СНЕГ

 

Снег ле­жал на зем­ле дюй­ма на три

и все еще сы­пал как огол­те­лый.

Кра­си­во бы­ло до чер­ти­ков.

Сэ­линд­жер, «Над про­пастью во ржи»

 

 

Снег про­дол­жал ид­ти. Нет ни­че­го чу­дес­нее, чем эти па­даю­щие хлопья под мяг­ким, чуть туск­ло­ва­тым в ту­ма­не све­том улич­ных фо­на­рей, да еще и ес­ли под Но­вый год! Снег в но­во­год­ние дни - в нем есть что-то нео­бык­но­вен­ное, вол­шеб­ное. С детст­ва не ве­рю в сказ­ки, чу­де­са, ле­таю­щие та­рел­ки и во вся­кое та­кое, а вот в чу­до но­во­год­них дней ве­рю.

Од­наж­ды, да­ле­ко в детст­ве, в та­кие же предп­разд­нич­ные ве­че­ра, ког­да го­род вспы­хи­вал бес­чис­лен­ны­ми раз­ноц­вет­ны­ми огонь­ка­ми, ког­да по ули­цам спе­ши­ли про­хо­жие с сум­ка­ми и па­ке­та­ми, из ко­то­рых до­но­сил­ся оду­ряю­щий аро­мат яб­лок и ман­да­ри­нов, ког­да на Пло­ща­ди уста­нав­ли­ва­ли боль­шую ел­ку с гир­лян­да­ми све­тя­щих­ся лам­по­чек, а са­мое глав­ное, ког­да по те­ле­ви­зо­ру по­ка­зы­ва­ли мой са­мый лю­би­мый муль­тик - «Щел­кун­чик»... ко­ро­че, в та­кой вот ве­чер ме­ня ра­но уло­жи­ли спать, и я дол­го ле­жал с от­кры­ты­ми гла­за­ми. Я смот­рел в ок­но, шел снег, и ка­за­лось, что это не хлопья сне­га мед­лен­но-мед­лен­но опус­кают­ся вниз, а моя ком­на­та сколь­зит, ле­тит вверх...

 

Ав­то­бус, остав­ляя за со­бой две чер­ные ко­леи, ка­раб­кал­ся на гор­ку. От­сю­да, с это­го воз­вы­ше­ния ви­ден весь Аван: мно­го­чис­лен­ные огонь­ки и ед­ва раз­ли­чи­мые кон­ту­ры зда­ний; ко­лея да су­ту­лые фо­на­ри обоз­на­ча­ли в сплош­ном сне­гу до­ро­гу к ним. И еще где-то впе­ре­ди вид­не­лась оста­нов­ка, за­не­сен­ный сне­гом на­вес и оди­но­кая фи­гу­ра в кру­ге све­та под фо­на­рем.

Наш Мо­не был бы до­во­лен - го­то­вый сю­жет на его вкус: вот где с ус­пе­хом мож­но бы­ло бы при­ме­нить «эф­фект ту­ма­на» его ку­ми­ра, Боль­шо­го Мо­не. Боль­шой Мо­не - это всем из­вест­ный Клод Мо­не, а на­ше­го Нель­са проз­ва­ли Мо­не за то, что он под­ра­жает ему и счи­тает своим учи­те­лем. Ну, а Нельс - мой учи­тель.

Ска­тив­шись с гор­ки, ав­то­бус оста­но­вил­ся. Отк­ры­лись две­ри, внутрь вор­вал­ся шаль­ной вихрь снеж­ной пы­ли, об­дал хо­лод­ком и заста­вил пое­жить­ся. Меж­ду про­чим, фи­гу­ра, быв­шая на оста­нов­ке, ока­за­лась де­вуш­кой. Она вош­ла, ог­ля­де­ла са­лон, за­тем нап­ра­ви­лась к сво­бод­но­му месту и се­ла.

Снег всег­да на­во­дит на ме­ня не­по­нят­ную ме­лан­хо­лию, и то ли де­вуш­ка эта ста­ла то­му при­чи­ной, то ли но­во­год­няя су­ма­то­ха, но я вспом­нил...

Исто­рия простая - пер­вая лю­бовь и все та­кое... У нее бы­ли са­мые кра­си­вые в ми­ре гла­за, но они ни­ког­да ме­ня не за­ме­ча­ли. А я при­хо­дил на ули­цу, где она жи­ла, и по­дол­гу си­дел в ка­фе нап­ро­тив ее до­ма. На пер­вом эта­же до­ма был цве­точ­ный ма­га­зин, а на вто­ром - ее ок­но.

