МОЕ КОРОТКОЕ ДЕТСТВО (окончание)

XX

По­ми­мо круж­ков, ор­га­ни­зо­ван­ных те­ми или ины­ми пар­тия­ми, ве­ду­щи­ми меж­ду со­бой по­ли­ти­чес­кие ба­та­лии, уче­ни­чест­во так­же со­би­ра­лось в круж­ки - так на­зы­вае­мые «груп­пы уча­щих­ся». Устраи­­вались дис­пу­ты, об­суж­да­лись по­ли­ти­чес­кие со­бы­тия. Ма­ня, окон­чив­шая на­шу про­гим­на­зию, посту­пи­ла в гим­на­зию Гу­ка­сян - ехать в дру­гие го­ро­да бы­ло нель­зя. Она то­же бы­ла чле­ном ка­кой-то груп­пы уча­щих­ся и по за­да­нию груп­пы го­то­ви­ла док­лад о зна­че­нии ёлки в вос­пи­та­нии де­тей. Свое выступ­ле­ние она про­ре­пе­ти­ро­ва­ла до­ма, при всех.

- Ум­неешь, де­воч­ка, - ска­за­ла ма­ма.

В тот ве­чер па­па при­шел до­мой рань­ше обыч­но­го. Об­суж­де­ние док­ла­да Ма­ни прек­ра­ти­лось.

- Са­то, я при­нес доб­рую весть. К нам на по­мощь идет с ос­во­бо­ди­тель­ны­ми войс­ка­ми Анд­ра­ник.

- От­ку­да это из­вест­но?

- Хо­дят упор­ные слу­хи.

- Слу­хи еще не до­ка­за­тельст­во.

По ве­че­рам па­па ухо­дил на ка­кие-то со­ве­ща­ния, где на­ме­ча­лись пунк­ты, от­ку­да мож­но ока­зы­вать соп­ро­тив­ле­ние та­та­рам; где-то до­бы­ва­лось ору­жие, ку­да-то оно пря­та­лось.

- Пустое всё это, - го­во­ри­ла ма­ма.

- Ты что же, хо­чешь, что­бы та­та­ры всех нас как ба­ра­нов пе­ре­ре­за­ли? Ну нет! Они толь­ко и ждут удоб­но­го мо­мен­та, но мы им не поз­во­лим!

Вне­зап­но в го­род при­бы­ла фран­цузс­кая мис­сия. Это бы­ла не­боль­шая груп­па лю­дей, на­ме­ре­ния ко­то­рой от­но­си­тель­но на­ше­го, ка­за­лось, за­бы­то­го все­ми го­ро­да бы­ли ни­ко­му не ве­до­мы.

- Проис­ки Ан­тан­ты, - ска­зал па­па. - Эта груп­па раз­ве­ды­ва­тель­ная. Ко­ло­ни­за­торс­кие чая­ния Фран­ции дав­но из­вест­ны.

Гости из Фран­ции по­бы­ва­ли и в на­шей шко­ле. Для их прие­ма нас выу­чи­ли петь «Мар­селье­зу» на ло­ма­ном фран­цузс­ком язы­ке: «Алонз ан­фан дё ла пат­ри…»

Че­рез не­ко­то­рое вре­мя фран­цузс­кая мис­сия от­бы­ла вос­воя­си.

От­но­ше­ния меж­ду дву­мя на­цио­на­листи­чес­ки­ми груп­па­ми на­ше­го го­ро­да - с од­ной сто­ро­ны пар­тии Даш­нак­цу­тюн, а с дру­гой - му­са­ва­тистов, бы­ли очень нап­ря­жен­ны­ми. Страш­ная уг­ро­за рез­ни нез­ри­мо ви­та­ла над на­ми.

- Па­па, по­че­му ар­мя­не так боят­ся та­тар? - как-то спро­си­ла я.

- Ви­дишь ли, та­та­ры та­кие же лю­ди, как и ар­мя­не. Толь­ко у них Ко­ран - ну, как бы их за­кон бо­жий, пред­пи­сы­вает пра­во­вер­ным (так се­бя на­зы­вают му­суль­ма­не) унич­то­жать не­вер­ных. А не­вер­ны­ми они счи­тают христиан. Сло­вом, враж­да на ре­ли­гиоз­ной поч­ве.

