, что я пе­ла, но уж точ­но не детс­кую пе­сен­ку, а ка­кую-то арию, ко­то­рые зна­ла во мно­жест­ве, нас­лу­шав­шись их по ра­дио.

Го­во­рят, Ро­ма­нос Ме­ли­кян ткнул паль­цем в мою ма­куш­ку и ска­зал:

- Этот ре­бе­нок бу­дет му­зы­кан­том.

В тот год Ро­ма­но­са Ме­ли­кя­на не ста­ло.

 

 

ПРЕ­ДА­ТЕЛЬСТ­ВО

 

Оче­вид­но, ка­кие-то под­руж­ки в шко­ле у ме­ня име­лись, но пос­коль­ку уже в на­чаль­ных клас­сах мне до­ве­лось столк­нуть­ся с пре­да­тельст­вом, я, и без то­го не осо­бо об­щи­тель­ная, сов­сем замк­ну­лась в се­бе.

Моя, как мне ка­за­лось, близ­кая под­ру­га на уро­ке ни с то­го ни с се­го под­ня­ла ру­ку и ска­за­ла гром­ко, на весь класс, об­ра­щаясь к учи­тель­ни­це:

- Знае­те, Ме­дея не лю­бит Ста­ли­на.

Учи­тель­ни­ца под­ня­ла бро­ви и об­ра­ти­лась ко мне:

- Ну-ка встань, Ме­дея. Ты и прав­да не лю­бишь Ста­ли­на? А ко­го же ты лю­бишь?

На сте­не ви­се­ли порт­ре­ты чле­нов По­лит­бю­ро. Я пос­мот­ре­ла на сте­ну. Ря­дом со Ста­ли­ным ви­сел порт­рет Во­ро­ши­ло­ва.

- Во­ро­ши­ло­ва, - со­риен­ти­ро­ва­лась я.

- Ну са­дись, Ме­дея, - об­лег­чен­но вы­дох­ну­ла учи­тель­ни­ца.

Стран­ным об­ра­зом эта исто­рия не име­ла про­дол­же­ния. Вид­но, и са­ма учи­тель­ни­ца от­да­ва­ла свои сим­па­тии не ге­не­ра­лис­си­му­су, а ко­му-то из ме­нее вы­со­ко­постав­лен­ных чле­нов По­лит­бю­ро.

Тем не ме­нее я постоян­но ощу­ща­ла неп­риязнь ко мне не толь­ко со сто­ро­ны од­нок­ласс­ниц, но и со сто­ро­ны учи­те­лей. Воз­мож­но, ска­зы­ва­лось то обстоя­тельст­во, что я бы­ла пле­мян­ни­цей вра­га на­ро­да, воз­мож­но, име­ла место эле­мен­тар­ная за­висть. Чуть ли не каж­дый эк­за­мен стоил мне слез. Я не ус­пе­ва­ла вый­ти в ко­ри­дор, как кто-ли­бо из доб­ро­же­ла­тель­ных од­нок­ласс­ниц заяв­лял, как я пло­хо сыг­ра­ла. Ро­ди­те­ли соу­че­ниц смот­ре­ли на ме­ня ли­бо уко­риз­нен­но, ли­бо снис­хо­ди­тель­но. А пред­се­да­тель ко­мис­сии вы­хо­дил и объяв­лял оцен­ки:

- Ме­дея Аб­раа­мян, пять с плю­сом.

Ког­да пи­са­ли конт­роль­ную ра­бо­ту, все спи­сы­ва­ли, но учи­тель­ни­ца от­би­ра­ла шпар­гал­ку толь­ко у ме­ня, у осталь­ных она просто не за­ме­ча­ла их. Ока­за­лось, что она учи­лась на од­ном кур­се с моей ма­мой и что-то там, в инсти­ту­те, они не по­де­ли­ли. Об­щей лю­би­ми­цей учи­те­лей бы­ла де­воч­ка, отец ко­то­рой ра­бо­тал зуб­ным вра­чом. Всем учи­те­лям он встав­лял зо­ло­тые зу­бы.

 

 

НЕ­ВЕ­ЗУ­ЧАЯ, НО ЖИ­ВУ­ЧАЯ

 

Еще в шко­ле я пе­ре­бо­ле­ла ма­ля­рией. Чуть поз­же наш­ли что-то в лег­ких. И ма­ма по со­ве­ту очень по­ни­маю­ще­го пе­диат­ра Так­во­ря­на ста­ла пич­кать ме­ня мас­лом собст­вен­но­го при­го­тов­ле­ния, ко­то­рое она сби­ва­ла из све­же­го до­маш­не­го мо­ло­ка. В кон­сер­ва­то­рии я подх­ва­ти­ла корь, а на гаст­ро­лях в Сло­ва­кии из-за по­чеч­но­го присту­па по­па­ла в боль­ни­цу и пос­ле боль­ни­цы при­хо­ди­ла в се­бя в до­ме кон­церт­мейсте­ра-цы­га­на, скри­па­ча, ми­лости­во прию­тив­ше­го ме­ня, пос­коль­ку оп­ла­ту гости­ни­цы не мог се­бе поз­во­лить ни один со­ветс­кий гаст­ро­лер, не к месту зах­во­рав­ший за пре­де­ла­ми ро­ди­ны.

Кон­церт для вио­лон­че­ли с ор­кест­ром Ха­ча­ту­ря­на, ко­то­рый мне предстоя­ло иг­рать в Бол­га­рии, чуть бы­ло не сор­вал­ся по при­чи­не мое­го нез­до­ровья. У ме­ня под­ня­лась тем­пе­ра­ту­ра. Я усе­лась во дво­ре фи­лар­мо­нии пог­реть­ся на сол­ныш­ке, что­бы хоть как-то прий­ти в се­бя. Кро­ме ме­ня с ор­кест­ром высту­па­ли еще пя­те­ро ар­мян. По­лу­жи­вая, в по­луб­ре­ду-по­лус­не я ус­лы­ша­ла, как, про­хо­дя ми­мо ме­ня, кто-то из них ужас­нул­ся:

- Как эта дох­ля­ти­на бу­дет иг­рать?!

А я с тем­пе­ра­ту­рой выш­ла на сце­ну и под­да­ла та­ко­го жа­ру! Го­во­рят же: сце­на ле­чит. Но и это не всё. В 1991 го­ду на се­ми­де­ся­ти­ле­тии Ар­но Ба­бад­жа­ня­на я долж­на бы­ла иг­рать два произ­ве­де­ния ав­то­ра - «Кон­церт» с сим­фо­ни­чес­ким ор­кест­ром Сою­за ССР и «Трио». И что же? Со­вер­шен­но вер­но: по­па­даю в боль­ни­цу, где мне опе­ри­руют желч­ный пу­зырь. И вот та­кая, вся проо­пе­ри­ро­ван­ная, че­рез па­ру ме­ся­цев я сыг­ра­ла оба произ­ве­де­ния, не сде­лав се­бе ни­ка­ких поб­ла­жек. Сим­фо­ни­чес­ким ор­кест­ром ди­ри­жи­ро­вал Го­лов­чин. В соста­ве трио высту­па­ли Ру­бен Ага­ро­нян (скрип­ка), Констан­тин Ор­бе­лян (фор­те­пиа­но) и я.