Днем ка­фе на этой не­боль­шой ули­це пусто­ва­ло, и я пос­ле уро­ков при­хо­дил сю­да. Офи­циант­ка сна­ча­ла вы­го­ня­ла ме­ня, по­том она и де­вуш­ка за стой­кой при­вык­ли ко мне. И мой сто­лик в уг­лу у ок­на пос­ле по­луд­ня и до шести-се­ми ча­сов ве­че­ра про­си­ли не за­ни­мать, и часто, ког­да не бы­ло по­се­ти­те­лей, они под­са­жи­ва­лись ко мне и смот­ре­ли, как я пи­шу на­тюр­мор­ты. Я ри­со­вал и бро­сал взгля­ды на ее ок­но: иног­да она по­дол­гу смот­ре­ла на ули­цу...

А од­наж­ды она вер­ну­лась до­мой в об­ним­ку с ка­ким-то пар­нем; этот тип за­шел в цве­точ­ный ма­га­зин и ку­пил ей бу­кет роз...

Боль­ше я в это ка­фе не хо­дил; прош­ло нес­коль­ко лет, я уже окон­чил ху­до­жест­вен­ный инсти­тут и од­наж­ды слу­чай­но заб­рел на эту ули­цу. Там ни­че­го не из­ме­ни­лось, в ка­фе да­же вспом­ни­ли ме­ня и пред­ло­жи­ли сто­лик в уг­лу у ок­на. По­том я на­чал кар­ти­ну, ра­бо­тал пря­мо в ка­фе, от­пу­ги­вая по­се­ти­те­лей за­па­хом кра­сок. Ти­хая улоч­ка, ста­рин­ный дом, на пер­вом эта­же не­боль­шой цве­точ­ный ма­га­зин: в две­рях си­дит, ле­ни­во об­ло­ко­тив­шись на спин­ку сту­ла, про­дав­щи­ца в ок­ру­же­нии ог­ром­ных бу­ке­тов - мо­ре расц­ве­ток, от­тен­ков... ро­зы, тюль­па­ны, гвоз­ди­ки, на ле­пест­ках ко­то­рых за­мер­ли лу­чи солн­ца.

И хо­тя все это бы­ло слиш­ком ро­ман­тич­но и не в ду­хе Мо­не, он впер­вые тог­да пох­ва­лил мою ра­бо­ту, прав­да, все же был не­до­во­лен, что я под­ра­жал не Кло­ду Мо­не, а пи­сал в сти­ле ван-го­говс­ко­го «Куста».

 

Аван - ок­раи­на Ере­ва­на, по од­ну сто­ро­ну до­ро­ги ог­ни квар­та­лов, а по дру­гую тя­нут­ся пусты­ри, са­ды, вда­ле­ке же об­ри­со­вы­вают­ся не­вы­со­кие го­ры.

Ав­то­бус, сде­лав пос­лед­ний по­во­рот, пом­чал­ся вниз по скло­ну, не доез­жая до пе­рек­рест­ка, заск­ри­пел тор­мо­за­ми и, по скольз­ко­му сне­гу до­ка­тив до дис­пет­черс­кой, оста­но­вил­ся. Од­нов­ре­мен­но отк­ры­лись две­ри и заг­лох мо­тор - ко­неч­ная оста­нов­ка.

 

Я вклю­чил в ко­ри­до­ре свет, снял курт­ку и сел на та­бу­рет­ку. Ча­сы на сте­не в гости­ной вид­ны от­сю­да, из при­хо­жей: на них один­над­цать ча­сов. На­ши, всей семьей, как всег­да, пое­ха­ли в Ара­рат с де­душ­кой и ба­буш­кой встре­чать Но­вый год. Завт­ра по­зво­ню и спро­шу, как уда­лась тол­ма, - Ма­ляр прие­дет к ут­ру сле­дую­ще­го дня. Ма­ля­ром проз­ва­ли ме­ня до­маш­ние, это по­то­му, что от моих кра­сок у нас по всей квар­ти­ре пят­на. А без ба­буш­ки­ной тол­мы но­во­год­ний стол, как Но­вый год без ел­ки.

В хо­ло­диль­ни­ке наш­лось нем­но­го сы­ра, я достал хлеб, при­со­во­ку­пил к это­му яб­ло­ки и ман­да­ри­ны - вот и ужин го­тов.

Я встал у ок­на и смот­рел на теп­ли­цы под ок­ном, скры­тые все той же за­ман­чи­вой снеж­ной за­ве­сой. Я мо­гу ча­са­ми как чок­ну­тый востор­гать­ся сне­гом или еще ка­кой-ни­будь ме­лочью! Снег -обык­но­вен­ный бе­лый снег, а ка­кой он раз­ный; каж­дая сне­жин­ка в све­те, лью­щем­ся из мое­го ок­на, имеет свой цвет: у са­мо­го стек­ла они пе­ре­ли­вают­ся все­ми цве­та­ми ра­ду­ги, чуть даль­ше сне­жин­ки от­ли­вают се­реб­ром, еще даль­ше они мут­но-бе­лые, а те, что по­рой мель­кают в ис­си­ня-чер­ном мра­ке, - се­рые, слов­но те­ни.