И вот слу­чи­лось са­мое страш­ное: в Шу­шу всту­пи­ла че­ты­рех­ты­сяч­ная ар­мия ту­рок под пред­во­ди­тельст­вом Ну­ри-па­ши. Ли­ко­ва­нию та­тар не бы­ло пре­де­ла: при­бы­ла гроз­ная си­ла еди­но­вер­цев.

Тур­ки сра­зу же аресто­ва­ли поч­ти всю ар­мянс­кую ин­тел­ли­ген­цию, тре­буя сда­чи ору­жия. Аресто­ва­ли и па­пу.

Страш­ное бы­ло вре­мя! На ба­за­ре бы­ли уста­нов­ле­ны ви­се­ли­цы. Тур­ки по­ве­си­ли се­ме­рых, яко­бы за нес­да­чу ору­жия. Все по­ве­шен­ные бы­ли ар­мя­не. Страх за жизнь па­пы ни на ми­ну­ту не по­ки­дал нас.

К счастью, раз­ре­ша­лось пе­ре­да­вать аресто­ван­ным пи­щу, по­сы­лать им пись­ма. Пись­ма пи­са­лись осто­рож­но, что­бы не­ко­то­рые фак­ты не дош­ли до све­де­ния тю­рем­щи­ков. И всё же па­па в од­ной за­пис­ке на­пи­сал: «Бар­хат­ный жи­лет про­дал таг­лар­цу и ку­пил пше­ни­цу». Ни­ка­ко­го бар­хат­но­го жи­ле­та у па­пы не бы­ло, поэ­то­му ма­ма до­га­да­лась, что речь идет о ре­воль­ве­ре систе­мы «Бор­хардт». И в са­мом де­ле, че­рез па­ру дней два ту­рец­ких офи­це­ра приш­ли к нам до­мой и пот­ре­бо­ва­ли сдать ре­воль­вер. Ма­ма от­ве­ти­ла, что они долж­ны по­ни­мать: ес­ли в семье пя­те­ро де­тей, а в го­ро­де, по су­щест­ву, го­лод, тут уже не до ору­жия. Муж был вы­нуж­ден про­дать крестья­ни­ну-таг­лар­цу свой ре­воль­вер в об­мен на пше­ни­цу. Так бы­ли про­ве­ре­ны па­пи­ны сло­ва, и его ос­во­бо­ди­ли из тюрь­мы.

Ту­рец­кие ас­ке­ры (сол­да­ты) за­ня­ли ка­зар­мы в са­мой стра­те­ги­чес­ки вы­год­ной ар­мянс­кой части го­ро­да, на воз­вы­шен­ности, а офи­церс­кий состав раск­вар­ти­ро­вал­ся в шах­мат­ном по­ряд­ке в на­ших до­мах.

Па­па не прек­ра­щал своей дея­тель­ности, же­лая убе­речь ар­мян от опас­ности унич­то­же­ния: ез­дил в сельс­кие ра­йо­ны, при­во­зил вин­тов­ки, прип­ря­тав их под се­ном на дро­гах, со­би­рал вок­руг се­бя еди­но­мыш­лен­ни­ков, объяс­нял каж­до­му его за­да­чу в слу­чае, ес­ли нач­нет­ся рез­ня.

- Пустое это, - ска­за­ла ма­ма. - Го­род, счи­тай, уже за­нят тур­ка­ми, а в ниж­ней части на­ши со­се­ди та­та­ры, ко­то­рые толь­ко и ждут удоб­но­го слу­чая, что­бы на­пасть на нас.

- Че­го же ты хо­чешь? Что­бы все си­де­ли сло­жа ру­ки?

- Он хо­чет, что­бы тур­ки его по­ве­си­ли, - пе­ре­би­ла ба­буш­ка, и спор на этом за­кон­чил­ся.

 

XXI

Еще до ок­ку­па­ции Шу­ши тур­ка­ми Еран прие­ха­ла из Ели­за­вет­по­ля на ка­ни­ку­лы, но вер­нуть­ся об­рат­но к на­ча­лу учеб­но­го го­да не смог­ла: до­ро­ги бы­ли в ру­ках раз­бой­ни­ков. Она посту­пи­ла в гим­на­зию Гу­ка­сян - уси­лия ма­мы по пре­по­да­ва­нию нам ар­мян­ско­го язы­ка не прош­ли да­ром: Еран ар­мянс­кий язык зна­ла.