…В на­шем до­ме за­тея­ли ре­монт. Муж ре­шил про­рыть вход в под­вал пря­мо с бал­ко­на. Про­ры­тую часть строи­те­ли прик­ры­ли пе­ноп­ластом, что­бы ник­то не­на­ро­ком не сва­лил­ся ту­да. Муж, ра­зу­меет­ся, пре­дуп­ре­дил ме­ня, что на­до об­хо­дить опас­ное место. Но мне что-то по­на­до­би­лось на бал­ко­не. И, ко­неч­но же, я, не гля­дя под но­ги, шаг­ну­ла пря­мо на пе­ноп­ласт. По счастью, обо­шлось без пе­ре­ло­мов, но за­то я за­ра­бо­та­ла остео­хонд­роз - не мог­ла ра­зог­нуть­ся, адс­кие бо­ли не по­ки­да­ли ни на ми­ну­ту. А мне иг­рать «Трой­ной кон­церт» Бет­хо­ве­на в Боль­шом за­ле Ере­ванс­кой фи­лар­мо­нии. Отыг­ра­ла ка­ким-то чу­дом и сра­зу отп­ра­ви­лась в Ере­ванс­кий инсти­тут фи­зио­те­ра­пии. Врач пот­ряс­ла ме­ня своим оп­ти­миз­мом:

- Вам круп­но по­вез­ло.

- Как это? - уди­ви­лась я.

- По­вез­ло, что ле­вая ру­ка, а не пра­вая.

- По­че­му? - опять не по­ня­ла я.

- По­то­му что вы иг­рае­те пра­вой ру­кой, а не ле­вой, - тер­пе­ли­во объяс­ни­ла мне врач.

- Что вы та­кое го­во­ри­те?! - не зная, удив­лять­ся или воз­му­щать­ся, ска­за­ла я.

- Вот смот­ри­те, - не те­ряя тер­пе­ния, про­дол­жа­ла втол­ко­вы­вать мне врач, - вы же пра­вой ру­кой во­ди­те смы­чок, а ле­вой дер­жи­тесь за вио­лон­чель.

Для вя­щей наг­ляд­ности она ста­ла по­ка­зы­вать, как она пи­шет:

- Ви­ди­те, ле­вая ру­ка на сто­ле, а пра­вая пи­шет.

Про­це­ду­ры в Инсти­ту­те фи­зио­те­ра­пии не при­нес­ли ни­ка­ко­го об­лег­че­ния, я хо­ди­ла скрю­чен­ная в три по­ги­бе­ли и да­же не мог­ла по­ду­мать, что ког­да-ли­бо вновь возь­му в ру­ки вио­лон­чель. Од­на­ко мой муж Эдик был наст­роен бо­лее ра­дуж­но, по­то­му что ему уда­лось прист­роить ме­ня в са­на­то­рий Со­ве­та ми­нист­ров в го­ро­де Со­чи.

Ле­ча­щий врач са­на­то­рия нап­ра­вил ме­ня на вы­тя­же­ние, и ког­да, за­вер­шив курс, я приш­ла к не­му про­щать­ся, он спро­сил:

- Вы кто?

- Ва­ша па­циент­ка.

- Не мо­жет быть! - обом­лел он.

Я стоя­ла пе­ред ним не скрю­чен­ная, сгорб­лен­ная, а пря­мая, цве­ту­щая, здо­ро­вая. Так ме­ня под­ле­чи­ли в го­ро­де Со­чи.

Го­во­рят, у ме­ня есть ан­гел-хра­ни­тель, бо­лее то­го, го­во­рят, бе­ре­жет ме­ня не ка­кой-ни­будь заш­тат­ный ан­гел, а са­ма Де­ва Ма­рия.

 

 

КОМ­МУ­НАЛ­КА

 

Ког­да ма­ма уз­на­ла, что Рост­ро­по­вич пред­ла­гает мне учить­ся у не­го, она в свойст­вен­ной ей ма­не­ре раз­вер­ну­ла бур­ную дея­тель­ность. Я на­хо­ди­лась в Бу­ха­ресте, а ма­ма то сту­ча­лась в две­ри Ми­нистерст­ва куль­ту­ры, то хо­ди­ла в кон­сер­ва­то­рию за мои­ми до­ку­мен­та­ми. В кон­сер­ва­то­рии ник­то ни­ка­ких пре­пон не чи­нил, но вот уп­рав­ле­ние куль­ту­ры заар­та­чи­лось: «Ишь ты, в Моск­ву ей за­хо­те­лось! Се­год­ня по­да­вай Моск­ву, а завт­ра - Па­риж? Ни­ка­ких пе­ре­во­дов!» Ду­маю, ме­ня не хо­те­ли от­пус­кать в Моск­ву не из злов­ред­ности, а по­то­му что счи­та­ли цен­ным кад­ром. Но чи­нов­ни­ки от куль­ту­ры пло­хо зна­ли мою ма­му: ес­ли она поста­ви­ла цель, то неп­ре­мен­но до­би­ва­лась ее. Ко­неч­но, мое­му пе­ре­во­ду в Моск­ву пос­по­собст­во­вал не толь­ко ма­мин эн­ту­зиазм, но и не­пос­редст­вен­ное вме­ша­тельст­во Рост­ро­по­ви­ча.

Впер­вые Рост­ро­по­вич ус­лы­шал ме­ня в 1953-м, ког­да я при­ни­ма­ла участие в кон­кур­се для поезд­ки на Бер­линс­кий фести­валь мо­ло­де­жи. В соста­ве жю­ри бы­ли Ар­мен Геор­гиан, отец из­вест­ной вио­лон­че­лист­ки Ка­ри­не Геор­гиан, и Се­мен Мат­вее­вич Ка­за­лу­пов. На­вер­ное, я за­пом­ни­ла их по­то­му, что пос­ле мое­го выступ­ле­ния Геор­гиан по­до­шел и пох­ва­лил мою иг­ру.

До отъез­да в Бу­ха­рест Мстис­лав Лео­поль­до­вич приг­ла­сил ме­ня к се­бе до­мой:

- Я жи­ву на ули­це Не­ми­ро­ви­ча-Дан­чен­ко.

Я отп­ра­ви­лась в гости, всё вре­мя пов­то­ряя про се­бя: «Мсти­слав Лео­поль­до­вич, Мстис­лав Лео­поль­до­вич», и во рту у ме­ня бы­ла не­вооб­ра­зи­мая ка­ша из на­пол­заю­щих друг на дру­га сог­лас­ных.

Рост­ро­по­вич жил в ком­му­нал­ке, где они с ма­терью Софьей Ни­ко­лаев­ной и сест­рой Ве­ро­ни­кой за­ни­ма­ли две ком­на­ты.

