И ВСЁ Ж СПАСЕНИЕ В ЛЮБВИ

Есть лю­ди, жизнь ко­то­рых все­це­ло при­над­ле­жит поэ­зии: они рас­тво­ре­ны в ней, она - сле­пок их ду­ши, их об­раз жиз­ни, их «всё». Зо­рий Ба­лаян не пос­вя­тил се­бя поэ­зии це­ли­ком, но она - весь­ма су­щест­вен­ная ду­хов­ная состав­ляю­щая его твор­чест­ва. Поэ­зия не ста­ла его судь­бой, но всег­да бы­ла его лю­би­мой под­ру­гой. Сна­ча­ла - школь­ной: пер­вок­лас­сни­ком чи­тал на детс­ком ут­рен­ни­ке сти­хи Аве­ти­ка Исаа­кя­на... Ну а за­тем поэ­зия сле­до­ва­ла за ним всю­ду, кем бы он ни ста­но­вил­ся: вра­чом, ху­дож­ни­ком, мат­ро­сом, жур­на­листом, ор­га­ни­за­то­ром и на­чаль­ни­ком мно­го­чис­лен­ных рис­ко­вых экс­пе­ди­ций, спортс­ме­ном, участ­ни­ком бое­вых дейст­вий... Он пи­сал сти­хи пов­сю­ду, и в тунд­ре, и в тай­ге, и в океа­не, на­вер­ное, пи­сал бы их и в пусты­не, но в пос­лед­ней - он вряд ли бы на­дол­го за­дер­жал­ся, амп­луа пустын­ни­ка, от­шель­ни­ка Зо­рию Ба­лая­ну сов­сем не под­хо­дит. При его неуемнoй энер­гии и об­щи­тель­ности, не­на­сыт­ной жаж­де пости­гать жизнь и лю­дей, ему всег­да необ­хо­ди­мо не просто постоять око­ло вул­ка­на, а очу­тить­ся в са­мом его кра­те­ре… Не­да­ром он стал яр­ким, за­мет­ным пуб­ли­цистом - это и яви­лось его ос­нов­ным, жерт­вен­ным приз­ва­нием… Ну а сти­хи? Да, он пи­сал их, иног­да пе­ча­тал, не­ко­то­рые из них ста­ли пес­ня­ми…

Но он не скло­нен был преу­ве­ли­чи­вать их достоинств. Од­на­ко и от­ре­шать­ся от люб­ви к поэ­зии - не мог. Пи­сал от слу­чая к слу­чаю, в мо­мен­ты эмо­цио­наль­ных вспы­шек ра­дости или го­ря, иног­да всерьез, иног­да в шут­ку, в иск­ро­мет­ном доб­ром юмо­ре ему не от­ка­жешь… Это - не­кое до­пол­не­ние к лю­би­мо­му им жан­ру пу­те­вых за­ме­ток. Мож­но на­звать их и лист­ка­ми из днев­ни­ка. Ли­ри­чес­ки­ми бе­лы­ми за­мет­ка­ми на по­лях… Слов­но цвет­ные стек­лыш­ки ка­лей­дос­ко­па, они об­ра­зуют по­рой жи­вую кар­ти­ну, не­бе­зын­те­рес­ную и для дру­гих, так как в этих сти­хот­во­ре­ниях «на слу­чай» ощу­ти­мы жи­вость ума, наб­лю­да­тель­ность, сер­деч­ная теп­ло­та и отк­ры­тость ду­ши. Прив­ле­кают и не­зау­ряд­ная фи­ло­со­фия и ли­те­ра­тур­ная ос­на­щен­ность, со­лид­ная, но не тя­же­ло­вес­ная эру­ди­ция. Кро­ме то­го, в Зо­рии Ба­лая­не чувст­вует­ся ху­дож­ник, он тон­ко восп­ри­ни­мает цвет и свет, умеет под­ме­чать иг­ру от­тен­ков - как в при­ро­де, так и в че­ло­ве­чес­кой ду­ше. Вот, нап­ри­мер, та­кое опи­са­ние: «Плы­вет, подп­ры­ги­вая на кру­тых океанс­ких вол­нах, ма­лень­кое су­де­ныш­ко, удив­ляя, по­жа­луй, раз­ве толь­ко стаи дель­фи­нов, ко­то­рые, на­вер­ное, с осо­бым ин­те­ре­сом смот­рят на вы­ве­ден­ные на обоих бор­тах узор­ча­тые бук­вы ар­мянс­ко­го ал­фа­ви­та, на цве­ту­щий крест, на круг с сог­ну­ты­ми лу­ча­ми внут­ри, сим­во­ли­зи­рую­щий са­му веч­ность». Зри­мо, вы­ра­зи­тель­но. И ув­ле­ка­тель­но, до­бав­лю. Хо­те­лось бы и са­мо­му очу­тить­ся на этом ма­лень­ком су­де­ныш­ке, плы­ву­щем навст­ре­чу чу­де­сам...

Внут­рен­няя поэ­тич­ность при­дает пуб­ли­цисти­ке Зо­рия до­пол­ни­тель­ное оча­ро­ва­ние. Вот лиш­нее до­ка­за­тельст­во, что поэ­зия - ши­ре сти­хов как та­ко­вых: она воз­дух, ко­то­рым мы ды­шим... Имен­но так и по­ни­мает спа­си­тель­ную мис­сию поэ­зии в об­щест­вен­ной и куль­тур­ной жиз­ни стра­ны, че­ло­ве­чест­ва вооб­ще, Зо­рий Ба­лаян. Это - «кис­ло­род», точ­нее не ска­жешь!

Зо­рий Ба­лаян - убеж­ден­ный про­тив­ник ка­ких бы то ни бы­ло ни­ве­ли­рую­щих тен­ден­ций в ис­кусст­ве, по­пы­ток «су­зить» че­ло­ве­ка, низ­вести его до ро­ли «пристав­ки к компью­те­ру». Рас­суж­де­ния пре­муд­рых «рев­ни­те­лей гло­баль­ной компью­те­ри­за­ции» на те­му, что кни­га боль­ше «не нуж­на», вы­зы­вают в нем бла­го­род­ное и стой­кое, ак­тив­ное не­го­до­ва­ние. И тут я - да и мно­гие, ду­маю, - го­то­вы по­жать ему ру­ку... Он ры­царь куль­ту­ры и ду­хов­ности, кро­ме то­го, он че­ло­век, об­ла­даю­щий ред­кой це­леуст­рем­лен­ностью и во­лей, дейст­вен­ный, а не отв­ле­чен­но рас­суж­даю­щий. Для не­го выс­шее счастье - это осу­ществ­лен­ная меч­та. И сти­хи его, да­же са­мые неп­ри­тя­за­тель­ные «пос­ла­ния», это то­же сгуст­ки ду­хов­ной энер­гии, об­ра­щен­ные к близ­ким лю­дям - же­не, де­тям, вну­кам, к за­ме­ча­тель­ным друзьям, ко­то­ры­ми щед­ро ода­ри­ла его жизнь, - они бу­дут не­без­раз­лич­ны и дру­гим, вов­се, мо­жет быть, незна­ко­мым Зо­рию лю­дям, по­то­му, что он об­ла­дает тем свойст­вом, о ко­то­ром глу­бо­ко ли­рич­но ска­зал Джон Китс: «И ты да­ле­ко в че­ло­ве­чест­ве». В на­ше вре­мя слиш­ком мно­го ра­зоб­щен­ности, ду­хов­но­го и ду­шев­но­го от­чуж­де­ния - слиш­ком ма­ло вот та­кой, отк­ры­той и уг­луб­лен­ной од­нов­ре­мен­но, че­ло­веч­ности, раст­во­рен­ности в кра­со­те, прав­де, ра­зум­ной спра­вед­ли­вости. И - ма­ло ге­рои­чес­ко­го. Ув­ле­ка­тель­но­го. Мы как-то те­ряем, мне ка­жет­ся, ту вы­со­кую но­ту, без ко­то­рой не мо­жет быть пол­нок­ров­но­го ис­кусст­ва.