Ре­ши­тель­но от­ло­жив в сто­ро­ну бу­терб­род с сы­ром, я при­та­щил к ок­ну стул, свой по­ход­ный моль­берт-тре­нож­ник, раз­ло­жил тю­би­ки с гуашью. В чу­ла­не от­ко­пал под­хо­дя­щий лист кар­то­на и поста­вил его на моль­берт.

У ме­ня есть при­выч­ка, разд­ра­жаю­щая Мо­не, - я люб­лю со­пер­ни­чать с ка­ким-ни­будь ве­ли­ким ху­дож­ни­ком. Просто став­лю реп­ро­дук­цию ра­бо­ты ка­кой-ни­будь зна­ме­ни­тости и ста­раюсь на­пи­сать луч­ше не­го. Под ко­нец всег­да проиг­ры­ваю я, но это не важ­но, по­то­му что так ра­бо­тает­ся азарт­нее. А иног­да, как сей­час, и без та­ко­го до­пин­га появ­ляет­ся азарт на­пи­сать так, что­бы у Мо­не под­ко­си­лись но­ги...

 

Зво­нок вор­вал­ся в мое соз­на­ние сквозь сон, заста­вив вско­чить и сооб­ра­жать спро­сонья, кто бы это мог быть. На ча­сах око­ло де­вя­ти ут­ра - зна­чит, это Мо­не.

Он во­шел в при­хо­жую, со­пя раз­дел­ся и за­шел в ком­на­ту, вне­ся с со­бой за­пах та­ло­го сне­га.

- Ты че­го та­кой сон­ный? - хлоп­нул он ме­ня по пле­чу.

- Не выс­пал­ся.

- Я же го­во­рил те­бе, что се­год­ня ут­ром мы едем в Цах­кад­зор, - сра­зу же вски­пел Мо­не.- В чем же де­ло?

- Это оно... - Я кив­нул в сто­ро­ну моль­бер­та с нео­кон­чен­ным этю­дом.

- Опять это идиотс­кое вдох­но­ве­ние ночью на те­бя на­ш­ло? - И он звуч­но рас­хо­хо­тал­ся. За­тем, по­серьез­нев, при­щу­рил глаз и на­чал всмат­ри­вать­ся в маз­ки. То от­хо­дил, разг­ля­ды­вая об­щий вид, то вновь приб­ли­жал­ся. Ка­за­лось, де­лал он это не всерьез, а под­шу­чи­вал на­до мной.

- Да... М-да... Это черт знает что! И че­му я те­бя толь­ко учил? Выш­ло сов­сем не то, что мне хо­те­лось… Ну и черт с то­бой, мо­жет, так оно и луч­ше. - Мо­не ус­мех­нул­ся, до­воль­ный своей речью, еще раз хлоп­нул ме­ня по пле­чу. - Чер­тя­ка!

Ого, та­кое я от не­го слы­шал толь­ко один раз: за «Цве­точ­ный ма­га­зин».

 

Вок­руг па­мят­ни­ка Сарья­ну, как всег­да по вы­ход­ным, бы­ло мно­го­люд­но. Сю­да при­но­сят на про­да­жу кар­ти­ны и вся­кие де­ко­ра­тив­ные поделки, здесь со­би­рают­ся ху­дож­ни­ки и «ту­суют­ся» це­ни­те­ли жи­во­пи­си, раз­гу­ли­вают по ал­леям зе­ва­ки, а ху­дож­ни­ки про­во­дят вре­мя как в про­фес­сио­наль­ном клу­бе. Здесь мож­но по­го­во­рить друг с дру­гом, пос­по­рить о том, кто луч­ший в ми­ре по на­тюр­мор­там, пох­вастать­ся свои­ми ра­бо­та­ми и пос­мот­реть но­вень­кое у дру­гих.

У вхо­да в скве­рик си­дит Ма­риам, ста­руш­ка лет эдак под сто, зна­ме­ни­тая порт­ре­тист­ка.

- Здравст­вуй­те, - по­до­шел к ней Мо­не. Она в от­вет толь­ко кив­ну­ла: за­ня­та - пи­шет порт­рет клиент­ки, у ко­то­рой на ут­рен­нем мо­ро­зе мерз­нут но­ги.

У Ма­риам ве­ли­ко­леп­но по­лу­чают­ся порт­ре­ты, за час она на­пи­шет лю­бо­го так, слов­но вы­вер­нет ду­шу на лист ват­ма­на. Дья­вольс­кий та­лант! Несп­роста же ее за спи­ной на­зы­вают Ведь­мой. Вов­се не за ха­рак­тер, просто внеш­не она са­мая настоя­щая кол­дунья.