- Са­ди­тесь, - ска­зал Мстис­лав Лео­поль­до­вич, - сыг­рай­те мне гам­моч­ку, по­жа­луйста.

Для лю­бо­го му­зы­кан­та гам­мы - му­чи­тель­ный про­цесс. Но, ви­ди­мо, я спра­ви­лась.

Пос­ле мое­го пе­реез­да в Моск­ву встал воп­рос о жилье. Об­ще­жи­тие иск­лю­ча­лось. Ка­кое-то вре­мя я жи­ла у родст­вен­ни­цы на Со­ко­ле, но прео­до­ле­вать с вио­лон­челью та­кие расстоя­ния ока­за­лось не­лег­ко, и мы ста­ли ис­кать жилье поб­ли­же к кон­сер­ва­то­рии. Вместе с Рост­ро­по­ви­чем мы обош­ли не один дом, но ни­че­го под­хо­дя­ще­го не по­па­да­лось, по­ка в один прек­рас­ный день Мстис­лав Лео­поль­до­вич не сооб­щил:

- На Гер­це­на, 13, в пя­тиэ­таж­ке сдает­ся угол. В ком­му­нал­ке.

Ком­му­нал­ку за­ни­ма­ли пять ев­рейс­ких се­мей. Моя хо­зяй­ка Лю­бовь Бо­ри­сов­на, а на са­мом де­ле Ле­ба Бер­ков­на, жи­ла од­на и сда­ва­ла угол плюс од­но­ра­зо­вое пи­та­ние в день. За угол Рост­ро­по­вич взял­ся пла­тить сам. Ког­да-то семья Рост­ро­по­ви­чей пе­реб­ра­лась из Ба­ку в го­род Чка­лов и их прию­ти­ла нез­на­ко­мая ар­мян­ская семья, и в моем слу­чае Рост­ро­по­вич как бы пы­тал­ся от­ве­тить та­ким же доб­ром ар­мянс­кой де­воч­ке, ока­зав­шей­ся в чу­жом го­ро­де. Од­ним из ус­ло­вий мое­го про­жи­ва­ния бы­ла воз­мож­ность два ча­са в день за­ни­мать­ся на вио­лон­че­ли, но толь­ко два ча­са, что­бы не бес­по­коить со­се­дей.

Впер­вые в жиз­ни имен­но там я уви­де­ла те­ле­ви­зор с кро­хот­ным эк­ра­ном. Рост­ро­по­вич часто на­ве­щал ме­ня, и все жиль­цы, бо­гот­во­рив­шие его, на­хо­ди­ли ка­кой-ни­будь пред­лог, что­бы зай­ти к Ле­бе Бер­ков­не или вро­де бы слу­чай­но столк­нуть­ся с ним в ко­ри­до­ре. В этом же до­ме жил Ас­ла­ма­зян, но я так и не дож­да­лась от не­го приг­ла­ше­ния заг­ля­нуть в гости.

У по­ло­ви­ны жиль­цов ком­му­нал­ки род­ня по­гиб­ла в конц­ла­ге­рях, од­на­ко это не ме­ша­ло им вести меж­доу­соб­ные бои, до­хо­дя­щие до кро­воп­ро­ли­тия, во впол­не мир­ное вре­мя. Враж­дую­щие сто­ро­ны шли друг на дру­га в ата­ку вез­де - в ко­ри­до­ре, на по­ро­ге туа­ле­та и, осо­бен­но часто, на кух­не. Неуем­ный ев­рейс­кий тем­пе­ра­мент был го­разд на изощ­рен­ные вы­дум­ки: в ко­ри­дор ле­те­ли утю­ги, на кух­не вы­ли­ва­лись бор­щи (иног­да и на го­ло­вы про­тив­ни­ка), из каст­рюль выб­ра­сы­ва­лись жир­ные ку­ры, во вра­жий ви­нег­рет под­ли­ва­лась убийст­вен­ная до­за ук­су­са. Мне то­же доста­ва­лось. Ес­ли иг­ра­ла доль­ше по­ло­жен­но­го. Или за­бы­ва­ла вык­лю­чить свет в сор­ти­ре.

Ле­ба Бер­ков­на очень ме­ня лю­би­ла. Ее де­ти по­гиб­ли в конц­ла­ге­рях, са­ма она чу­дом вы­жи­ла. Подс­ле­по­ва­тая, сгорб­лен­ная, вжав­шись в крес­ло, скри­вив­шись на од­ну сто­ро­ну, она под­но­си­ла к при­щу­рен­но­му гла­зу тал­муд и ча­са­ми чи­та­ла его, сос­ре­до­то­чен­но во­дя пе­ред но­сом спра­ва на­ле­во. И это пов­то­ря­лось каж­дый бо­жий день.

В моих ушах по сей день зву­чит идиш мос­ковс­кой ком­му­нал­ки: азо­хен вей, геш­ла­фен, ге­зунд.

 

 

РОСТ­РО­ПО­ВИЧ

 

Мстис­лав Лео­поль­до­вич ре­шил, раз я у не­го учусь, на­до под­го­то­вить ме­ня к Пражс­ко­му кон­кур­су, ко­то­рый про­хо­дил раз в пять лет. Я се­бя чувст­во­ва­ла на­чи­наю­щей уче­ни­цей. Хо­тя мой ере­ванс­кий пре­по­да­ва­тель про­шел шко­лу Ка­за­лу­по­ва, как и Рост­ро­по­вич, но у Мстис­ла­ва Лео­поль­до­ви­ча бы­ли со­вер­шен­но дру­гие, толь­ко ему при­су­щие ме­то­ды пре­по­да­ва­ния. Он не по­ра­бо­щал ме­ня, но да­вил своим ав­то­ри­те­том, мне хо­те­лось соот­ветст­во­вать свое­му учи­те­лю.

- Знаешь, по­че­му я хо­чу, что­бы ты участ­во­ва­ла в кон­кур­се? Это об­лег­чит те­бе путь в му­зы­ке, - настав­лял Рост­ро­по­вич.

И я ста­ла го­то­вить­ся к кон­кур­су име­ни Га­ну­ша Ви­га­на. Мне предстоя­ло иг­рать со­вер­шен­но но­вые произ­ве­де­ния - чешс­ких ком­по­зи­то­ров Двор­жа­ка и Ржид­ки, не­мец­ко­го ав­то­ра Ре­ге­ра, Рах­ма­ни­но­ва и Чай­ковс­ко­го, дру­гих ав­то­ров. Та­кое нап­ря­же­ние не мог­ло не ска­зать­ся на моих паль­цах, за три ме­ся­ца до кон­кур­са у ме­ня раз­бо­лел­ся сустав ми­зин­ца. Рост­ро­по­вич от­вел ме­ня к вра­чу, и мне наз­на­чи­ли квар­це­вое ле­че­ние. В про­цес­се ле­че­ния, ког­да нель­зя бы­ло иг­рать, я иног­да при­хо­ди­ла в класс и за­ни­ма­лась… гла­за­ми.