Шел во­сем­над­ца­тый год. Вне­зап­но в го­ро­де расп­рост­ра­ни­лась не­ве­до­мая до той по­ры бо­лезнь: у лю­дей силь­но по­вы­ша­лась тем­пе­ра­ту­ра, появ­ля­лась ло­мо­та в те­ле. Выз­до­рав­ли­ваю­щие стра­да­ли от ос­лож­не­ний, по­ра­жав­ших зре­ние, слух, ды­ха­тель­ные ор­га­ны, нерв­ную систе­му. За­бо­ле­ла и ма­ма. Че­рез семь дней она, ка­за­лось, пе­ре­мог­ла бо­лезнь и ста­ла выз­до­рав­ли­вать. Вне­зап­но ее пра­вая но­га и ру­ка пе­реста­ли дви­гать­ся. Речь ста­ла труд­ной, за­мед­лен­ной. Вра­чи оп­ре­де­ли­ли пра­восто­рон­ний па­ра­лич.

От­чаянью ба­буш­ки и на­ше­му го­рю не бы­ло пре­де­ла. Ма­ма поп­ро­си­ла ба­буш­ку дать ей ка­ран­даш и бу­ма­гу, с боль­шим тру­дом ле­вой ру­кой на­пи­са­ла нес­коль­ко слов и пе­ре­да­ла ба­буш­ке. «Про­дай всё и дай моим де­тям об­ра­зо­ва­ние», - бы­ло в за­пис­ке. По­том ма­ма пе­ре­ве­ла взгляд на свою кро­вать, дот­ро­ну­лась до нее ле­вой ру­кой и с тру­дом про­шеп­та­ла: «Всё».

Так, чувст­вуя приб­ли­же­ние смер­ти, она за­ве­ща­ла ба­буш­ке обес­пе­чить на­ше об­ра­зо­ва­ние. Не па­пе, а ба­буш­ке. На­вер­ное, так ей ка­за­лось на­деж­нее. Па­па был еще мо­лод, об­ра­зо­ван, об­ла­дал хо­ро­шей внеш­ностью. Воз­мож­но, в свои пос­лед­ние ча­сы ма­ма ду­ма­ла о том, что он, быть мо­жет, за­хо­чет же­нить­ся, за­вести дру­гую семью? Кто знает…

На сле­дую­щее ут­ро за чаем, за­ва­рен­ным на су­ше­ных гру­шах, Ма­ня ска­за­ла:

- А ка­кой я страш­ный сон ви­де­ла… Как буд­то па­па вни­зу, в под­ва­ле, ко­лет дро­ва, а мы их скла­ды­ваем. Вдруг у па­пы пра­вая ру­ка вместе с то­по­ром от­ва­ли­лась и упа­ла на зем­лю.

- Гос­по­ди! - воск­лик­ну­ла ба­буш­ка. - Что за не­год­ни­ца! Са­ма спит се­бе и ве­щие сны про ме­ня ви­дит. - И расп­ла­ка­лась.

- Прав­да, очень страш­ный сон, - ска­за­ла Еран.

- При­ро­да сно­ви­де­ний еще не исс­ле­до­ва­на, - под­нял­ся со свое­го сту­ла па­па. - А на­ко­лоть дров и прав­да нуж­но. У Са­то в спаль­не прох­лад­но. - И спустил­ся в под­вал, а мы за ним. Па­па лов­ко раз­ма­хи­вал то­по­ром, по­ленья так и сы­па­лись, мы их под­би­ра­ли и скла­ды­ва­ли в ку­чу, как вдруг свер­ху, со вто­ро­го эта­жа, до­нес­ся не­че­ло­ве­чес­кий вопль. Мы бро­си­лись на­верх и заста­ли ба­буш­ку у ма­ми­ной посте­ли: она нак­рест скла­ды­ва­ла ее ру­ки.

Ма­ме бы­ло трид­цать во­семь лет.

По­том я уз­на­ла, что бо­лезнь ма­мы на­зы­вает­ся «ис­пан­ка». Она ста­ла при­чи­ной смер­ти двад­ца­ти мил­лио­нов че­ло­век в ми­ре. Мож­но бы­ло толь­ко удив­лять­ся, как она проб­ра­лась в наш го­род в го­рах с его нео­бы­чай­но чистым, зве­ня­щим воз­ду­хом.