- Как де­ла, Птич­ка? - не от­ры­ваясь от ра­бо­ты, че­рез пле­чо бро­си­ла мне Ведь­ма.

- Так се­бе.

- Что но­вень­ко­го?

Я поста­вил один из пос­лед­них своих на­тюр­мор­тов на ее моль­берт. Ма­риам обер­ну­лась и за­мер­ла, лишь гла­за сколь­зи­ли по холсту.

- Это что? - ткну­ла она паль­цем. - Да раз­ве это ком­по­зи­ция?! У те­бя нет вку­са, как у это­го без­да­ря, - кив­ну­ла она на па­мят­ник Сарья­ну. Увы, на­ша Ведь­ма не лю­бит имп­рес­сио­низм и все это «ре­бя­чест­во». Это-то у Сарья­на или Ма­тис­са ре­бя­чест­во! Вооб­ще у нее стран­ные сим­па­тии и ан­ти­па­тии, она их вы­ра­жает в проз­ви­щах, ко­то­рые щед­ро всем раз­дает. Это она проз­ва­ла Нель­са Мо­не, а ме­ня - Птич­кой.

Ког­да Мо­не впер­вые при­вел ме­ня сю­да, Ма­риам, прог­ля­дев мои ра­бо­ты, оста­но­ви­ла вы­бор на наб­рос­ке вол­нисто­го по­пу­гай­чи­ка - он по­ка­зал­ся ей за­бав­ным. И ме­ня с тех пор на­зы­ва­ла то «по­пу­гай­чи­ком», то «птен­чи­ком», по­ка не оста­но­ви­лась на Птич­ке.

 

Мо­не остал­ся о чем-то спо­рить с Ма­риам, а я нем­но­го поб­ро­дил по ал­леям, об­ме­нял­ся при­ветст­вия­ми со зна­ко­мы­ми, а по­том сел ря­дом с Ма­ки­чем. Он вы­ре­зал на де­ре­вян­ных ра­мах для кар­тин гроздья ви­ног­ра­да. Кар­тин его ник­то не по­ку­пает, и он за­ра­ба­ты­вает на та­ких вот ме­ло­чах, не те­ряя все же на­деж­ды, что ког­да-ни­будь его оце­нят. Ведь­ма поэ­то­му наз­ва­ла его Дир­ком: он ей на­по­ми­нает доб­ро­душ­но­го и без­дар­но­го толстя­ка ху­дож­ни­ка из «Лу­на и грош» Со­мер­се­та Моэ­ма.

Смот­реть, как Ма­кич лов­ко сни­мает струж­ку, ско­ро на­дое­ло, и я при­нял­ся наб­лю­дать за тол­пой. И тут за­ме­тил ее. Она си­де­ла на ска­мей­ке, опер­шись ру­кою о спин­ку, и за­дум­чи­во смот­ре­ла на людс­кую тол­чею. Она часто при­хо­дит сю­да, про­гу­ли­вает­ся или си­дит вот так вот. Ин­те­рес­но, что ее при­во­дит сю­да? В ней есть ка­кая-то за­га­доч­ность, как у ге­роинь но­велл Цвей­га.

У Боль­шо­го Мо­не есть «Да­ма в са­ду», так по­че­му бы мне не на­пи­сать «Де­вуш­ку в скве­ри­ке»?.. Нет, луч­ше - «Нез­на­ком­ка в скве­ри­ке»… или просто «Нез­на­ком­ка», а в ско­боч­ках (В скве­ри­ке). Неп­ло­хо!

Я вско­чил, пом­чал­ся к Ведь­ме, взял у нее лист ват­ма­на, ка­ран­даш и вер­нул­ся на свое место. Толь­ко бы нез­на­ком­ка не уш­ла рань­ше вре­ме­ни.

Я страш­но спе­шил, боясь, что она сме­нит по­зу, но все прош­ло удач­но. Це­лых двад­цать ми­нут она про­си­де­ла не­под­виж­но, ув­ле­чен­ная свои­ми гре­за­ми.

От не­лов­кости и неиз­вест­ности, что из это­го вый­дет, серд­це слег­ка сжа­лось. Я по­до­шел к ней и по­ло­жил ей на ко­ле­ни лист. Де­вуш­ка вздрог­ну­ла от нео­жи­дан­ности, не­доу­мен­но взгля­ну­ла на ме­ня, за­тем пе­ре­ве­ла взгляд на ват­ман.

- Это я?! - не то воск­лик­ну­ла, не то спро­си­ла она. И че­рез ми­ну­ту до­ба­ви­ла: - Ка­кая пре­лесть!

Счаст­ли­вый, что ей пон­ра­ви­лось, я го­тов был пры­гать на од­ной но­ге и хло­пать в ла­до­ши.