 Бо­рясь с ри­то­ри­кой, с лож­ным па­фо­сом вре­мен «же­лез­но­го за­на­ве­са», мы - увы! - вып­лес­ну­ли с во­дой и ре­бен­ка. Не при­зы­ваю ста­но­вить­ся на ко­тур­ны. Но ве­личье есть! «И с этим ни­че­го не по­де­лаешь», - как ска­зал ве­ли­кан, не­на­ро­ком насту­пив на ли­ли­пу­та.

…Ведь мож­но же воз­рож­дать ста­рин­ные хра­мы, пла­вать пу­тя­ми пред­ков на уни­каль­ных су­дах, со­вер­шать «кру­гос­вет­ку»:

 

Чер­ти­ли ки­лем путь на кар­те:

Восток и За­пад, Се­вер, Юг.

Вер­нув­шись сно­ва в Мо­ре стар­та,

Впер­вые мы замк­ну­ли круг.

 

Как не воск­лик­нуть, пос­ле все­го пе­ре­жи­то­го и ис­пы­тан­но­го: «Бо­же! Бо­же, и это су­ме­ли мы. Мы су­ме­ли, мы смог­ли».

Луч та­ко­го оше­ло­ми­тель­но­го, выст­ра­дан­но­го счастья лег и на сти­хи Зо­рия­ Ба­лая­на, ко­то­рые, я ду­маю, уже од­ним этим, не­сом­нен­но, заин­те­ре­суют чи­та­те­ля как ли­ри­чес­кое до­пол­не­ние к его бесп­ри­мер­но­му тру­ду ле­то­пис­ца «Ки­ли­кии», «Ар­ме­нии» - двух ко­раб­лей, ко­то­рым суж­де­но вплыть в мо­ре исто­рии...

 

Свет­ла­на Со­ло­жен­ки­на

 

 

***

Наста­ло вре­мя чест­но приз­нать­ся, что на про­тя­же­нии всей кру­гос­вет­ки каж­дый день, в шторм и штиль, в хо­лод и зной я пи­сал сти­хи. Собст­вен­но, так бы­ло всег­да. На воен­ных ко­раб­лях во вре­мя служ­бы на Бал­тийс­ком фло­те. На лод­ках «Вул­кан» и «Гей­зер» да­же пес­ню на­пи­сал. На со­бачьих и оленьих уп­ряж­ках в кам­чатс­кой и чу­котс­кой тунд­рах. На па­рус­ной ях­те «Ки­ли­кия» - плывя вок­руг Ев­ро­пы. Это не зна­чит, что я на су­ше, точ­ней ска­зать - до­ма, не гре­шил сти­ха­ми. Речь, ско­рее, о дру­гом.

Мое­му по­ко­ле­нию доста­лось око­ло чет­вер­ти ве­ка ста­лин­щи­ны с ее кош­ма­ра­ми. Мне бы­ло боль­ше двад­ца­ти, ког­да ХХ съезд КПСС ра­зоб­ла­чил то, что на­зы­ва­лось куль­том лич­ности. Од­на­ко и пос­леста­линс­кий со­циа­лизм не при­вел ог­ром­ную стра­ну к бла­гу. И впрямь, беск­рай­няя мо­гу­щест­вен­ная стра­на СССР стра­да­ла от мно­гих не­ду­гов, да­же от все­на­род­но­го ави­та­ми­но­за. И по ини­циа­ти­ве то­ва­ри­ща Бреж­не­ва в сроч­ном по­ряд­ке уч­ре­ди­ли еще од­но «спа­си­тель­ное» уч­реж­де­ние - Ми­нистерст­во пло­доо­вощ­но­го хо­зяйст­ва. Ка­жет­ся, я боль­ше всех пи­сал на ту са­мую про­до­вольст­вен­ную те­му, столь да­ле­кую, ка­за­лось бы, от бел­лет­риз­ма и поэ­зии. Но за­то на на­ши пуб­ли­ка­ции бы­ли дейст­вен­ные отк­ли­ки не толь­ко от ми­нистерств и ве­домств, но и от по­лит­бю­ро ЦК КПСС и Со­ве­та Ми­нист­ров СССР. Слиш­ком гром­ко проз­ву­чит, но ска­жу: всё это бла­го­да­ря на­шей пуб­ли­цисти­ке. И тем не ме­нее, Со­ло­жен­ки­на пра­ва. Я вов­се не расста­вал­ся и не расстал­ся с поэ­зией. Дру­гое де­ло, что не пе­ча­тал­ся. Ма­ло то­го, очень да­же хо­ро­шо знал и трез­во соз­на­вал, что ху­до­жест­вен­ная пуб­ли­цисти­ка до­воль­но ка­пи­таль­но, да­же я бы ска­зал пред­мет­но, бра­ла верх. И до то­го всё это во мне бы­ло серьез­но, что че­рез две­над­цать лет я вы­нуж­ден был оста­вить прак­ти­чес­кую ме­ди­ци­ну. Под­чер­ки­ваю, прак­ти­чес­кую. Ибо всю свою жизнь мно­го пи­сал о проб­ле­мах здра­воох­ра­не­ния и ме­ди­ци­ны, про­фес­сио­наль­но сле­дя за ми­ро­вы­ми но­востя­ми. И ак­тив­но за­ни­мал­ся са­ни­тар­ным прос­ве­ти­тельст­вом, что са­мо по се­бе яв­ляет­ся уз­кой ме­ди­цинс­кой спе­циаль­ностью. Ес­ли бы мне ска­за­ли в школь­ные го­ды, что я по­свя­щу все­го се­бя ху­до­жест­вен­ной пуб­ли­цисти­ке, то, ду­маю, я не­до­воль­но по­жал бы пле­ча­ми и са­мо­на­деян­но бро­сил то­ном юно­ши-мак­си­ма­листа: мол, ста­ну толь­ко поэ­том и бу­ду сам ил­люст­ри­ро­вать свои поэ­мы.

Вы­даю­щий­ся анг­ли­ча­нин Джон Китс, про­жив­ший все­го двад­цать шесть лет, вы­вел фор­му­лу: кра­со­та силь­на, смерть силь­ней, но силь­нее все­го поэ­зия. Ко­неч­но, речь идет толь­ко и толь­ко о клас­си­ках.

…Настоя­щих поэ­тов в исто­рии че­ло­ве­чест­ва бы­ло не так мно­го. Я бы ска­зал, очень ма­ло. Но во все вре­ме­на бы­ло мно­го лю­дей, ко­то­рые, как го­во­ри­лось, ис­ка­ли «наи­луч­шие сло­ва» и расстав­ля­ли их в «по­ряд­ке наи­луч­шем». Где-то я чи­тал дав­но, что ты­ся­чи и ты­ся­чи лю­дей поют, а вот Ша­ля­пин - один. В Ар­ме­нии, я знаю, ты­ся­чи и ты­ся­чи соо­те­чест­вен­ни­ков пи­шут сти­хи, а вот Ту­ма­нян - один, Исаа­кян - один, Са­гиян - один, Ши­раз - один, Се­вак - один. На­ре­ка­ци ни с кем и ни с чем срав­нить нель­зя. Он - просто бог.