Па­па пе­ре­жил ма­му на че­тыр­над­цать лет и до са­мой своей смер­ти был ве­рен своей пер­вой люб­ви.

 

XXII

Пос­ле смер­ти ма­мы жизнь в на­шем до­ме до­нель­зя по­туск­не­ла. Ца­ри­ло уны­ние, тос­ка. Прек­ра­ти­лись суб­бот­ние дик­тан­ты на ар­мянс­ком язы­ке и воск­рес­ные поэ­ти­чес­кие чте­ния. Ба­буш­ка хо­ди­ла постоян­но зап­ла­кан­ная, вре­ме­на­ми вслух при­чи­та­ла: «Гос­по­ди! За что ты ме­ня ка­раешь? За ка­кие мои гре­хи? За­чем отоб­рал у ме­ня пя­те­рых де­тей? По­че­му всю жизнь застав­ляешь ме­ня сеять му­ку́ свою в ре­ку? По­че­му не оста­вил мне мою от­ра­ду, мою кра­са­ви­цу, мою ум­ни­цу, мою не­наг­ляд­ную Са­то? По­че­му ты ме­ня всю жизнь ку­таешь в чер­ное и нак­ры­ваешь мою го­ло­ву мглой? По­че­му не заб­рал ме­ня к се­бе, я бы те­перь спо­кой­но спа­ла в мо­ги­ле и не му­чи­лась бы день и ночь!» - И на­чи­на­ла гром­ко, бе­зу­теш­но ры­дать.

Мы по­те­рян­но бро­ди­ли по ком­на­там, заб­ро­си­ли уро­ки. Как-то не бы­ло же­ла­ния ни за­ни­мать­ся, ни иг­рать, ни чи­тать. Не ве­ри­лось, что ни­ког­да боль­ше ма­мы не бу­дет с на­ми, что она не бу­дет хо­дить по на­ше­му до­му и мы ни­ког­да боль­ше не уви­дим ее плав­ную по­ход­ку, по­ка­чи­ваю­щую­ся боль­шую ко­су на спи­не, ее лу­чистые гла­за и ров­ный ряд жем­чуж­ных зу­бов, ког­да она нам улы­ба­лась…

Толь­ко Еран уда­ва­лось сла­дить с ба­буш­кой и не­на­дол­го при­глу­шить ее от­чая­ние.

- Не на­до, - го­во­ри­ла она ей, - де­ти не мо­гут го­то­вить уро­ки. Ус­по­кой­ся. Вот, вы­пей ва­лерья­но­вых ка­пель. Ты же знаешь, ма­ма хо­те­ла, что­бы де­ти учи­лись. Не бу­дем за­бы­вать об этом. Из­во­дишь се­бя и не ду­маешь, как нам всем пло­хо.

Та­ки­ми ре­ча­ми сест­ра при­во­ди­ла ба­буш­ку в чувст­во, не да­ва­ла ей окон­ча­тель­но упасть ду­хом. А бы­ло Еран тог­да пят­над­цать лет, но все по­че­му-то счи­та­ли ее взрос­лой.

Вре­мя бы­ло тя­же­лое. Нег­де бы­ло по­ку­пать про­дук­ты: все ма­га­зи­ны и лав­ки бы­ли за­пер­ты. Крестья­не из де­ре­вень из­ред­ка при­во­зи­ли толь­ко ма­цун или зе­лень.

Силь­но чувст­во­ва­лось от­сутст­вие ма­ну­фак­ту­ры, ни­ток, обу­ви. Мы, де­ти, рос­ли, и нуж­но бы­ло как-то об­нов­лять на­шу одеж­ду. Жен­щи­ны ста­ли прясть до­ма нит­ки из овечьей шерсти и вя­зать коф­точ­ки, жи­ле­ты, фу­фай­ки - так на­зы­ва­лись тог­да сви­те­ра.

Я в де­сять лет нау­чи­лась вя­зать нос­ки для па­пы и Гур­ге­на. Ба­буш­ка постоян­но чи­ни­ла просты­ни, по­до­деяль­ни­ки, на­ши чул­ки и белье.