 

- По­че­му я сю­да при­хо­жу? - пе­респ­ро­си­ла она и, улыб­нув­шись, от­ве­ти­ла: - Просто так. Я жи­ву не­по­да­ле­ку и иног­да за­хо­жу сю­да, что­бы пос­мот­реть на кар­ти­ны... По­ни­маешь, есть ка­кая-то своеоб­раз­ная ат­мос­фе­ра в тол­чее вся­кой выстав­ки. В детст­ве я часто за­хо­ди­ла в му­зеи и кар­тин­ные га­ле­реи и подол­гу бро­ди­ла по за­лам. Там ка­кой-то осо­бый за­пах и ти­ши­на, как буд­то че­го-то ожи­даю­щая, и еще кар­ти­ны, вит­ри­ны, ту­ристы... Все так жут­ко ин­те­рес­но! Что-то вро­де ва­куу­ма; за ок­ном шум го­ро­да, на ули­цах суе­тят­ся лю­ди, там «бе­зум­ный, бе­зум­ный мир», а в га­ле­рее нет зву­ков, нет дви­же­ния, и да­же вре­мя слов­но оста­но­ви­лось сре­ди экс­по­на­тов… Ва­куум, в ко­то­ром ты нае­ди­не с со­бой… Вот так вот. Те­бе, не­бось, ка­жет­ся это чу­да­чест­вом…

- Нис­коль­ко, я и сам люб­лю по­чу­дить.

- Это ты из веж­ли­вости.

- Ни­чуть. Просто я сам чувст­вую что-то по­хо­жее. Толь­ко я та­кой «ва­куум» на­хо­жу на ули­цах. Имен­но в су­ма­то­хе улиц, в тол­пе про­хо­жих, в этом «бе­зум­ном ми­ре». Люди про­хо­дят ря­дом, спе­шат ми­мо, за­ня­тые со­бой, свои­ми со­бе­сед­ни­ка­ми, свои­ми де­ла­ми, а ты бро­дишь сре­ди них, всмат­ри­ваешь­ся в ли­ца, ог­ля­ды­ваешь­ся на зда­ния, на вы­вес­ки и вит­ри­ны, раз­ду­мы­ваешь о чем-то своем, за­бы­ваешь­ся и сов­сем отк­лю­чаешь­ся от реаль­ности. Та­кое ощу­ще­ние, как буд­то ты не из это­го ми­ра... А ког­да идет дождь или, как в эти дни, снег, под­ни­маешь во­рот­ник, об­вя­зы­ваешь­ся шар­фом, ру­ки пря­чешь глу­бо­ко в кар­ма­ны - и ты уже от­де­лил­ся от все­го, ты нае­ди­не с со­бой, а вок­руг толь­ко снег, мель­кают про­хо­жие, и опять снег, снег...

- За­ман­чи­во. Я бы то­же так поп­ро­бо­ва­ла, толь­ко я - боль­шая не­жен­ка, не люб­лю вы­хо­дить из до­ма в снег и, осо­бен­но, в дождь. - Она сму­щен­но улыб­ну­лась. Это у нее очень ми­ло по­лу­чи­лось.

- Как?! Ты не лю­бишь снег? - уди­вил­ся я.

- Ты ме­ня не так по­нял, - расс­мея­лась она. - Люб­лю, ко­неч­но, но мне нра­вит­ся смот­реть из ок­на, как идет снег. У нас есть боль­шое и мяг­кое крес­ло, за­би­раюсь в не­го, ук­ры­ваюсь пле­дом... В детст­ве я, вот так свер­нув­шись клуб­ком в крес­ле, про­чи­та­ла «Снеж­ную ко­ро­ле­ву» Ан­дер­се­на; сне­го­пад за ок­ном и вооб­ще вся ат­мо­сфе­ра так пов­лия­ли на ме­ня, что в эту сказ­ку я ве­рю до сих пор.

 

- А-а, вот ты где! - от­ку­да-то поя­вил­ся Мо­не. - Из­ви­ни ме­ня, Птич­ка, но я вы­нуж­ден прер­вать твою бе­се­ду со столь оча­ро­ва­тель­ной де­вуш­кой. Прие­ха­ла ма­ши­на, те­перь ждем те­бя.

- Сей­час,- кив­нул я. Мо­не под­миг­нул, мол, все по­нял, и ото­шел.

- Те­бя зо­вут Птич­кой? - спро­си­ла де­вуш­ка.

- Да, - от­ве­тил я. Впер­вые это проз­ви­ще ста­ло как-то не по ду­ше мне. Ух, Ведь­ма, не мог­ла что-ни­будь по­луч­ше при­ду­мать?

- А по­че­му имен­но Птич­ка?

- Это я те­бе по­том расс­ка­жу, ког­да… да­вай встре­тим­ся как-ни­будь в но­вом го­ду?