В ав­то­биог­ра­фи­чес­кой по­вести «Без пра­ва на смерть» я под­роб­но расс­ка­зал, как мы поз­на­ко­ми­лись с моей бу­ду­щей же­ной Нел­ли, ко­то­рая зна­ла, что я дав­но уже пла­ни­ро­вал мно­го­ме­сяч­ную экс­пе­ди­цию на со­ба­ках и оле­нях по кам­чатс­кой и чу­котс­кой тунд­ре до бе­ре­гов Ле­до­ви­то­го океа­на. Это же на­до - дол­гое и тя­же­лое пу­те­шест­вие сов­па­ло со вре­ме­нем пер­вой бе­ре­мен­ности же­ны. И нас спа­са­ли те­лег­рам­мы. Я по­сы­лал сти­хи из каж­до­го кам­чатс­ко­го по­сел­ка. Она ме­ня ус­по­каи­ва­ла сло­ва­ми «у ме­ня всё в по­ряд­ке», иног­да жа­луясь на слиш­ком мед­лен­ные пе­ред­ви­же­ния на­ших со­бак по тунд­ре.

Ро­ди­лась дочь Су­сан­на. Под ко­нец экс­пе­ди­ции. И я уже по­нял, что расстаюсь с Кам­чат­кой. Пе­рее­хал в Ере­ван со своей ог­ром­ной биб­лио­те­кой и дву­мя двух­пу­до­вы­ми ги­ря­ми. И тот­час же на­чал тос­ко­вать по марш­ру­там и ски­та­ниям. По тунд­рам и мо­рям.

 Стал соб­ко­ром «Ли­те­ра­тур­ной га­зе­ты». Же­на ду­ма­ла, что бу­ду, на­ко­нец, си­деть до­ма и отп­рав­лять ка­кие-то за­мет­ки в ре­дак­цию. Ни­че­го по­доб­но­го. Все мои ма­те­риа­лы бы­ли на­пи­са­ны в пу­ти, так ска­зать, в ко­ман­ди­ров­ках. Вто­рая дочь Лу­си­не ро­ди­лась на две не­де­ли рань­ше сро­ка. И ме­ня опять не бы­ло до­ма. В до­ро­ге был. Ког­да жда­ли сы­на Гай­ка, я сде­лал всё, что­бы быть ря­дом в род­до­ме. По­вез­ло. Как толь­ко мед­сест­ра вор­ва­лась в ка­би­нет глав­но­го вра­ча Гри­го­рия Окое­ва с доб­рой вестью, я сде­лал саль­то при всех, а же­не отп­ра­вил сти­хи с на­ме­ка­ми на «до­ро­гу»:

 

Сы­на ты мне по­да­ри­ла,

Твои це­лую но­ги я.

Жизнь моя, моя ты си­ла,

С то­бой всег­да в до­ро­ге я.

 

Вы­не­с я сы­на на ру­ках из ро­диль­но­го до­ма, и, как сей­час пом­ню, мне по­чу­ди­лось, что я ле­чу, как пти­ца. Поб­ла­го­да­рил май ме­сяц за сы­на и еще по­то­му, что же­на то­же майс­кая. Ра­нее бла­го­да­рил март и ав­густ, по­да­рив­ших мне до­че­рей Су­сан­ну и Лу­си­не. И вот тут-то по­ли­лись из ме­ня сти­хи.

 

По­да­рил мне март Су­сан­ну,

Ста­ла дочь моим кры­лом.

Я ма­хал им неустан­но,

Не ле­тит­ся на од­ном.

 

Ав­густ Лу­си­не при­нес мне.

Ста­ло два кры­ла. На них

На­ле­гал я, как на вес­ла,

Но не смог взле­теть. При­тих.

 

Гайк ко мне явил­ся в мае.

Вмиг ожи­ли два кры­ла.

И, как гор­дый ле­бедь в стае,

По­ле­тел я, как стре­ла.

 

 

***

В Па­на­ме встре­тил­ся с це­лым взво­дом ев­реев (рос­сийс­ких) и ве­че­ром на бор­ту «Ар­ме­нии», слов­но кто-то водил моей ру­кой, вы­вел це­лых че­ты­ре стро­фы:

 

Из ве­ка в век мы слы­шим сло­во

О том, кто бу­дет по­хит­рей.

Один наив­нее дру­го­го:

Что ар­мя­нин и что ев­рей.

 

Ка­кая хит­рость, ес­ли две­ри

У нас не ве­да­ли зам­ков.

И бы­ли лишь од­ни по­те­ри

На про­тя­же­нии ве­ков.

 

Друг дру­га нам греш­но боять­ся,

Друг дру­гу мы - всег­да фор­пост.

И тер­ми­ны - суть не раз­нят­ся:

Что - ге­но­цид, что - хо­ло­кост.

 

Ос­вен­цим-ята­ган не стра­шен,

Коль об­щую заж­жем све­чу.

Что­бы расста­вить си­лы на­ши

В од­ном строю, ли­цом к ли­цу.

 

***

У ме­ня выш­ло всё очень просто. Ни­че­го не по­доз­ре­вая, не пла­ни­руя, вдруг осоз­нал, что во мне всё уже го­то­во, всё го­рит, всё ки­пит, всё уже на­пи­са­но, за­риф­мо­ва­но. Остает­ся толь­ко мол­ча кри­чать. Прав­да, по­ня­тия не имел, что это за «всё». И о чем я нес­лыш­но кри­чал. Просто чет­ко знал: что-то ог­ром­ное и ка­кое-то терп­кое дейст­ви­тель­но го­то­во в ду­ше, и остает­ся толь­ко пе­ре­дать его бу­ма­ге. Не толь­ко знал, что без люб­ви, как ока­зы­вает­ся, всю жизнь я был бы как па­рус без вет­ров, что лю­бовь без раз­лу­ки ка­кая-то безв­кус­ная. Прес­ная. И ты­ся­чи та­ких об­ра­зов, о ко­то­рых я еще не ве­дал. Я просто был убеж­ден, что неп­ре­мен­но что-то ро­дит­ся и днем, и ночью, и при бе­ше­ной кач­ке, и да­же в мо­мент, ког­да бу­ду ра­бо­тать над ре­пор­та­жа­ми, ко­то­рые просто ду­ши­ли ме­ня. Од­на­ко са­мое глав­ное - это то, что дав­но го­то­во на­ча­ло кон­ца. Еще ког­да где-то, пом­ню, меж­ду Ка­на­ра­ми и Бар­ба­до­сом я то и де­ло бе­се­до­вал с лю­би­мым мной бо­лее шести­де­ся­ти лет фи­ло­со­фом и поэ­том Пуб­лием Ови­дием, пе­ре­жи­вая вместе с ним страш­ную его опа­лу, страш­ное его изг­на­ние. Это в ка­кую глушь на­до бы­ло сос­лать ге­ния, что­бы исто­рия не смог­ла сох­ра­нить да­ту его смер­ти. Лишь по его за­пи­сям мож­но уз­нать, что уми­рал он му­чи­тель­но: «Ме­нее му­чи­тель­на са­ма смерть, чем ее ожи­да­ние». Кто-то из сов­ре­мен­ни­ков, на­хо­дясь ря­дом с уми­раю­щим поэ­том, де­лал ка­кие-то за­пи­си. Увы, и он не за­пи­сал да­ту. Так и неиз­вест­но, ког­да точ­но умер Ови­дий. Од­ни пи­шут «при­мер­но 17-й год на­шей эры», дру­гие «18-й»… Сла­ва Бо­гу, сох­ра­ни­лись пос­лед­ние его сло­ва, прер­ван­ные смертью. И сло­ва эти ста­ли своеоб­раз­ным стар­то­вым эпиг­ра­фом к моей поэ­ме. Прав­да, слиш­ком уж гром­ко зву­чит «поэ­ма». Ска­жу чест­но: просто в трех океа­нах каж­дый раз, улу­чив мо­мент, пи­сал, так ска­зать, не­за­ви­си­мые друг от дру­га чет­ве­рости­шия. По­том, под ко­нец, ре­шил всё-та­ки соб­рать их вместе. Поп­ро­бо­вал на­пи­сать на­ча­ло, кон­цов­ку, что­бы как-то свя­зать их, не бо­лее то­го. Чест­но го­во­ря, для ме­ня цен­ность этих строф в том, что на­пи­са­ны они в трех океа­нах и во мно­жест­ве мо­рей.