- До­жи­ла, од­ним старьем пе­ре­би­ваюсь. На­дол­го ли? Сов­сем не­че­го ста­ло по­ку­пать, а ес­ли бы и бы­ло, без де­нег не ку­пишь. Сколь­ко мож­но от во­ро­та от­ре­зать - к за­ду при­то­ро­чи­вать? До­ждусь ли я то­го вре­ме­ни, ког­да при­дут русс­кие и на­ве­дут по­ря­док?

- Русс­ким сей­час не до нас, у них до­ма ре­во­лю­ция, - ска­зал Гур­ген.

- Слу­шай, Гур­ген джан, это сло­во я уже ко­то­рый раз слы­шу. Что это та­кое? Что за ре­во­лю­ция?

- А это русс­кие меж­ду со­бой де­рут­ся. Од­ни за ра­бо­чих и крестьян, а дру­гие за бо­га­тых. Там да­же брат стре­ляет в бра­та, сын в от­ца.

- Вай, вай, гос­по­ди, спа­си и сох­ра­ни! Это как же? Зна­чит, мои братья мо­гут стре­лять друг в дру­га?

- Твои братья бо­га­тые ком­мер­сан­ты, они друг в дру­га стре­лять не ста­нут. А что у них от­бе­рут все день­ги, это точ­но.

- Не при­ду­мы­вай! Ник­то не мо­жет отоб­рать чест­но за­ра­бо­тан­ные день­ги!

- А вот ре­во­лю­цио­не­ры го­во­рят, что чест­ных де­нег у бо­га­чей не бы­вает. Кто у твое­го бра­та на кас­пийс­ких рыб­ных про­мыс­лах тру­дит­ся? Ра­бо­чие. Вот они и за­ра­ба­ты­вают се­бе ко­пей­ки, а твое­му бра­ту ты­ся­чи и ты­ся­чи.

Эту не­за­мыс­ло­ва­тую по­ли­ти­чес­кую гра­мо­ту ба­буш­ка восп­ри­ня­ла по-свое­му. Во вре­мя ве­чер­ней мо­лит­вы она, по обык­но­ве­нию пе­ре­чис­лив всех нас и своих братьев, те­перь при­бав­ля­ла: «Гос­по­ди, дай моим братьям бла­го­денст­вие, по­кой и не­ру­ши­мость их бо­гатст­ва. Пусть они весь свой век про­жи­вут в до­вольст­ве, здо­ро­вы­ми и счаст­ли­вы­ми!»

 

XXIII

Смерть ма­мы ста­ла тя­же­лой ду­шев­ной ка­таст­ро­фой для па­пы. Он не улы­бал­ся, был очень за­дум­чив. Опять на­ча­лись аресты ар­мянс­кой ин­тел­ли­ген­ции, эта опас­ность уг­ро­жа­ла и па­пе. По­со­ве­то­вав­шись с ба­буш­кой и Гур­ге­ном, он оста­вил служ­бу и уе­хал в свое род­ное се­ло, пред­ва­ри­тель­но исх­ло­по­тав долж­ность за­ве­дую­ще­го сельс­кой шко­лой - о­на рас­по­ла­га­лась в его собст­вен­ном до­ме. Па­па на­деял­ся за­сеять кое-ка­кие зем­ли, достав­шие­ся ему от от­ца, что­бы, по­ми­мо жа­ло­ванья, по­мо­гать семье про­дук­та­ми. Кро­ме па­хот­ной зем­ли на до­лю от­ца при­хо­ди­лись ту­то­вый сад, участок для ого­ро­да и три ог­ром­ных оре­хо­вых де­ре­ва. Всем этим поль­зо­ва­лись родст­вен­ни­ки па­пы в де­рев­не, и толь­ко край­няя нуж­да заста­ви­ла его всту­пить в свои нас­ледст­вен­ные пра­ва.

Впро­чем, в то тя­же­лое вре­мя мно­гие го­ро­жа­не, имею­щие свя­зи с де­рев­ней, выез­жа­ли ту­да из Ба­ку, Тиф­ли­са, Ели­за­вет­по­ля, Ну­хи, Ше­ма­хи и дру­гих го­ро­дов как бы на под­нож­ный корм.

Скуд­но, туск­ло, бе­зот­рад­но про­те­ка­ла на­ша жизнь без ро­ди­те­лей. Го­ло­да, прав­да, мы не зна­ли, но и до­сы­та не нае­да­лись.