Под­го­тов­ка к кон­кур­су шла в при­сутст­вии все­го кур­са. Мы иг­ра­ли, слу­шая друг дру­га. Бо­лее то­го, Рост­ро­по­вич поп­ро­сил про­фес­со­ра Ми­кае­ла Терья­на про­ди­ри­жи­ро­вать об­ласт­ным сим­фо­ни­чес­ким ор­кест­ром, ко­то­рым ру­ко­во­ди­ла зна­ме­ни­тая Ду­да­ро­ва, что­бы я мог­ла по­ре­пе­ти­ро­вать. Ре­пе­ти­ции с ор­кест­ром очень по­мог­ли мне при ис­пол­не­нии Двор­жа­ка.

Ощу­ще­ние стра­ха из-за трав­ми­ро­ван­но­го ми­зин­ца не по­ки­да­ло ме­ня и во вре­мя ле­че­ния, и пос­ле. Но Рост­ро­по­вич не сом­не­вал­ся в моих воз­мож­ностях: я обя­за­на бы­ла при­нять участие в кон­кур­се. Он за­ни­мал­ся со мной не толь­ко в кон­сер­ва­то­рии, но и приг­ла­шал к се­бе до­мой, застав­лял по пять раз ис­пол­нять од­но и то же произ­ве­де­ние. Нес­мот­ря на не­боль­шую раз­ни­цу в воз­расте я по-преж­не­му чувст­во­ва­ла се­бя ря­дом с ним на­чи­наю­щей уче­ни­цей.

Иног­да ме­ня остав­ля­ли обе­дать. Это был очень гостеп­риим­ный, хле­бо­соль­ный дом. Софья Ни­ко­лаев­на ме­ня жа­ло­ва­ла, ес­ли сы­на не бы­ло до­ма, го­во­ри­ла:

- Да­вай выпьем по рю­моч­ке, по­ка Сла­вы нет.

Кто толь­ко здесь не бы­вал! То За­ра До­лу­ха­но­ва заг­ля­нет, то Ма­йя Пли­сец­кая. А ка­кие нак­ры­ва­ли сто­лы - с раз­но­со­ла­ми, с икор­кой и крас­ной ры­бой. Од­наж­ды Рост­ро­по­вич уст­роил боль­шой прием, приг­ла­сил мно­жест­во гостей. Выста­вил на стол ва­ре­ную кар­тош­ку, се­ле­доч­ку и ку­со­чек сы­ра и стал как ни в чем не бы­ва­ло разв­ле­кать приг­ла­шен­ных свои­ми бай­ка­ми. Все пе­рег­ля­ды­вают­ся, не мо­гут по­нять, по­че­му та­кое неп­ри­выч­но скуд­ное уго­ще­ние, а Рост­ро­по­вич как бы слу­чай­но отк­ры­вает дверь в со­сед­нюю ком­на­ту, где стол просто ло­мит­ся от яств. Шут­ник.

Ска­зать, что он от­ли­чал­ся ост­роу­мием, зна­чит ни­че­го не ска­зать. Ост­рое слов­цо, сию­ми­нут­ная реак­ция на чу­жой юмор и просто маль­чи­шес­кое озорст­во бы­ли столь же ор­га­нич­ны и естест­вен­ны для не­го, как и от­сутст­вие ами­ко­шонст­ва, уме­ние дер­жать дистан­цию. Из-за гра­ни­цы он при­во­зил все­воз­мож­ные штуч­ки. Уса­дит гостью на стул - а под ней пу­кал­ка. Да­ма вся пун­цо­вая от сты­да, не знает ку­да се­бя де­вать, гости де­ли­кат­но от­во­дят гла­за, а он, до­воль­ный, хо­хо­чет. Или под­ло­жит за­зе­вав­ше­му­ся гостю в та­рел­ку кро­хот­но­го мы­шон­ка, ко­то­ро­го не­воз­мож­но от­ли­чить от настоя­ще­го. В та­кие ми­ну­ты он ста­но­вил­ся просто наш­ко­див­шим маль­чиш­кой, по­лу­чав­шим удо­вольст­вие от своих про­каз.

Он был нео­бык­но­вен­но щедр по от­но­ше­нию ко всем - к лю­дям из­вест­ным и сов­сем простым. Ког­да зак­ла­ды­ва­ли фун­да­мент но­во­го жи­ло­го до­ма для ком­по­зи­то­ров, он часто хо­дил ту­да и неп­ре­мен­но при­но­сил еду строи­те­лям. На его гла­зах с ба­шен­но­го кра­на упал ра­бо­чий и раз­бил­ся нас­мерть. Рост­ро­по­вич дол­го не мог прий­ти в се­бя. Нес­коль­ко дней хо­дил по­дав­лен­ный, неп­ри­каян­ный.

Рост­ро­по­вич часто во­дил ме­ня на кон­цер­ты, хо­тел при­вить вкус к хо­ро­шей му­зы­ке, хо­ро­ше­му ис­пол­не­нию. На­вер­ное, у ме­ня бы­ло чувст­во влюб­лен­ности в не­го, по­то­му что в не­го нель­зя бы­ло не влю­бить­ся, все влюб­ля­лись. Но он не толь­ко ба­ло­вал ме­ня, но и от­чи­ты­вал по всей стро­гости, ес­ли я хоть на пять ми­нут опаз­ды­ва­ла.

Моя ма­ма востор­жен­но го­во­ри­ла ему:

- Ой, ес­ли бы все бы­ли та­кие, как вы!

- Не бес­по­кой­тесь, Эм­ма Сер­геев­на, я та­ким не оста­нусь, я из­ме­нюсь, - от­шу­чи­вал­ся Рост­ро­по­вич.

Софья Ни­ко­лаев­на пре­по­да­ва­ла му­зы­ку, бы­ла пиа­нист­кой. Ве­ро­ни­ка иг­ра­ла на скрип­ке. Ка­кое-то произ­ве­де­ние у нее не по­лу­ча­лось.

- Бу­дешь си­деть, по­ка не по­лу­чит­ся, - ска­за­ла од­наж­ды при мне Софья Ни­ко­лаев­на и выш­ла из ком­на­ты.

Брат взял у Ве­ро­ни­ки скрип­ку, пе­ре­вер­нул ее, как вио­лон­чель, и стал иг­рать.

Мать вер­ну­лась в ком­на­ту:

- Вот ви­дишь, как здо­ро­во мо­жешь иг­рать, ког­да хо­чешь.

Рост­ро­по­вич расс­ка­зы­вал, как об­ма­ны­вал мать. Она ухо­ди­ла на ра­бо­ту - он иг­рал. Всё то вре­мя, что ее не бы­ло до­ма, за­ни­мал­ся свои­ми де­ла­ми, а к ее при­хо­ду опять са­дил­ся за инст­ру­мент. И мать востор­га­лась его ра­бо­тос­по­соб­ностью.