 

***

О, ес­ли бы кто-ни­будь знал...

Этo - пос­лед­ние сло­ва Пуб­лия Ови­дия, ко­то­рые ве­ли­кий древ­не­римс­кий поэт, кста­ти, ко­роль пос­ла­ний, не ус­пел за­вер­шить. Оста­но­ви­лось серд­це. Что он хо­тел ска­зать? Ник­то ни­ког­да не уз­нает.

Итак: «О, ес­ли бы кто-ни­будь знал...»

 

Как я упор­но до­би­вал­ся це­ли.

По без­до­рожью шел я нап­ро­лом,

И до­би­рал­ся я до серд­ца Нел­ли

В пур­гу и шторм, в тай­фун и бу­ре­лом.

По­ка ис­кал я доч­ку Мар­га­ри­ты,

Я на­ло­мал так мно­го в жиз­ни дров.

Лишь пос­ле по­нял, что мы вместе - сли­ток,

Что без нее я - па­рус без вет­ров.

 

***

Ты пом­нишь, в Ере­ва­не на Мос­ковс­кой?

Впер­вые там уви­дел я те­бя.

Над­мен­ной ты бы­ла и очень брос­кой,

И я нес­лыш­но произ­нес: «Судь­ба».

 

Ты пом­нишь ве­чер тот в Сте­па­на­кер­те?

Наш пер­вый по­це­луй и пер­вые цве­ты,

Уже тог­да по­дул по­пут­ный ве­тер

В мои льня­ные па­ру­са меч­ты.

Ты пом­нишь на Кам­чат­ке на­шу тай­ну?

Лу­ка­во я взгля­нул в твои гла­за

И ше­по­том, но вов­се не слу­чай­но,

Те­бя я Гю­листан­кою наз­вал.

 

А пом­нишь Пет­ро­пав­ловск у ка­ми­на?

За чаем вор­ко­ва­ли мы без слов,

Под­ви­ну­ла ста­кан, ска­зав: «Осты­нет».

По­ду­ма­ла: «Ку­да, черт, за­нес­ло?»

 

Я ж про се­бя: «Кам­чат­ка мной вос­пе­та,

При­вык я к ней, как уз­ник к кан­да­лам,

А тут дев­чон­ка - пря­мо на край све­та:

Де­лить со мной кош­ма­ры по­по­лам?!»

 

Од­на­ко я тог­да уже за­ме­тил,

При­дет­ся мне оста­вить край зем­ли.

Ина­че вновь ме­ня по­тя­нут ве­тер,

Со­ба­чие уп­ряж­ки, ко­раб­ли.

 

Всё это вре­мя, ви­дят мои бо­ги,

Пле­нял ме­ня наш ере­ванс­кий дом.

И хоть бро­дил я часто по до­ро­гам,

Но вот в ду­ше я ду­мал о дру­гом.

 

Меч­ту свою я заг­лу­шил Ар­ца­хом,

Отб­ро­сив осталь­ное на по­том.

Я знал, что гре­зы обер­нут­ся пра­хом,

Коль вдруг мы не спа­сем наш от­чий дом.

 

В те го­ды я не смел меч­тать о мо­ре.

Как го­во­рят, мать-Ро­ди­на зва­ла.

По­бе­да ведь не мо­жет быть без го­ря,

А боль у нас всеоб­щая бы­ла.

 

Один Бог знал, что этот час наста­нет,

Ког­да смо­гу я за­мо­лить гре­хи.

И вот те­перь, в отк­ры­том океа­не,

Я, как всег­да, пи­шу те­бе сти­хи.

 

Я на пу­ти моем гро­мил прег­ра­ды,

Об­ма­ны­вал се­бя, как са­та­на.

И вот од­наж­ды вы­дох­нул всю прав­ду:

Я без те­бя - как свадь­ба без ви­на.

 

 

Как не бы­вает дня без тем­ной но­чи,

При­ли­вов и от­ли­вов без лу­ны,

И как без страсти не бы­вает стро­чек,

Так без те­бя я - домб­ра без стру­ны.

 

Об ост­ро­ва, уте­сы часто бил­ся,

Ис­кал пов­сю­ду райс­кие са­ды.

Их не на­шел. Лишь толь­ко убе­дил­ся:

Я без те­бя - как ры­ба без во­ды.

 

Как без от­да­чи не стре­ляют пуш­ки,

Без мол­нии как не бы­вает гром,

Как без Пет­ра и Ган­ни­ба­ла - Пуш­кин,

Так без те­бя - мой «До­мост­рой», мой дом.

 

Я без те­бя - как нит­ка без игол­ки,

Как рай без ада и как свет без тьмы.

Я без те­бя - как егерь без двуст­вол­ки,

Как спи­сок ла­ге­рей без Ко­лы­мы.

 

Мне без те­бя ни­как нель­зя, хоть трес­ни.

Я без те­бя - как жит­няк без сте­пи.

Я без те­бя - как со­ло­вей без пес­ни.

Я без те­бя - как якорь без це­пи.

 

Я без те­бя - как без пе­ра бу­ма­га,

Как без ума и муд­рости уста.

Как под­виг без по­ры­ва и от­ва­ги,

Эзоп без бас­ни, цер­ковь без креста.

 

Я без те­бя - как старт без под­го­тов­ки.

Мне без те­бя - как без вин­тов­ки в бой.

Как в Ка­ра­ба­хе завт­рак без ту­тов­ки,

На Ара­ра­те - без ков­че­га Ной.

 

Я без те­бя - как без кар­ти­ны рам­ка,

Я без те­бя - как без Крем­ля Моск­ва.

Как дра­го­цен­ный ка­мень без ог­ран­ки,

Как без стре­лы - ту­гая те­ти­ва.

 

Я без те­бя - как греш­ник без прок­ля­тий

И как без сне­га дол­гая зи­ма.

Я без те­бя - как сол­ныш­ко без пя­тен.

Мне без те­бя сво­бо­да как тюрь­ма.

 

Я без те­бя - как ар­мя­нин без го­ря

И как без те­лес­ко­па Бю­ра­кан.