- Дру­гие жи­вут ху­же, - го­во­ри­ла ба­буш­ка. - Мы, сла­ва бо­гу, хоть и обед­не­ли, но по­ка еще не об­ни­ща­ли. Лишь бы ху­же не ста­ло. Об этом и день и ночь мо­лю все­ми­лости­во­го соз­да­те­ля.

Пос­ле смер­ти ма­мы мы пе­рее­ха­ли в дру­гую, го­раз­до мень­шую квар­ти­ру. Она бы­ла луч­ше хо­тя бы тем, что сте­ны тут не на­по­ми­на­ли ба­буш­ке о пос­лед­них днях ма­мы, - это, как го­во­рил па­па, очень важ­но для ее ду­шев­но­го спо­койст­вия.

В го­ро­де поя­ви­лось мно­го гах­та­ка­нов (бе­жен­цев) из Ту­рец­кой Ар­ме­нии. Мно­гие ис­ка­ли ра­бо­ту, но за ра­бо­ту на­до бы­ло пла­тить, а средств у нас не бы­ло. Жен­щи­ны-бе­жен­ки пря­ли нит­ки из овечьей шерсти с по­мощью ве­ре­те­на. Муж­чи­ны все как на под­бор бы­ли рос­лые, за­го­ре­лые, с кра­си­во по­вя­зан­ной плат­ком го­ло­вой. Их на­зы­ва­ли фи­даи. Дер­жа­лись они, нес­мот­ря на бедст­вен­ное по­ло­же­ние, с достоинст­вом, да­же гор­до. Иног­да они пе­ли:

 

Не бой­ся нас, будь по­кой­на,

Бад­жи джан,

Жен­щи­ну не тро­нет ни­ког­да

От­важ­ный фи­даи.

 

- Гос­по­ди, - ка­ча­ла го­ло­вой ба­буш­ка, - еще и поют эту пес­ню. Что го­во­рить? Христиа­не, со­весть есть. Вот ес­ли бы они, как гяу­ры, из­де­ва­лись над жен­щи­на­ми… Где там! Жа­лост­ли­вые… И ку­да их за­нес­ло? Са­ми хо­дим с ту­рец­ким ме­чом над го­ло­вой. То­го и гля­ди нач­нут рез­ню…

Иног­да ба­буш­ка зва­ла ко­го-ни­будь из муж­чин ко­лоть дро­ва. Пос­ле ра­бо­ты кор­ми­ла су­пом из фа­со­ли, хле­бом, да­ва­ла нем­но­го де­нег, из­ви­няясь, что боль­ше нет.

- Во­чинч (ни­че­го), - бесст­раст­но произ­но­сил гах­та­кан и ухо­дил со дво­ра.

Бы­ли гах­та­ка­ны в Шу­ше не­дол­го, ку­да-то рас­сея­лись, уш­ли. Как вид­но, при­сутст­вие здесь не­на­вист­ных вра­гов бы­ло им не­вмо­го­ту. Да и зна­ли они на своем горь­ком опы­те, чем кон­чает­ся та­кое со­седст­во.

Од­ну без­дом­ную жен­щи­ну лет пя­ти­де­ся­ти ба­буш­ка приг­ла­си­ла к нам по­жить. Бы­ла она ху­день­кая, хруп­кая, в ко­рич­не­вом шерстя­ном платье с тем­ным плат­ком на го­ло­ве. Зва­ли мы ее «май­рик».

- Сын у ме­ня единст­вен­ный, в Сан-Фран­цис­ко жи­вет. На­пи­са­ла я ему, что в Рос­сию бе­жа­ла. Вот, но­шу пись­мо с со­бой, ду­маю: отп­рав­лю, а ку­да ему от­вет пи­сать?

- К нам бы мож­но бы­ло, да вре­мя сей­час вон ка­кое. По ве­ре­воч­ке над про­пастью хо­дим, что даль­ше бу­дет - од­но­му бо­гу из­вест­но, - ска­за­ла ба­буш­ка.

Мы по­бе­жа­ли к кар­те, ис­кать Сан-Фран­цис­ко. На­пе­ре­бой объяс­ня­ли май­рик, что это очень да­ле­ко, в Аме­ри­ке, нуж­но пе­ре­сечь мо­ря, океан, оп­ре­де­ли­ли по масш­та­бу, сколь­ко ты­сяч верст при­дет­ся проп­лыть и прое­хать.