По­на­ча­лу я просто бла­го­го­ве­ла пе­ред Рост­ро­по­ви­чем. У не­го уже бы­ла Ста­линс­кая пре­мия за Кон­церт Про­кофье­ва, в трид­цать лет он по­лу­чил про­фес­су­ру. Я бы­ла его пер­вая сту­дент­ка и пер­вый лау­реат. Сту­ден­ты не­нам­но­го мо­ло­же его пы­та­лись об­ра­щать­ся за­па­ниб­ратс­ки, но он очень так­тич­но ус­ми­рял их, уме­ло про­во­дил нез­ри­мую чер­ту меж­ду со­бой, пре­по­да­ва­те­лем, и сту­ден­та­ми. Он ка­зал­ся простым, своим в дос­ку, но простец­ким не был.

Боль­ше все­го Рост­ро­по­вич ра­бо­тал над изв­ле­че­нием зву­ка.

- Кисть долж­на быть как сту­день, - не столь­ко го­во­рил, сколь­ко по­ка­зы­вал он.

Вооб­ще он не чи­тал лек­ций в об­щеп­ри­ня­том смыс­ле сло­ва, он учил иг­рать на своем при­ме­ре. Изо дня в день, из уро­ка в урок я иг­ра­ла круп­ные фор­мы, и это бы­ла луч­шая шко­ла иг­ры на вио­лон­че­ли.

Рост­ро­по­вич мно­го­му нау­чил ме­ня в му­зы­ке, ес­ли не ска­зать все­му, но и жиз­нен­ных уро­ков пре­по­дал не­ма­ло. Как-то мы по­шли в ресто­ран «Асто­рия».

- Ну, что бу­дем брать? - спро­сил Мстис­лав Лео­поль­до­вич.

Я ста­ла чи­тать ме­ню.

- Ты не на ме­ню смот­ри, а на це­ны, вы­би­рай, что по­до­ро­же.

Я ткну­ла паль­цем в са­мое до­ро­гое блю­до.

- Кот­ле­ты по-киевс­ки, от­лич­но, вот это и бу­дем брать, - до­воль­ный по­нят­ли­востью уче­ни­цы, сде­лал за­каз Рост­ро­по­вич.

Пе­ред отъез­дом на пражс­кий кон­курс встал воп­рос об инст­ру­мен­те. Я иг­ра­ла на своей фаб­рич­ной вио­лон­че­ли, куп­лен­ной в лав­ке старьев­щи­ка. Рост­ро­по­вич пред­ло­жил свой Гва­да­ни­ни. Но инст­ру­мент не под­чи­нял­ся мне. Рост­ро­по­вич мах­нул ру­кой:

- Лад­но, иг­рай на своей фаб­рич­ке.

И я отыг­ра­ла весь кон­курс. И ста­ла лау­реа­том. А ког­да вер­ну­лась в Моск­ву, ме­ня приг­ла­си­ли высту­пить на Все­союз­ном ра­дио. Пе­ре­да­чу вел мо­ло­дой кра­са­вец Игорь Ки­рил­лов. Я иг­ра­ла «Та­нец эль­фов» Поп­пе­ра. Пе­ре­да­ча шла в пря­мом эфи­ре.

Мно­го лет спустя дру­гая уче­ни­ца Рост­ро­по­ви­ча Эли­за­бет Виль­сон, дочь бри­танс­ко­го дип­ло­ма­та, ра­бо­тав­ше­го в Моск­ве, на­пи­са­ла кни­гу, в ко­то­рой соб­ра­ла вос­по­ми­на­ния всех его сту­ден­тов о ме­то­дах ра­бо­ты ве­ли­ко­го масте­ра. Го­то­вя ма­те­риа­лы, она свя­за­лась и со мной, и я поста­ра­лась сло­ва­ми восп­роиз­вести всё, че­му нау­чи­лась у Мстис­ла­ва Лео­поль­до­ви­ча в му­зы­ке. А учил он нас не толь­ко иг­ре на вио­лон­че­ли, но и масш­таб­ности зву­ча­ния, ма­не­ре по­ве­де­ния на сце­не. И вооб­ще учил быть лич­ностью.

Объе­мистый труд «Мстис­лав Рост­ро­по­вич. Вио­лон­че­лист, учи­тель, ле­ген­да» вы­шел в свет в 1988 го­ду в Лон­до­не. Это на­ша, его уче­ни­ков, дань бла­го­дар­ности поисти­не ле­ген­дар­но­му учи­те­лю.

 

 

МОС­КОВС­КАЯ КОН­СЕР­ВА­ТО­РИЯ

 

Мос­ковс­кая кон­сер­ва­то­рия, где я проу­чи­лась с 1953 по 1956 год, ра­зи­тель­но от­ли­ча­лась от Ере­ванс­кой. Преж­де все­го свои­ми де­мок­ра­ти­чес­ки­ми нра­ва­ми, че­го и в по­ми­не не бы­ло в моей преж­ней аль­ма-ма­тер. Про­фес­су­ра и сту­ден­ты стоя­ли в об­щей оче­ре­ди к гар­де­роб­ной, и сту­ден­чес­кие паль­тиш­ки впол­не мир­но ви­се­ли ря­дом с ма­кин­то­ша­ми пре­по­да­ва­те­лей. По ко­ри­до­рам рас­ха­жи­ва­ли не­бо­жи­те­ли Ней­гауз, Голь­ден­вей­зер, Ги­лельс, Ко­ган, Ойст­рах. Голь­ден­вей­зер пред­по­чи­тал под­ни­мать­ся на чет­вер­тый этаж по лест­ни­це, счи­тая, что это бла­гот­вор­но дейст­вует на здо­ровье. А бы­ло ему тог­да 95 лет.

Для сту­ден­тов и пре­по­да­ва­тельс­ко­го соста­ва име­лись от­дель­ные бу­фе­ты. Ког­да я ста­ла иг­рать в квар­те­те, ко­то­рым ру­ко­во­дил скри­пач Аса­тур Гри­го­рян, он ка­те­го­ри­чес­ки зая­вил:

- Всё, пос­ле это­го бу­дем хо­дить в про­фес­сорс­кий бу­фет, еще не хва­та­ло пи­тать­ся в сту­ден­чес­кой сто­ло­вой.

В Боль­шом и Ма­лом за­лах кон­сер­ва­то­рии очень часто высту­па­ли не толь­ко со­ветс­кие зна­ме­ни­тости, но и ми­ро­вые. Имен­но здесь я впер­вые ус­лы­ша­ла Исаа­ка Стер­на, Глен­на Гуль­да, За­ру До­лу­ха­но­ву и Пав­ла Ли­си­циа­на. Здесь да­ва­ли кон­цер­ты Гяу­ров, Гаук, Рож­дест­венс­кий, Свет­ла­нов. Мы, сту­ден­ты, про­би­ра­лись на эти кон­цер­ты че­рез чер­ный ход, ра­зу­меет­ся, без ка­ких-ли­бо би­ле­тов, слу­ша­ли с га­лер­ки. По­ми­мо кон­сер­ва­торс­ких кон­цер­тов часто по­се­ща­ли МХАТ, му­зеи, а в мой ежед­нев­ный марш­рут вхо­дил еще и Глав­поч­тамт, где ме­ня жда­ли пись­ма и по­сыл­ки из Ере­ва­на. Са­ма я чуть ли не каж­дый день пи­са­ла пись­ма до­мой. Пи­са­ла обо всем: что де­ла­ла, что иг­ра­ла, ку­да хо­ди­ла, как пи­таюсь, что ку­пи­ла, ка­кие у ме­ня од­но­курс­ни­ки.