- Да­вай, - ска­за­ла она, нез­на­ко­мая мне де­вуш­ка, по­че­му-то став­шая мне та­кой близ­кой, слов­но мы с ней ког­да-то, дав­ным-дав­но, вместе чи­та­ли «Снеж­ную ко­ро­ле­ву».

- В пер­вую суб­бо­ту но­во­го го­да! - воск­лик­нул я.

- Вот здесь! - И она по­ло­жи­ла ру­ку на ска­мей­ку.

- Вот здесь, - пов­то­рил я.

- До сви­да­ния… - По­том, по­мяв­шись нем­но­го, она спро­си­ла: - Мож­но мне то­же на­зы­вать те­бя Птич­кой, как твои друзья?

- Ко­неч­но, - сог­ла­сил­ся я. Те­перь мне это проз­ви­ще да­же нра­ви­лось.

- Ну, все­го хо­ро­ше­го.

- По­ка!

- С Но­вым го­дом, Птич­ка!

 

Все бы­ли в сбо­ре и уже рас­се­лись в ма­ши­не, толь­ко Стел­ла стоя­ла на тро­туа­ре и жда­ла ме­ня. О черт, пос­ле то­го тро­га­тель­но­го про­ща­ния я сов­сем за­был про Стел­лу. Она - моя под­руж­ка, из на­шей ком­па­нии, мы поз­на­ко­ми­лись с ней нес­коль­ко ме­ся­цев то­му на­зад. Она по­дош­ла ко мне на ка­кой-то из ве­че­ри­нок и неп­ри­нуж­ден­но пред­ло­жи­ла:

- Пой­дем иг­рать в кар­ты, бу­дешь моим парт­не­ром.

- Но я пло­хо иг­раю.

- Ни­че­го. - И она, взяв ме­ня за ру­ку, ув­лек­ла к сто­ли­ку, где ле­жа­ли кар­ты. - Ме­ня зо­вут Стел­ла, а те­бя Птич­ка, я уже про те­бя кое-что вы­ве­да­ла у Ма­ки­ча.

Про­тив нас иг­ра­ли Ма­кич с ка­кой-то но­са­той де­ви­цей. Ма­кич мно­го шу­тил, со­пел, ко­пал­ся в своих кар­тах, то и де­ло оши­бал­ся и на чем свет стоит ру­гал фор­ту­ну. Его под­руж­ка бой­ко пок­ри­ки­ва­ла на не­го, а са­ма иг­ра­ла и то­го ху­же. Так что я был на вы­со­те, со Стел­лой мы спе­лись и вско­ре мо­шен­ни­ча­ли вов­сю, под­ми­ги­вая друг дру­гу.

По­том мы тан­це­ва­ли, уста­ли, и Стел­ла пред­ло­жи­ла убе­жать с ве­че­рин­ки. Мы не­за­мет­но выс­кольз­ну­ли на лест­нич­ную пло­щад­ку. Нем­но­го по­го­во­ри­ли, нем­но­го по­мол­ча­ли, по­том я об­нял ее.

 

- Кто эта де­вуш­ка? - спро­си­ла Стел­ла, как толь­ко мы се­ли в ма­ши­ну.

- Да так, од­нок­ласс­ни­ца, - сов­рал я. Стел­ла не­до­вер­чи­во при­щу­ри­ла гла­за.

- Пер­вая лю­бовь, что ли?

- С че­го ты взя­ла? - Так-так, ка­жет­ся, я впер­вые в жиз­ни бу­ду участ­во­вать в клас­си­чес­кой сце­не рев­ности.

- Од­нок­ласс­ни­це, ко­то­рую сто лет не ви­де­ли, ник­то так просто порт­ре­тов не да­рит.

- Брось, - мах­нул я ру­кой, по­пы­тал­ся улыб­нуть­ся и боль­ше ни­че­го не до­ба­вил. Стел­ла оби­жен­но по­вер­ну­лась к ок­ну.

Хол­мы, сре­ди ко­то­рых пет­ля­ла до­ро­га, свер­ка­ли на солн­це снеж­ным пок­ро­вом и сле­пи­ли гла­за не­ве­роят­ной бе­лиз­ной.

До­ро­га ока­за­лась уто­ми­тель­ной, по­то­му этим зре­ли­щем мы вос­хи­ща­лись не­дол­го. Наш «ра­фик» часто бук­со­вал, его за­но­си­ло, страш­но тряс­ло, но он упор­но про­дол­жал свой путь и в кон­це кон­цов убаю­кал всех ур­ча­нием свое­го мо­то­ра.