- Знаю, - сла­бо улыб­ну­лась май­рик, - бу­дет на то божья во­ля - уви­жу сы­на, а нет…

По­бы­ла у нас май­рик око­ло ме­ся­ца, поп­ро­ща­лась и уш­ла. Ска­за­ла, бу­дет че­рез го­ры до­би­рать­ся в Тиф­лис.

- Хоть там этих гяу­ров нет. От са­мо­го Ва­на от них бе­гу, так и тут ме­ня наг­на­ли.

Ба­буш­ка да­ла ей ма­лень­кий узе­лок с хле­бом, об­ня­ла ее и рас­пла­ка­лась.

 

XXIV

 В 1919-м Еран уда­лось по гор­ным до­ро­гам доб­рать­ся до Ели­за­вет­по­ля и про­дол­жить прер­ван­ное об­ра­зо­ва­ние. Но и там бы­ло нес­по­кой­но. Ка­кой-то офи­цер, не то ту­рок, не то та­та­рин, стал прес­ле­до­вать ее. Про­во­жал в гим­на­зию и из гим­на­зии и настой­чи­во уго­ва­ри­вал ид­ти за не­го за­муж. В та­ких слу­чаях, ког­да де­вуш­ка не сог­ла­ша­лась стать в га­ре­ме му­суль­ма­ни­на од­ной из его жен, ее по­хи­ща­ли. Эта уг­ро­за на­вис­ла и над Еран, но она не расте­ря­лась. Ха­рак­те­ра она бы­ла ре­ши­тель­но­го и рас­су­ди­тель­на не по го­дам. Еран ост­риг­ла свои длин­ные ко­сы, оде­лась в муж­ской костюм и фу­раж­ку, спо­кой­но се­ла в поезд и пое­ха­ла в Тиф­лис к млад­ше­му бра­ту ба­буш­ки. В Тиф­ли­се не бы­ло ту­рок, и ба­буш­ка, а вместе с ней и все мы ра­до­ва­лись ее ус­пеш­но­му по­бе­гу.

- Сла­ва бо­гу, хоть од­на из моих вну­чек спас­лась, за спи­ной бра­та Ха­ча­ту­ра ей бу­дет лег­ко и жить, и учить­ся. Мо­ло­дец! Офи­це­ра вок­руг паль­ца об­ве­ла!

Мы пры­га­ли от ра­дости, взяв­шись за ру­ки, кру­жи­лись, кри­ча­ли: «Убе­жа­ла, убе­жа­ла! Об­ма­ну­ла ду­ра­ка на че­ты­ре ку­ла­ка!»

Связь на­ша с па­пой бы­ла сла­бая. В на­шем уез­де ар­мянс­кие де­рев­ни со­седст­во­ва­ли с та­тарс­ки­ми, а в то смут­ное вре­мя доб­ро­со­седст­ва та­тар и ар­мян уже не бы­ло - бы­ла враж­да и не­до­ве­рие друг к дру­гу. Всё же вре­мя от вре­ме­ни кое-кто, об­хо­дя опас­ные до­ро­ги, про­би­рал­ся к нам.

Как-то прие­хал сын па­пи­ной сест­ры Шах­на­зар. В боль­шом хурд­жи­не у не­го за спи­ной бы­ла му­ка, оре­хи, бек­мес (ту­то­вая па­то­ка), су­ше­ные фрук­ты. Мы бы­ли очень ра­ды его приез­ду, а ба­буш­ка ка­ча­ла го­ло­вой, не­доу­ме­вая, как ему уда­лось прос­ко­чить че­рез раз­бой­ничьи за­са­ды.

- Но­ча­ми шел, днем от­сы­пал­ся в ле­сах. Кое-где проез­жал на ло­ша­ди, где бе­зо­пас­нее.

- Сох­ра­ни те­бя бог! Один ты у ма­те­ри, это­го не за­бы­вай. Бу­дешь у Ару­сяк, пе­ре­да­вай наш при­вет, да ска­жи, пусть не стес­няет­ся, при­хо­дит к нам в гости.

Ару­сяк бы­ла круг­ло­ли­цая, боль­шег­ла­зая де­вуш­ка во­сем­над­ца­ти лет, не­веста Шах­на­за­ра.