Поч­ти все мои со­курс­ни­ки бы­ли ев­реи. Веч­но они что-ни­будь при­ду­мы­ва­ли. Не­по­да­ле­ку от кон­сер­ва­то­рии на­хо­ди­лась «Фи­лип­повс­кая» бу­лоч­ная. Од­ним из лю­би­мых разв­ле­че­ний моих од­но­курс­ни­ков бы­ло па­ри на то, что Ви­тя Пи­кай­зен съест за один при­сест пят­над­цать пи­рож­ных. Мы шли в бу­лоч­ную и смот­ре­ли, как Пи­кай­зен од­но за дру­гим прес­по­кой­но пог­ло­щает эти пят­над­цать пи­рож­ных.

Ви­тя пом­нил наи­зусть «Две­над­цать стульев» Иль­фа и Пет­ро­ва. И не просто пом­нил, знал, ка­кая стра­ни­ца с ка­кой фра­зы на­чи­нает­ся, ка­кой кон­чает­ся. Вооб­ще знал, на ка­кой строч­ке что на­пи­са­но. Пос­коль­ку он обо­жал дер­жать па­ри, и тут на спор мог с хо­ду вы­дать лю­бую фра­зу. Ему на­зы­ва­ли стра­ни­цу, строч­ку та­кую-то свер­ху или сни­зу, и он мо­мен­таль­но вы­па­ли­вал текст. Просто фе­но­ме­наль­ная бы­ла па­мять!

Настоя­щим празд­ни­ком ока­зал­ся для ме­ня приезд в Моск­ву дя­ди Яши. Мой от­чим хо­тел удосто­ве­рить­ся, что я и впрямь ни в чем не нуж­даюсь, что всё у ме­ня хо­ро­шо. Я во­ди­ла дя­дю Яшу по му­зеям, и да­же в Боль­шой театр нам уда­лось по­пасть, на «Бо­ри­са Го­ду­но­ва». А дя­дя Яша, зная мою сла­бость к вкус­ной еде, при­гла­шал ме­ня в ресто­ра­ны. Од­наж­ды мы пош­ли с ним в «На­цио­наль», ши­кар­ное по тем вре­ме­нам за­ве­де­ние, и за­ка­за­ли ку­ро­па­ток. Ку­ро­пат­ки ока­за­лись кро­хот­ные и аб­со­лют­но не сыт­ные.

- Да­вай пой­дем ку­да-ни­будь, где нор­маль­но кор­мят, - ска­зал дя­дя Яша.

Мы пош­ли в бу­фет МХА­Та и нае­лись там бор­ща и кот­лет.

Как-то Рост­ро­по­вич, разг­ля­ды­вая на­шу с от­чи­мом фо­тог­ра­фию, из­рек:

- Вы с ним - как единст­во про­ти­во­по­лож­ностей.

Моей сла­бой сто­ро­ной в кон­сер­ва­то­рии был иност­ран­ный язык, ко­то­рый я так и не ос­вои­ла. Тог­да в боль­шинст­ве ву­зов и школ пре­по­да­ва­ли не­мец­кий. Ви­ди­мо, по­то­му, что вой­на окон­чи­лась не так дав­но, а не­мец­кий был хоть и язы­ком ве­ли­ких пи­са­те­лей и ком­по­зи­то­ров, но, в пер­вую оче­редь, счи­тал­ся язы­ком вра­га. А язык вра­га сле­до­ва­ло знать. Но, увы, я как не зна­ла ни­ка­ких иност­ран­ных язы­ков, так и в кон­сер­ва­то­рии не смог­ла оси­лить не­мец­кий.

За­то дру­гой не ме­нее труд­ный пред­мет ча­са­ми при­хо­ди­лось зуб­рить в биб­лио­те­ке, ибо он счи­тал­ся ос­но­вой ос­нов все­го со­ветс­ко­го выс­ше­го об­ра­зо­ва­ния. Этим пред­ме­том яв­ля­лась по­ли­т­э­ко­но­мия, ко­то­рая так ни­ког­да и не при­го­ди­лась мне в жиз­ни, хоть и от­ня­ла не­ма­ло дра­го­цен­ных ча­сов.

Жизнь в кон­сер­ва­то­рии бы­ла очень на­сы­щен­ная, не пом­ню, что­бы вы­да­ва­лась сво­бод­ная ми­нут­ка. В семь ут­ра (бла­го ма­ма приу­чи­ла ме­ня ра­но про­сы­пать­ся) я уже стоя­ла воз­ле гар­де­роб­ной, бра­ла клю­чи от сво­бод­ной ау­ди­то­рии и до де­ся­ти, до на­ча­ла за­ня­тий, за­ни­ма­лась. По­том шла в бу­фет пе­ре­ку­сить че­го-ни­будь и отп­рав­ля­лась в класс. Пос­ле уро­ков опять на­хо­ди­ла сво­бод­ную ау­ди­то­рию и за­ни­ма­лась чуть не до по­лу­но­чи.

Я лег­ко ос­вои­лась в Моск­ве, у ме­ня бы­ли лю­би­мые ули­цы и места: парк Горь­ко­го, где ле­том под отк­ры­тым не­бом да­ва­ли сим­фо­ни­чес­кие кон­цер­ты, ки­но­театр пов­тор­но­го филь­ма, ма­га­зин­чик в Сто­леш­ни­ко­вом пе­реул­ке, где про­да­вал­ся со­ветс­кий фар­фор хо­ро­ше­го ка­чест­ва, вкус­ней­шее мо­ро­же­ное в ГУ­Ме. Я часто хо­ди­ла в Третья­ков­ку, в Пуш­кинс­кий му­зей, в Ору­жей­ную па­ла­ту, в выста­воч­ные за­лы на Куз­нец­ком мосту, где выстав­ля­лись сов­ре­мен­ные ху­дож­ни­ки. Тог­да же в пос­ле­воен­ной Моск­ве поя­ви­лась впе­чат­ляю­щая но­вост­рой­ка, на ко­то­рую хо­ди­ла по­лю­бо­вать­ся вся Моск­ва: но­вое вы­сот­ное зда­ние МГУ на Во­робье­вых го­рах. От мно­го­ча­со­вой ра­бо­ты я от­ды­ха­ла, отк­ры­вая для се­бя Моск­ву но­вую и ста­рую, с ее му­зея­ми, теат­ра­ми, по­хо­да­ми в ЦДРИ и да­же… ба­ня­ми. Очень лю­би­ла бы­вать на ВДНХ, ко­то­рая пот­ря­са­ла своей масш­таб­ностью, ве­ли­чием.