Я без те­бя - как По­сей­дон без мо­ря,

Как без Маш­то­ца - комп­лекс Оша­кан.

 

Я без те­бя - как зна­мя без флагш­то­ка,

Как жизнь без смыс­ла, путь без род­ни­ка.

Я без те­бя - как про­во­да без то­ка,

Я без те­бя - как хаш без чес­но­ка.

 

Дав­но бы серд­це ра­зор­ва­лось в клочья,

Меч­та о мо­ре сбе­рег­ла ме­ня,

Что­бы пи­сал я в океа­не строч­ку:

«Как зяб­ко мне без твое­го ог­ня».

 

Во мне уже нет дья­во­ла без Бо­га.

Ду­ши без ду­ха, зла нет без доб­ра.

Я без те­бя - как ха­та без по­ро­га,

Без со­ли хлеб, ата­ка без «ура!»

 

Всё это чушь, лю­би­мая, я знаю,

Ищу сло­ва, гла­го­лы те­ре­бя,

Бу­ма­ги пуд без­жа­лост­но ма­раю,

Ведь нет ме­ня в при­ро­де без те­бя.

 

На греб­не волн меч­ты моей же­лан­ной

Спе­шу к те­бе я, вре­мя то­ро­пя,

Что­бы ска­зать те­бе о са­мом глав­ном:

Что я с то­бою - да­же без те­бя.

 

***

Как без ко­лес не быть и ко­лес­ни­це,

Как не нуж­ны без тра­ла поп­лав­ки,

Как Це­зарь без еги­петс­кой ца­ри­цы,

Ла­ваш без сы­ра, мо­ре без ре­ки,

 

 

Как Мар­са нет без Ужа­са и Стра­ха,

Са­тур­на нет без мно­жест­ва ко­лец,

Так мне без Гю­листан­ки из Ар­ца­ха

Дав­ным-дав­но бы насту­пил ко­нец.

 

***

Я уже ска­зал о том, что с на­чаль­ной по­ры соз­да­ния семьи мы с же­ной, не го­во­ря ни сло­ва друг дру­гу, осоз­на­ли, что бу­дем иметь де­ло с не­коей об­ре­чен­ностью. Об­ре­чен­ностью на раз­лу­ку. На дол­гие раз­лу­ки - во мно­жест­вен­ном чис­ле! За­то знаю, что раз­лу­ка мо­ло­дит лю­бовь. Что она не дает люб­ви соста­рить­ся и за­хи­реть. Ге­ниаль­ный Шекс­пир ге­ниаль­но ска­зал, что раз­лу­ка «поз­во­ляет вре­мя об­ма­нуть». Бо­же мой, это что же по­лу­чает­ся? Вы­хо­дит, что Шекс­пир за три ве­ка до Эйнш­тей­на уже дал точ­ное оп­ре­де­ле­ние су­ти и смыс­ла тео­рии от­но­си­тель­ности. В кон­це кон­цов, раз­лу­ка по­рож­дает доб­ро. Ибо она по­рож­дает са­му встре­чу. А ведь Встре­ча - это празд­ник. Это - сказ­ка. Это - поэ­зия. И я не мог не взять­ся за пе­ро. Все­го ка­ких-то во­семь строф. Пи­сал в трех океа­нах, соб­рав их из раз­ных за­пис­ных кни­жек.

 

Раз­лу­ка ду­шу не ка­ле­чит,

Она, как прав­да, ду­шит ложь.

Раз­лу­ка по­рож­дает встре­чи,

Как ту­чи - дол­гож­дан­ный дождь.

 

Так мно­го грез, же­ла­ний раз­ных

Раз­лу­ка пря­чет, как сюрп­риз,

Что­бы при встре­че эти сказ­ки

Вор­ва­лись былью в на­шу жизнь.

 

Как го­во­рят, еще не ве­чер.

На­деж­да, зна­чит, - за ок­ном.

Рож­ден­ная раз­лу­кой встре­ча

Вне­сет охап­ку счастья в дом.

 

Лю­бовь не гас­нет и не тает,

Хо­тя са­ма - огонь и лед.

Она од­на на све­те знает,

Что бу­дет с на­ми, на­пе­ред.

 

Лю­бовь вры­вает­ся без сту­ка,

Хоть по­зо­ви - не по­зо­ви.

Она пи­тает­ся раз­лу­кой.

Раз­лу­ка - пыт­ка без люб­ви.

 

Че­рез тан­та­ло­вые му­ки

Я про­хо­дил, сбив пят­ки в кровь.

За­то уз­нал, что без раз­лу­ки

Прес­нее прес­но­го лю­бовь.

 

Го­мер вос­пел не Одис­сея,

Не Пе­не­ло­пу он вос­пел.

Раз­лу­ки се­ме­на по­сеяв,

Он Встре­чу ос­вя­тить хо­тел.

 

Од­наж­ды взял се­бя я в ру­ки -

И к Бо­гу: что мне ска­жет Он?

Гос­подь ска­зал, что нет раз­лу­ки,

Она все­го лишь - ве­щий сон.

 

***

Как прав Бог, наз­вав раз­лу­ку «ве­щим сном». Ве­щий - ведь это не толь­ко не­су­щий весть, не толь­ко про­ро­чес­кий, уп­реж­даю­щий, но и муд­рый, яс­но­ви­дя­щий. Кста­ти, о са­мом Бо­ге. Да простит мой пра­дед, стар­ший свя­щен­ник ар­мянс­ко­го хра­ма Ама­рас в Ар­ца­хе, но в ли­те­ра­ту­ре, в ис­кусст­ве, вооб­ще - в куль­ту­ре я про­по­ве­дую... язы­чест­во. То бишь мно­го­божье. У ме­ня слиш­ком мно­го бо­гов, осо­бен­но сре­ди поэ­тов. И сре­ди них Фе­дор Ива­но­вич Тют­чев. Его сти­хи из «Де­нисьев­ско­го цик­ла» чи­тать нуж­но толь­ко вслух, да­же в оди­но­чест­ве.