Стел­ла, по-детс­ки приотк­рыв гу­бы, глу­бо­ко ды­ша­ла и по­са­пы­ва­ла во сне - грипп у нее. Иног­да в та­кие ми­ну­ты мне ка­за­лось, что я ее люб­лю. Вооб­ще, она очень ми­лая и страш­но ве­се­лая, а ког­да она смеет­ся - ка­жет­ся, что все вок­руг улы­бает­ся. С ней впол­не мож­но бы­ло бы быть счаст­ли­вым, толь­ко...

 

Так, пустяк. В тот день по­шел пер­вый снег, и я, яс­ное де­ло, бро­сил­ся де­лать наб­рос­ки.

- Ка­ко­го чер­та ты ри­суешь этот об­шар­пан­ный трол­лей­бус? - заг­ля­нув мне че­рез пле­чо, спро­си­ла Стел­ла.

- Он мне нра­вит­ся.

- Что мо­жет пон­ра­вить­ся в ста­ром, бро­шен­ном трол­лей­бу­се?! - фырк­ну­ла Стел­ла.

- Он очень да­же сим­па­тич­ный: за­не­сен­ный сне­гом ста­рый и ни­ко­му не нуж­ный тро­лик.

- Ты с ума со­шел со своим трол­лей­бу­сом и сне­гом! - Она расс­мея­лась и чмок­ну­ла ме­ня в ще­ку. - Стран­ный ты... Луч­ше на­ри­суй мне ка­кие-ни­будь кра­си­вые цве­ты.

 

Ед­ва мы прие­ха­ли в Цах­кад­зор, как все бро­си­лись пе­рео­де­вать­ся, по­том мы слег­ка пе­ре­ку­си­ли и пом­ча­лись в про­кат за лы­жа­ми, а от­ту­да на ка­нат­ную до­ро­гу. Га­рик, глу­хо­не­мой ху­дож­ник, в гости к ко­то­ро­му мы прие­ха­ли, поп­ро­сил, что­бы кто-ни­будь остал­ся по­мочь ему по хо­зяйст­ву. Все за­мя­лись, ни­ко­му не хо­те­лось про­пус­кать удо­вольст­вие, и мое же­ла­ние остать­ся хо­тя и уди­ви­ло всех, но очень об­ра­до­ва­ло. Толь­ко Стел­ла приу­ны­ла:

- А как же я?

- Мо­жет, Мо­не по­ка­тает­ся с то­бой? - Мне бы­ло ужас­но не­лов­ко пе­ред ней. Стел­ла дол­го смот­ре­ла мне в гла­за, еще боль­ше сму­тив ме­ня, рез­ко по­вер­ну­лась и уш­ла со все­ми.

 

С Га­ри­ком ока­за­лось ку­да ин­те­рес­ней, чем я ожи­дал. Он мно­го «расс­ка­зы­вал», точ­нее, по­ка­зы­вал жеста­ми и ми­ми­кой. И ин­те­рес­ны­ми бы­ли не столь­ко эти его «расс­ка­зы», сколь­ко своеоб­раз­ная иг­ра в раз­га­ды­ва­ние язы­ка жестов. Я чистил кар­тош­ку, а Га­рик ус­пе­вал и всю остав­шую­ся ра­бо­ту делать, и ру­ка­ми раз­го­ва­ри­вать со мной, раз­ма­хи­вая то лож­кой, то крыш­кой каст­рю­ли.

Го­во­рил он о се­бе, о том, что и как лю­бит ри­со­вать, вооб­ще о вся­ком. По­том по­ка­зал свои ра­бо­ты. Я слы­шал, что в гра­фи­ке он де­лает чу­де­са, но та­ко­го не ожи­дал. Де­ло не в тех­ни­ке, просто я ни­ког­да не ви­дел, что­бы обык­но­вен­ный ка­ран­даш­ный ри­су­нок «расс­ка­зы­вал», а не изоб­ра­жал... Не знаю, как это объяс­нить. Мо­жет быть, это бы­ло чем-то вро­де язы­ка жестов для не­мых. Во вся­ком слу­чае, мне бы­ло прият­но чувст­во­вать, что мы с Га­ри­ком го­во­рим на од­ном язы­ке. Вот он бы по­нял по-настоя­ще­му, с че­го это пос­ре­ди но­чи мне взбре­ло в го­ло­ву пи­сать снег.

Га­рик по­да­рил мне на па­мять од­ну из своих лю­би­мых ра­бот - вид Цах­кад­зо­ра: улоч­ки, свер­каю­щие го­ло­ле­ди­цей, кры­ши зас­не­жен­но­го го­род­ка над Ущельем Цве­тов, из ко­то­ро­го тя­нут­ся вверх кро­ны де­ревьев в бе­лых по­по­нах. Та­кое впе­чат­ле­ние, слов­но этот го­ро­док - вос­по­ми­на­ние, за­те­рян­ное где-то в за­коул­ках моей па­мя­ти… Пот­ря­саю­ще!