 

 

ПРА­ГА

 

К пражс­ко­му кон­кур­су мой ми­зи­нец пол­ностью восста­но­вил­ся. По­ми­мо ме­ня в де­ле­га­ции бы­ло еще три ис­пол­ни­те­ля - Прий­мен­ко, Хом­ни­цер и Ива­нов. Ак­ком­па­ни­ро­ва­ла нам уче­ни­ца ге­ниаль­но­го Ней­гау­за, пиа­нист­ка Фри­да Ио­си­фов­на Бауэр. Ру­ко­во­дил де­ле­га­цией предста­ви­тель Ра­дио­ко­ми­те­та СССР, а на са­мом де­ле штат­ный ге­бист, впро­чем, впол­не прият­ный че­ло­век. Рост­ро­по­вич пое­хал как член жю­ри.

До­ро­га настоль­ко уто­ми­ла ме­ня, что как толь­ко мы ока­за­лись в гости­ни­це, я тут же лег­ла и зас­ну­ла мерт­вец­ким сном. Прос­ну­лась я от чьих-то го­ло­сов в моей ком­на­те и не сра­зу по­ня­ла, что проис­хо­дит. Ока­за­лось, ме­ня дол­го не мог­ли до­бу­дить­ся, я не слы­ша­ла сту­ка в дверь, и пе­ре­пу­ган­ные чле­ны со­ветс­кой де­ле­га­ции, взяв у де­жур­ной по эта­жу клю­чи, отк­ры­ли дверь в мой но­мер.

- Как, ты здесь, а мы те­бя ниг­де не мо­жем най­ти! - наб­ро­си­лись на ме­ня пе­ре­пу­ган­ные соо­те­чест­вен­ни­ки.

Пер­вый тур кон­кур­сан­ты иг­ра­ли за фа­нер­ным щи­том, с обеих сто­рон ко­то­ро­го бы­ли уста­нов­ле­ны за­пи­сы­ваю­щие уст­ройст­ва. Объяв­ля­ли лишь но­мер, под ко­то­рым высту­пал ис­пол­ни­тель, так что ни чле­ны жю­ри, ни ис­пол­ни­те­ли не ви­де­ли друг дру­га. Но пос­коль­ку Рост­ро­по­вич по моей иг­ре до­га­дал­ся, что это я, то настоль­ко раз­вол­но­вал­ся, что ре­шил вы­пить во­ды, что­бы ус­по­коить­ся. Ру­ка у не­го пре­да­тельс­ки дро­жа­ла, да так, что ста­кан просто дре­без­жал, и все чле­ны жю­ри до­га­да­лись, что высту­паю я.

Ви­ди­мо, в ми­ну­ты вол­не­ния я, как при­ня­то сей­час го­во­рить, просто-нап­росто вы­ру­баюсь, то есть за­сы­паю. Вот и пе­ред третьим ту­ром зас­ну­ла. Все обыс­ка­лись ме­ня, а я сплю. Бо­лее то­го, кое-кто ре­шил, что я сбе­жа­ла. Оста­ви­ла ве­щи в гости­ни­це, а са­ма сбе­жа­ла. Мно­гие со­ветс­кие ар­тисты так посту­па­ли.

Раз­бу­дил ме­ня во­ди­тель, спе­циаль­но пос­лан­ный за мной.

- Что вы спи­те, ког­да тре­тий тур уже на­чал­ся! - наб­ро­сил­ся он на ме­ня.

Я пря­мо из ма­ши­ны выш­ла на сце­ну и, ви­ди­мо, так хо­ро­шо иг­ра­ла, что за­ня­ла вто­рое место. Пер­вую пре­мию по­лу­чил чех Са­ша Веч­то­мов, и мы с ним хо­ди­ли по ма­га­зи­нам, по­ку­па­ли су­ве­ни­ры. Рост­ро­по­вич в своей шут­ли­вой ма­не­ре подс­ка­зал:

- На­до сде­лать по­да­рок пиа­нист­ке, и мне заод­но.

Не пом­ню, что я по­да­ри­ла пиа­нист­ке, но ему пре­под­нес­ла рос­кош­ную хрусталь­ную ва­зу, ко­то­рая до отъез­да из Моск­вы стоя­ла у не­го в до­ме на вид­ном месте.

Имен­но в те дни в Пра­ге у Рост­ро­по­ви­ча на­чал­ся бур­ный ро­ман с Га­ли­ной Виш­невс­кой, ко­то­рая прие­ха­ла ту­да петь Татья­ну в «Ев­ге­нии Оне­ги­не».

 

 

КА­ТО­ЛИ­КОС

 

Пос­ле пражс­ко­го кон­кур­са ма­ма ста­ла ду­мать о том, где бы мне раз­до­быть хо­ро­шую вио­лон­чель. Что-что, а мыс­ли­ла ма­ма ши­ро­ко и неор­ди­нар­но. Толь­ко ей мог­ло прий­ти в го­ло­ву до­бить­ся ау­диен­ции у Ка­то­ли­ко­са Всех Ар­мян, что­бы поп­ро­сить… вио­лон­чель для до­че­ри. О Ваз­ге­не Пер­вом, лишь не­дав­но воз­ве­ден­ном в сан Ка­то­ли­ко­са, хо­ди­ли ле­ген­ды. К не­му поисти­не не за­раста­ла на­род­ная тро­па, и ка­ким-то сверхъестест­вен­ным об­ра­зом он по­мо­гал всем, кто к не­му об­ра­щал­ся. Ма­ма уж точ­но не сом­не­ва­лась, что ее-то прось­бу пат­риарх удов­лет­во­рит, ведь инст­ру­мент пред­наз­на­чал­ся для до­че­ри, не­су­щей куль­ту­ру в мас­сы.

Ма­ма уме­ла рас­по­ла­гать к се­бе. Ваз­ген Пер­вый поо­бе­щал, что поп­ро­сит свое­го ми­ланс­ко­го дру­га, состоя­тель­но­го ар­мя­ни­на Юси­ся­на, приоб­рести для ме­ня вио­лон­чель. До­воль­но ско­ро, где-то ме­ся­ца че­рез два, нас с ма­мой приг­ла­си­ли в Эч­миад­зин, в ре­зи­ден­цию Ка­то­ли­ко­са. Юси­сян прось­бу дру­га вы­пол­нил и вместе с вио­лон­челью ра­бо­ты Фа­рот­ти прис­лал мне пись­мо, ко­то­рое я и се­год­ня хра­ню в своем ар­хи­ве. За­бе­гая впе­ред, ска­жу, что в те­че­ние всей своей кон­церт­ной дея­тель­ности мне до­ве­лось иг­рать на де­ся­ти инст­ру­мен­тах ра­бо­ты из­вест­ных масте­ров - Гвар­не­ри, Гва­да­ни­ни, Ама­ти, Ви­та­че­ка, Штай­не­ра, Тесто­ри, Руд­жие­ро. По­с­лед­няя моя вио­лон­чель - ра­бо­ты Руд­жие­ро. Но по­че­му-то са­мой лю­би­мой оста­лась фаб­рич­ка. Не толь­ко ру­ка ведь свы­кает­ся с инст­ру­мен­том, но и ду­ша при­ки­пает.