Где-то в моих разб­ро­сан­ных по всем уг­лам ар­хи­вах хра­нит­ся свое­го ро­да трак­тат о стро­ках Тют­че­ва. Я уже при­во­дил од­ну его стро­ку, в ко­то­рой в ха­рак­те­ристи­ке раз­лу­ки есть уди­ви­тель­ное сло­во­со­че­та­ние «вы­со­кое зна­ченье». И вот те­перь при­ве­ду из то­го же сти­хот­во­ре­ния сло­ва о люб­ви и сне: «Лю­бовь есть сон, а сон - од­но мгно­венье»... И ког­да в океа­не я пи­сал об од­ном не толь­ко ве­щем, но и веч­ном моем кам­чатс­ком сне, то, вспо­ми­ная лю­би­мо­го поэ­та, по­ду­мал, что тют­чевс­кие «вы­со­кие мгно­венья» иног­да длят­ся очень дол­го. Це­лых со­рок лет. Ма­ло то­го, сон, как мгно­ве­ние, мо­жет вер­нуть­ся, мо­жет пов­то­рить­ся. И каж­дый раз, как толь­ко появ­ля­лась на не­бе лу­на, я неп­ре­мен­но вспо­ми­нал тот сон. Имен­но это обстоя­тельст­во ста­ло своеоб­раз­ным сю­же­том для оче­ред­но­го сти­хот­во­ре­ния, ко­то­рое, как и мно­гие дру­гие, бы­ло на­пи­са­но в раз­ных ши­ро­тах. Там, кста­ти, есть строч­ка «Тот Но­вый год я встре­тил в тунд­ре с ел­кой». Учи­ты­вая, что я вов­се не по­мыш­лял об­на­ро­до­вать сти­хот­во­ре­ние, мне и в го­ло­ву не при­хо­ди­ло уточ­нять, что это за год та­кой и что это за ел­ка та­кая, да еще в тунд­ре, а не, ска­жем, в тай­ге. По­се­му бу­дет пра­виль­нее, ес­ли я при­ве­ду ци­та­ту из моей кни­ги «Ле­до­вый путь» о мно­го­ме­сяч­ном пе­ре­хо­де на со­бачьих и оленьих уп­ряж­ках по кам­чатс­кой и чу­котс­кой тунд­ре. Там при­во­дит­ся имя «Ни­ки­та». Это двад­ца­ти­се­ми­лет­ний Ни­ки­та Сер­гее­вич Ми­хал­ков: «До Но­во­го (1973-го. - З.Б.) го­да оста­лось полд­ня. Каю­ры пред­ло­жи­ли дать со­ба­кам и оле­ням от­дох­нуть. Пря­мо у до­ро­ги, ря­дом с па­лат­кой, об­на­ру­жи­ли сим­па­тич­ную пу­шистую ел­ку. Ни­ки­та дол­го рыл­ся в своем гро­мад­ном рюк­за­ке, по­ка не изв­лек ка­кую-то ко­роб­ку. Снял крыш­ку - все ах­ну­ли. Елоч­ные иг­руш­ки… Заб­ро­шен­ное, оди­но­кое де­ре­во вмиг ста­ло та­ким род­ным, та­ким близ­ким серд­цу…»

Вот и по­па­ла эта на­ша ле­ген­дар­ная ел­ка в сти­хи, на­пи­сан­ные че­рез дол­гие де­сят­ки лет в Ат­лан­ти­чес­ком океа­не.

 

Из каж­до­го кам­чатс­ко­го по­сел­ка

Те­бе я те­лег­рам­мы по­сы­лал.

Тот Но­вый год я встре­тил в тунд­ре с ел­кой,

С оле­ня­ми на пе­ре­ва­ле спал.

 

Тог­да на том по­ло­гом пе­ре­ва­ле

Впер­вые ты яви­лась мне во сне

И ма­гией своей окол­до­ва­ла,

Я пом­ню, это бы­ло при лу­не.

 

С тех пор я часто отп­рав­лял­ся в да­ли,

И часто при­хо­ди­ла ты ко мне,

Но что чуд­но́ - тот сон на пе­ре­ва­ле

Всег­да я ви­дел толь­ко при лу­не.

 

И вот те­перь над мо­рем пол­но­лунье

Мо­лоч­ным цве­том кра­сит не­боск­лон.

Вош­ла в каю­ту ты, моя кол­дунья,

Чтоб не за­был я тот кам­чатс­кий сон.

 

***

Од­на­ко боль­ше все­го, ча­ще все­го, ши­ре все­го (я имею в ви­ду мо­ря, океа­ны, марш­ру­ты, курс, эк­ва­тор, расстоя­ния) я пи­сал о спюр­ке, о Мес­ро­пе Маш­то­це, о Свя­той Ар­мянс­кой Апостольс­кой Церк­ви, о хра­мах и церк­вах, ко­то­рые мы долж­ны соб­рать, как кам­ни у Екк­ле­зиаста. Я, мож­но ска­зать, всю свою жизнь за­ни­маюсь спюр­ком. На­пи­са­ны от­дель­ные кни­ги и сот­ни ста­тей. Но вот в кру­гос­вет­ке ме­ня уже до­ни­ма­ли сти­хи. Я не мог оста­но­вить­ся, точ­нее, не мог си­лой оста­но­вить се­бя. Ведь ты­ся­чу дел на­до де­лать ежед­нев­но на бор­ту. Во всех блок­но­тах есть на­ча­тые и не за­вер­шен­ные эти са­мые де­ла. Да еще иног­да в шторм пи­сал та­ки­ми ка­ра­ку­ля­ми, что не мог по­том кон­цы с кон­ца­ми свести, свя­зать. Око­ло ста строф о спюр­ке, о Маш­то­це, о церк­вах. Не знаю по­че­му, но до­воль­но часто ду­мал о тех моих соо­те­чест­вен­ни­ках, ко­то­рые, к при­ме­ру, 24 ап­ре­ля 1915 го­да на­хо­ди­лись еще в ут­ро­бе ма­те­ри. Не­ред­ко бу­ду­щие ма­те­ри са­ми бы­ли уже на сно­сях имен­но в этот страш­ный день. Я, как врач, хо­ро­шо знаю, что чу­до­вищ­ное состоя­ние ма­те­ри, обу­ре­вае­мой смер­тель­ным стра­хом, не мо­жет не пе­ре­дать­ся ре­бен­ку. Ведь у них об­щее кро­вооб­ра­ще­ние. На­до же, ка­кие фи­зио­ло­ги­чес­кие кош­ма­ры при­хо­ди­ли мне в го­ло­ву.

Да, бо­лее ста строф, ста чет­ве­рости­ший, не счи­тая мно­гих стра­ниц, я бы ска­зал, объяс­ни­тель­ной про­зы. Но я ре­шил здесь по­местить две­над­цать, пред­ва­рив их не­ким пре­дис­ло­вием или про­ло­гом либо ка­ким-то прост­ран­ным эпиг­ра­фом. Од­на­ко нес­коль­ко слов о том, как за­ро­ди­лись стро­ки это­го свое­го ро­да эпиг­ра­фа к поэ­ме «Вре­мя со­би­рать… церк­ви».

Ге­рой од­но­го из до­ку­мен­таль­ных сю­же­тов Вард­гес Дал­ла­кян рас­ска­зы­вал о том, как его отец Аса­тур часто пов­то­рял, что был уку­шен змеей, на­хо­дясь еще в ут­ро­бе ма­те­ри, ко­то­рая прош­ла по го­ря­чим, как уг­ли тон­ди­ра, пес­кам пусты­ни Тер-Зор. Зва­ли мать Ма­риам. И ей всё вре­мя ка­за­лось, что ее без кон­ца ку­сают змеи. По­ла­гают, что это от кну­тов, ко­то­ры­ми тур­ки хлеста­ли по спи­нам го­лых жертв. Аса­тур го­во­рил еще и о том, что он яв­ляет­ся обоб­ще­нием об­ра­за спюр­ка, и де­лал всё, что­бы вместе с ма­терью да­же на чуж­би­не чувст­во­вать, буд­то жи­вет в Ар­ме­нии.

Пом­нит­ся, как по но­чам я не мог зас­нуть. Все ду­мал о той ядо­ви­той коб­ре, ко­то­рая уку­си­ла бе­ре­мен­ную Ма­риам в Тер-Зо­ре, и о том, как сын в ут­ро­бе ма­те­ри чувст­во­вал боль от змеи­но­го уку­са. И я вклю­чил свою две­над­ца­ти­воль­то­вую лам­поч­ку. Взял блок­нот и по­нял, что пер­вая («Я был уку­шен ядо­ви­той коб­рой…») фра­за, вы­му­чен­ная ког­да-то Аса­ту­ром, зву­чит, как го­то­вая сти­хот­вор­ная стро­ка. Да­лее ро­ди­лись пос­ле­дую­щие стро­ки прост­ран­но­го эпиг­ра­фа, ко­то­рые я вло­жил в уста Аса­ту­ра.