 

Во дво­ре бы­ло так ти­хо, что ти­ши­на приг­лу­ша­ла да­же до­но­сив­шие­ся из до­ма го­ло­са и смех.

Где-то в глу­би­не са­да мель­кал сре­ди де­ревьев ого­нек, и ка­за­лось, что сквозь мо­роз­ный воз­дух к нам про­ни­кает теп­ло от пот­рес­ки­ваю­щих в кост­ре сучьев.

- Как кра­си­во, - вздох­ну­ла Стел­ла. - И хо­лод­но­ва­то, - до­ба­ви­ла чуть поз­же.

- У те­бя же грипп! - воск­лик­нул я и снял с се­бя шарф. Стел­ла толь­ко улы­ба­лась, по­ка я уку­ты­вал ее.

- За­чем ты ме­ня бро­сил се­год­ня? - нео­жи­дан­но спро­си­ла она, взгля­нув мне в гла­за. Я об­нял ее, од­на­ко она раз­жа­ла мои ру­ки. - Я же чувст­вую, что эта твоя од­нок­ласс­ни­ца... Ска­жи, ты ме­ня лю­бишь?

Что же мне ей от­ве­тить? Что она мне нра­вит­ся, что с ней ве­се­ло, что она слав­ная, что тог­да на ве­че­рин­ке мне ни­че­го не оста­ва­лось де­лать, как по­це­ло­вать ее... Ска­зать, что мы не сов­сем по­ни­маем друг дру­га, а вот с «од­нок­ласс­ни­цей» мы ког­да-то вместе чи­та­ли сказ­ку, и за ок­ном сы­пал­ся снег…

- Я, ко­неч­но, глу­пости го­во­рю, но все-та­ки я хо­чу ус­лы­шать. Ска­жи, что ты ме­ня лю­бишь… - На этот раз она не спра­ши­ва­ла, про­си­ла, а мо­жет, и тре­бо­ва­ла. Я про­мол­чал, еще раз креп­ко об­нял ее и по­це­ло­вал. Она при­жа­лась ко мне:

- Гад­кий… - Я приль­нул к ее гу­бам, что­бы она не про­дол­жа­ла.

 

- Пош­ли к Га­ри­ку, - по­ка­за­ла она на ого­нек в са­ду.

Га­рик ри­со­вал костер и очер­та­ния де­ревьев при све­те ог­ня. Он пе­ре­ло­жил пап­ку с листа­ми на по­лоч­ку моль­бер­та, ос­во­бо­див для нас ска­мей­ку. Ког­да мы се­ли, он по­ло­жил го­ло­ву на при­ло­жен­ные друг к дру­гу ла­до­ня­ми ру­ки - «сон» или «спать», за­тем от­ри­ца­тель­но по­ма­хал ру­кой. Ви­ди­мо, спра­ши­вал: «Не спит­ся?» Стел­ла по­жа­ла пле­ча­ми, а я раз­вел ру­ка­ми. Га­рик по­ка­зал жестом все вок­руг, прик­рыл гла­за, глу­бо­ко вздох­нул и под­нял над ку­ла­ком боль­шой па­лец - «Чу­дес­ный ве­чер, не прав­да ли?» или что-то вро­де это­го. Мы сог­ла­си­лись с ним, за­ки­вав го­ло­ва­ми.

По­том он вер­нул­ся к свое­му ри­сун­ку, а мы со Стел­лой просто так раз­го­во­ри­лись, по­ка вдруг она не поп­ро­си­ла ме­ня:

- На­ри­суй ме­ня.

- Но ты же знаешь, что у ме­ня не­важ­но с порт­ре­та­ми.

- Ну, по­жа­луйста. - И она жестом поп­ро­си­ла Га­ри­ка пе­ре­сесть; он сел ря­дом со мной, а Стел­ла на его та­бу­рет­ку.

Огонь ос­ве­щал лишь часть ее ли­ца, скры­вая мно­гое и при­да­вая нео­быч­ность иг­ре све­та и те­ни. Чер­ные то­чеч­ки в гла­зах - вро­де бы ме­лочь, но они внес­ли в порт­рет ту са­мую ис­кор­ку смеш­ли­вости, ко­то­рая де­ла­ла Стел­лу прив­ле­ка­тель­ной. Без это­го ве­се­ло­го за­до­ра Стел­ла ста­ла бы сов­сем обык­но­вен­ной.

 

А у… Ах, черт, я за­был спро­сить, как ее зо­вут… А вот у нее, у се­год­няш­ней нез­на­ком­ки, ког­да она улы­бает­ся, на щеч­ках мель­кают ямоч­ки, а тем­ные-тем­ные гла­за све­тят­ся…

 

По­шел снег, сне­жин­ки сколь­зи­ли у са­мо­го ли­ца, осе­да­ли на листе бу­ма­ги и расп­лы­ва­лись.

?>