Как-то так по­лу­чи­лось, что мы с ма­мой дваж­ды на­вести­ли Ка­то­ли­ко­са, ра­зу­меет­ся, по его приг­ла­ше­нию. Обыч­но он при­ни­мал нас в бе­сед­ке, где мы си­де­ли вчет­ве­ром, по­то­му что к нам при­сое­ди­ня­лась мать Ваз­ге­на Пер­во­го. Она бы­ла до­род­ная, сте­пен­ная жен­щи­на с бла­го­род­ны­ми чер­та­ми ли­ца. Я чувст­во­ва­ла се­бя во вре­мя этих встреч настоль­ко стес­нен­но, что си­де­ла мол­ча, ес­ли толь­ко ко мне не об­ра­ща­лись с воп­ро­са­ми, на ко­то­рые я от­ве­ча­ла од­нос­лож­ны­ми «да» или «нет». Но, нес­мот­ря на мое мол­ча­ние, ви­ди­мо, Ка­то­ли­кос что-то та­кое во мне уг­ля­дел, по­то­му что ре­шил, что мож­но поз­на­ко­мить ме­ня с дру­гим мо­ло­дым му­зы­кан­том, не­дав­но прие­хав­шим в Ар­ме­нию. Оче­вид­но, он пред­по­ла­гал, что из нас мо­жет сло­жить­ся неп­ло­хая па­ра. Этим мо­ло­дым че­ло­ве­ком ока­зал­ся ди­ри­жер Оган Ду­рян, впос­ледст­вии по­лу­чив­ший ми­ро­вую из­вест­ность.

 

 

ОГАН ДУ­РЯН

 

Оган Ду­рян ро­дил­ся в Ие­ру­са­ли­ме, там же окон­чил кон­сер­ва­то­рию, пос­ле че­го отп­ра­вил­ся в пу­те­шест­вие по Ев­ро­пе, про­дол­жил об­ра­зо­ва­ние в Па­ри­же и уже в 1957 го­ду ди­ри­жи­ро­вал Боль­шим сим­фо­ни­чес­ким ор­кест­ром Все­союз­но­го ра­дио и те­ле­ви­де­ния на VI Все­мир­ном фести­ва­ле мо­ло­де­жи в Моск­ве.

Ду­рян, хоть и был из­ряд­но стар­ше ме­ня, лет на де­сять, на­вер­ное, но хо­дил в хо­лостя­ках. Идея Ка­то­ли­ко­са взять в же­ны мо­ло­дую вио­лон­че­лист­ку приш­лась ему по ду­ше, и он за­частил к нам в гости. На­ше об­ще­ние сво­ди­лось к то­му, что он при­хо­дил к нам до­мой, как пра­ви­ло с ка­кой-ли­бо пар­ти­ту­рой под мыш­кой, здо­ро­вал­ся с чле­на­ми семьи, са­дил­ся за стол и уты­кал­ся но­сом в свои но­ты, что-то мур­лы­ча и посту­ки­вая паль­ца­ми.

Ма­ма моя нерв­ни­ча­ла:

- Я не по­ни­маю, он что, у се­бя до­ма не мо­жет ра­бо­тать, на­до обя­за­тель­но при­хо­дить в гости, что­бы чи­тать пар­ти­ту­ры?!

Ес­ли он и сде­лал мне пред­ло­же­ние, то зак­лю­ча­лось оно при­мер­но в том, что я долж­на оста­вить инст­ру­мент и це­ли­ком по­свя­тить се­бя слу­же­нию ему. Ра­зу­меет­ся, из на­ших от­но­ше­ний ни­че­го пут­но­го не мог­ло вый­ти, но мы оста­лись хо­ро­ши­ми друзья­ми и часто высту­па­ли вместе в При­бал­ти­ке, Бе­ло­рус­сии, Ар­ме­нии. Имен­но с ним в Ле­нинг­ра­де впер­вые был ис­пол­нен «Кон­церт» Ба­бад­жа­ня­на.

Ду­рян был неу­доб­ный в об­ще­нии че­ло­век, я бы да­же ска­за­ла, неу­рав­но­ве­шен­ный. Ес­ли что-то ему не нра­ви­лось, он мог за­просто по­ки­нуть сце­ну пря­мо пос­ре­ди кон­цер­та. На ере­ванс­ком ра­дио во вре­мя за­пи­си «Кон­цер­та» Ба­бад­жа­ня­на ему не пон­ра­ви­лось ис­пол­не­ние ду­хо­ви­ков, он да­же не по­пы­тал­ся до­вести за­пись до кон­ца, просто взял и ушел, не доиг­рав фи­нал. А мог­ла бы остать­ся прек­рас­ная за­пись, пов­то­ри он па­ру так­тов с ор­кест­ран­та­ми.

Не дай Бог, ес­ли кто-то из ор­кест­ра спра­ши­вал его, как сыграть то-то или это.

- Что я вам мо­гу ска­зать, вы долж­ны бы­ли ус­воить это в кон­сер­ва­то­рии, - рез­ко от­ве­чал Ду­рян.

Он был неу­доб­ным че­ло­ве­ком, по­то­му что го­во­рил то, что ду­мал.

Он ди­ри­жи­ро­вал с зак­ры­ты­ми гла­за­ми, а Ра­ве­ля вооб­ще не ди­ри­жи­ро­вал, просто стоял с зак­ры­ты­ми гла­за­ми, и проис­хо­ди­ло чу­до под­чи­не­ния ор­кест­ра. Го­во­ри­ли, что это ма­гия. У не­го бы­ла сов­сем дру­гая, не со­ветс­кая и да­же не русс­кая шко­ла ди­ри­жи­ро­ва­ния, поэ­то­му он и при­шел­ся ко дво­ру в Лейп­ци­ге.

Хо­ро­ший ди­ри­жер тот, кто умеет здо­ро­во ра­бо­тать с ор­кест­ром. Хо­ро­шим ди­ри­же­ром был Тос­ка­ни­ни. Ду­рян не умел раз­го­ва­ри­вать с ор­кест­ром, не умел об­щать­ся, не умел учить, но он был прек­рас­ным ди­ри­же­ром.

Я при­сутст­во­ва­ла на его пос­лед­нем ере­ванс­ком кон­цер­те, но чувст­во­ва­лось, что преж­ней энер­гии нет. И уже пе­ред са­мым кон­цом жиз­ни он проез­жал ми­мо, уви­дел ме­ня, прис­пустил ок­но и крик­нул вдо­гон­ку:

- Вай, Ме­дея джан.

 

Та­ким и остал­ся в моей па­мя­ти - се­дая го­ло­ва в ок­не ав­то­мо­би­ля, как порт­рет в ра­ме.

?>