 

***

Я был уку­шен ядо­ви­той коб­рой

Еще в ут­ро­бе ма­те­ри род­ной.

Я об­раз спюр­ка. Обоб­щен­ный об­раз,

Ко­то­рый соз­дан на зем­ле чу­жой.

Рас­сея­ли ме­ня по бе­лу све­ту,

Я го­во­рю на раз­ных язы­ках.

Жи­ву вез­де по де­довс­ким за­ве­там,

Прео­до­лев се­бя и веч­ный страх.

И вслу­ши­ваясь в стон цер­ков­ных зво­нов,

Всё де­лаю, что­бы в чу­жих краях

С то­бою быть, слов­но ди­тя с Ма­дон­ной,

Ар­ме­ния, Ар­ме­ния моя.

Аса­тур

 

Был бо­жий за­мы­сел вна­ча­ле

Рас­сеять нас, что­бы соб­рать

И чтоб, пристав к чу­жим при­ча­лам,

Тот­час же цер­ковь возд­ви­гать.

 

Го­тов я вы­лез­ти из ко­жи,

Чтоб ми­ру расс­ка­зать о том,

Как пред­ки строи­ли Храм Бо­жий

И толь­ко вслед за ним - свой дом.

 

Не так всё бы­ло это просто,

Чтоб вста­ли грудью млад и стар,

Чтоб воз­во­дил На­род-Апостол

Свя­тую Цер­ковь и хач­кар.

 

Мы зна­ли - впе­ре­ди кру­чи­на

И что хач­ка­рам быть в кро­ви,

Что бу­дет горь­кая чуж­би­на,

И всё ж, спа­се­ние - в люб­ви.

 

Я по­вер­нул судь­би­ну кру­то,

За тро­пы пред­ков жизнь от­дам,

Что­бы прой­ти по их марш­ру­там,

По их до­ро­гам и сто­пам.

 

И в па­мять о свя­том Мес­ро­пе

Над «Ки­ли­кией» взвил­ся стяг,

Чтоб мы прош­ли вок­руг Ев­ро­пы

По всем церк­вам и кре­постям.

 

От «Ки­ли­кии» эста­фе­ту

При­няв, «Ар­ме­ния» опять

Ре­ши­лась на ви­ду пла­не­ты,

Как кам­ни, церк­ви со­би­рать.

 

Мо­ли­ли Бо­га мы в тре­во­ге,

Что­бы с марш­ру­та не сой­ти,

Чтоб одо­леть от­цов до­ро­ги,

Чтоб за гре­хи Он нас простил.

 

Пусть нор­мой бу­дет кор­ка хле­ба

Да к ней все­го во­ды ста­кан.

Пусть Бог даст звезд­ное нам не­бо

И с доб­рым вет­ром океан.

 

«Ар­ме­ния» по океа­нам

Долж­на флаг Гай­ка про­нести.

Она по­доб­на Ка­ра­ва­ну,

Ко­то­рый до сих пор в пу­ти.

 

Мы по мо­рям и океа­нам,

По всем пя­ти ма­те­ри­кам

Прой­дем по го­ро­дам и стра­нам,

Где всю­ду Храм, Ар­мянс­кий храм.

 

И вот на па­ру­се трехц­вет­ном

«Ар­ме­ния», през­рев при­бой,

Не­сет на­ро­дам в кру­гос­вет­ке

Свою по­пут­ную лю­бовь.

 

***

Я ждал это­го дня. Ис­кал его. Ни­че­го здесь стран­но­го нет. Дав­ным-дав­но это бы­ло. Ну, поч­ти пол­ве­ка на­зад. Тог­да, в шести­де­ся­тых, часто отп­рав­лял­ся я по сан­за­да­ниям из Пет­ро­пав­ловс­ка-Кам­чатс­ко­го в тунд­ру. К оле­не­во­дам. Моим па­циен­там. Об этом мно­го пи­сал и очер­ков, и расс­ка­зов. В «Ли­те­ра­тур­ной га­зе­те» од­на из пуб­ли­ка­ций на­зы­ва­лась «Ком­мо при­хо­дит пер­вым».

Те­ма жиз­ни и смер­ти Ком­мо так глу­бо­ко ов­ла­де­ла мной, что я на­пи­сал, как уже го­во­ри­лось, расс­каз в «Ли­те­ра­тур­ной га­зе­те» под наз­ва­нием «Схват­ка». Он был по­ме­щен во мно­гих моих кни­гах, в том чис­ле и в соб­ра­нии со­чи­не­ний. Снят двух­се­рий­ный ху­до­жест­вен­ный фильм. Глав­ные ро­ли иг­ра­ли ос­ка­ровс­кий лау­реат Мак­сим Мун­зук и Ар­мен Джи­гар­ха­нян.

Ко­ро­че, с этим муд­рым стар­цем мы под­ру­жи­лись креп­ко. И вов­се не слу­чай­но, что он до­ве­рил­ся мне и по­ве­дал о своем не­ве­роят­ном ре­ше­нии: «на­чать жить один». Это оз­на­чает: го­то­вить­ся к расста­ва­нию с жизнью в стро­гом оди­но­чест­ве до са­мой смер­ти. Так де­ла­ли его пред­ки. Так они посту­па­ли, прек­рас­но соз­на­вая, что в тунд­ре, да еще зи­мой, в оди­но­ком се­мей­ном чу­ме ни­как нель­зя поз­во­лить се­бе при де­тях и жен­щи­нах всту­пать в не­рав­ную борь­бу со смертью. Тут еще есть од­но обстоя­тельст­во: ста­ри­ки хо­ро­шо знают, что ес­ли ты ро­дил­ся в пур­гу, то и ум­решь в пур­гу. И что с рож­де­нием своим ты при­но­сишь в этот мир доб­ро, ко­то­рое из­бав­ляет чум от хло­пот. Да еще в не­по­го­ду. А Ком­мо ро­дил­ся в пур­гу. Так что он ре­шил ждать уже «свою пур­гу».

Ста­рик Ком­мо приз­нал­ся, что от ша­ма­нов и де­дов знал, как дол­жен вести се­бя в тунд­ре че­ло­век, ко­то­рый для всех умер, но еще жив. Он этот пе­риод жиз­ни на­зы­вал «жи­вой смертью». Не боять­ся чер­тей, не стре­лять ни в зай­ца, ни в ку­ро­пат­ку, ни в со­бо­ля (за­чем пе­ре­во­дить доб­ро). Толь­ко в вол­ка, и то в схват­ке. Ес­ли же ра­нил вол­ка, то в обя­за­тель­ном по­ряд­ке - дог­нать и прист­ре­лить. Не дать стра­дать ра­не­но­му су­щест­ву. Нуж­но вслух произ­но­сить имя ма­те­ри, ко­то­рая там, на не­бе­сах, у бо­га Кут­ха, ви­дит, как сын про­щает­ся с тунд­рой. На­до пой­мать взгля­дом пос­лед­ний свой след, в ко­то­ром от­ра­жает­ся все то, что ты оста­вил тунд­ре и лю­дям. И, ко­неч­но, на­до вспом­нить вра­га свое­го. Ес­ли же вдруг за­тя­ги­вает­ся смерть, да еще и по­го­да ти­хая, сол­неч­ная, то мож­но уст­роить се­бе пос­лед­нюю гон­ку на оле­нях, по­ка не нач­нет­ся пур­га, пом­ня при этом о том, что ты ро­дил­ся в пур­гу. Это уже для то­го, что­бы вер­нуть­ся к месту пос­лед­не­го кост­ра. Да­же в борь­бе с са­мим со­бой на­до по­бе­дить се­бя са­мо­го. Быть осто­рож­ным с пос­лед­ней спич­кой, что­бы ве­тер не за­дул пла­мя. В расс­ка­зе «Схват­ка» под­роб­но опи­са­но, как это де­лает­ся, осо­бен­но в пур­гу. Ну и, ко­неч­но, еще раз на­пом­ню: ка­ким бы ни был итог, но нуж­но пой­мать взгля­дом пос­лед­ний свой след, сим­во­ли­зи­рую­щий всё то, что ты оста­вил на зем­ле пос­ле се­бя.

Я хо­ро­шо знал, что Ком­мо, го­то­вясь к встре­че со смертью, часто вспо­ми­нал сло­ва свое­го от­ца: «Глав­ный след, ко­то­рый че­ло­век остав­ляет в тунд­ре пос­ле се­бя, - это пост­роен­ный (сши­тый, воз­ве­ден­ный) чум. Чум, ко­то­рый боль­ше чем просто дом, чум - это всё. Вот по­че­му на­до уло­вить свой пос­лед­ний след в сне­гу».

В кни­ге «Бе­лый ма­ра­фон», из­дан­ной в се­ми­де­ся­тых го­дах из­да­тельст­вом «Детс­кая ли­те­ра­ту­ра», в гла­ве о Ком­мо есть та­кой аб­зац: «Мне вспом­нил­ся зна­ме­ни­тый мо­реп­ла­ва­тель-оди­ноч­ка - 75-лет­ний Уильям Уил­лис, ре­шив­ший по-свое­му уй­ти в мир иной. А для не­го «Мир иной» и «Мир этот» - вклю­ча­ли в се­бя од­но сло­во: «Океан». Ком­мо прав, тунд­ра - это тот же океан. Те же беск­рай­ние просто­ры, та же су­ро­вость, то же раз­нооб­ра­зие кра­сок го­ри­зон­та, та же ду­ша». Ес­ли кто-ни­будь про­ве­рит точ­ность ци­та­ты, то за­ме­тит, что в кни­ге ни­че­го нет о «ду­ше». Но она есть в моей ру­ко­пи­си. И ее снял глав­лит (Го­су­дарст­вен­ный цен­зор из­да­тельст­ва «Детс­кая ли­те­ра­ту­ра»). А год спустя глав­лит «Мос­филь­ма» из­ре­зал, иск­ром­сал ду­шу и Ком­мо, и мою, и осо­бен­но ре­жис­се­ра филь­ма Юрия Ерзн­кя­на (вспом­ним его ле­ген­дар­ную лен­ту «Пес­ня пер­вой люб­ви»), уль­ти­ма­тив­но на­вя­зы­вая эле­мен­ты ощу­ти­мо прог­рес­сив­но­го влия­ния со­ветс­кой власти на жизнь и быт на­ро­дов Край­не­го Се­ве­ра, на по­бе­ду в борь­бе с пе­ре­жит­ка­ми прош­ло­го. На­до бы­ло ви­деть, что тво­ри­лось с Юрием Ерзн­кя­ном. С этим та­лант­ли­вым, ин­тел­ли­гент­ным (в че­ховс­ком по­ни­ма­нии) че­ло­ве­ком с тон­кой ду­шой и боль­шим серд­цем. Пе­ре­жи­вал Юра еще и за ме­ня, как он го­во­рил, вдвой­не. Он пред­ло­жил мне на­пи­сать текст пес­ни, ко­то­рая долж­на бы­ла соп­ро­вож­дать Ком­мо в его пос­лед­нем пу­ти. В пес­не той Ком­мо об­ра­щает­ся к се­бе. Проб­ле­мы с му­зы­кой у нас не бы­ло. С на­ми ра­бо­тал вы­даю­щий­ся ар­мян­ский ком­по­зи­тор Тиг­ран Ман­су­рян. Я на­пи­сал сти­хи. И вско­ре за­был о них. Де­ло в том, что пос­ле из­де­ва­тельст­ва глав­ли­та над филь­мом суть пес­ни, осо­бен­но де­та­ли, зри­тель просто не по­нял бы. Од­на­ко не за­был сти­хи сам Юрий. Лет че­рез де­сять, к мое­му шести­де­ся­ти­ле­тию, он по­местил их в ар­мянс­кой ки­нош­ной га­зе­те, соп­ро­во­див своим тро­га­тель­ным позд­ра­ви­тель­ным сло­вом.

И вот сей­час, ког­да я по­ве­дал всю эту дра­ма­ти­чес­кую исто­рию Ком­мо, ду­маю, мож­но, не за­бы­вая всех тех, кто остав­ляет доб­ро на этой зем­ле, об­на­ро­до­вать нес­пе­тую пес­ню о хо­ро­шем че­ло­ве­ке, ко­то­рый пе­ред смертью произ­нес имя ма­те­ри, не от­ры­вая цеп­ко­го взгля­да от пос­лед­не­го сле­да свое­го на зем­ле.

 

Те­бе ни Бог, ни са­та­на не смо­гут

По­мочь, ко­ли приш­ла твоя по­ра.

Пос­лед­нюю ты вы­би­рай до­ро­гу,

Пог­рей­ся у пос­лед­не­го кост­ра.

 

В пос­лед­ний раз пос­по­ришь ты с судь­бою,

Мол, че­ло­век, рож­ден­ный в шторм и гром,

При­хо­дит в мир, не­ся доб­ро с со­бою,

Ухо­дит, остав­ляя лишь доб­ро.

 

Пос­лед­нее, вто­рое чтоб ды­ханье

Отк­ры­лось, на­до схват­ку сот­во­рить,

Тог­да при­дет пос­лед­нее же­ланье -

В пос­лед­ний раз быть пер­вым. По­бе­дить.

 

Пос­лед­нюю свою не чуешь ра­ну,

Всё но­ро­вишь ты боль пе­ре­хит­рить,

Что­бы дог­нать пос­лед­не­го под­ран­ка,

Ко­то­ро­го греш­но не прист­ре­лить.

 

Стоять нель­зя! Спа­се­ние в дви­женье,

Пос­лед­нюю версту прео­до­лей.

На фи­ни­ше од­но есть уте­шенье:

Не стра­шен черт и ты­ся­ча чер­тей.

 

Пос­лед­няя в ко­роб­ке бу­дет спич­ка.

Пос­лед­ний выст­рел и пос­лед­ний шаг.

Но и тог­да оста­нет­ся при­выч­ка:

При мыс­ли о вра­ге - сжи­мать ку­лак.

 

Наста­нет миг - по­гас­нет в жи­лах пла­мя.

То не ко­нец - ду­ша вдруг за­поет.

В пос­лед­ний раз ты вспом­нишь имя ма­мы

И по­за­бу­дешь в пер­вый раз свое.

 

Ког­да уже ты смерть, как счастье, встре­тишь,

Не страш­ную и бе­лую, как снег,

Ты бро­сишь взгляд, през­рев пур­гу и ве­тер,

Пос­лед­ний взгляд на свой пос­лед­ний след.

 

На свой пос­лед­ний след...

?>