Шах­на­зар расс­ка­зал, что од­но­сель­ча­не встре­ти­ли па­пу очень ра­душ­но. Они пом­ни­ли его прос­ве­ти­тельс­кие де­ла, не за­бы­ли, что он пе­ре­дал в ве­де­ние сельс­кой об­щи­ны свой дом под шко­лу и их де­ти обу­чают­ся в своем се­ле, а не хо­дят в шко­лу за во­семь верст.

По обы­чаю ар­мян, ес­ли у че­ло­ве­ка есть хоть один сын, его очаг не дол­жен угас­нуть. Поэ­то­му па­па на месте ста­ро­го от­цов­ско­го ка­ра­да­ма (из­ба, кры­тая зем­лей) выст­роил доб­рот­ный ка­мен­ный дом под же­лез­ной кры­шей и пое­хал в Тиф­лисс­кий по­пе­чи­тельс­кий ок­руг с прось­бой раз­ре­шить отк­рыть в его род­ном се­ле двухк­ласс­ное сельс­кое учи­ли­ще. Ему от­ка­за­ли. Тог­да па­па пое­хал в Санкт-Пе­тер­бург и об­ра­тил­ся с той же прось­бой в Ми­нистерст­во прос­ве­ще­ния. Здесь от­нес­лись к де­лу бо­лее вдум­чи­во и пос­ле не­боль­шой про­во­лоч­ки отк­ры­тие шко­лы раз­ре­ши­ли.

Жизнь про­те­ка­ла в ожи­да­нии: мы жда­ли по­сы­лок от па­пы и Гур­ге­на с ра­бо­ты - тре­во­га за бра­та бы­ла каж­дод­нев­ной. Пи­та­лись мы очень скуд­но, без мя­са, без са­ха­ра, да­же хлеб тог­да вы­пе­кал­ся с ка­ки­ми-то по­доз­ри­тель­ны­ми при­ме­ся­ми - по­хо­же, с дре­вес­ны­ми опил­ка­ми.

 

XXV

В кон­це 1918 го­да расп­рост­ра­ни­лись слу­хи, что тур­ки, проиг­рав­шие им­пе­риа­листи­чес­кую вой­ну, остав­ляют Шу­шу. Гур­ген го­во­рил, что их части на­хо­дят­ся в Аг­да­ме, в кре­пости Ас­ке­ран, и на­деять­ся, что они так просто оста­вят На­гор­ный Ка­ра­бах, нель­зя. Но в Шу­ше их не ста­ло. «На­вер­ное, и в Шу­ше их та­та­ры ук­ры­вают, не ве­рю, что­бы так просто тур­ки взя­ли и уш­ли», - ска­за­ла ба­буш­ка.

Вне­зап­но в Шу­шу всту­пи­ли анг­лийс­кие войс­ка. Они не стре­ля­ли, не ве­ша­ли, не тре­бо­ва­ли сда­чи ору­жия. Их сол­да­ты, тем­но­ко­жие ин­ду­сы, на­зы­ва­лись си­пая­ми. Здо­ро­ва­лись они с на­ми доб­ро­же­ла­тель­но, «рам-рам», уго­ща­ли де­тей изю­мом. Го­во­ри­ли, буд­то они и своих му­лов кор­мят изю­мом, что нас изу­ми­ло.

- Од­ни ухо­дят, дру­гие при­хо­дят… Вот при­был бы с войс­ка­ми Анд­ра­ник, тог­да ар­мя­не мог­ли бы спать спо­кой­но. Настоя­щий на­цио­наль­ный ге­рой и ге­ниаль­ный пол­ко­во­дец. Толь­ко сдает­ся мне, знает Анд­ра­ник, что крас­ные ра­но или позд­но бу­дут в За­кав­казье, а с русс­ки­ми он вое­вать ни за что не бу­дет.

Сло­ва Гур­ге­на ока­за­лись про­ро­чес­ки­ми.

Анг­ли­ча­не, заб­рав своих му­лов, си­паев и, ко­неч­но, изюм, то­же оста­ви­ли Шу­шу.

Принц Ля­ти­фа при­шел к нам в гости. В бе­се­де с Гур­ге­ном он ска­зал: «Анг­ли­ча­нам не Шу­ша нуж­на, а ба­кинс­кая нефть. Не­че­го им тут де­лать, вот и уш­ли».

Дом, в ко­то­ром мы жи­ли пос­ле смер­ти ма­мы, был дву­хэ­таж­ный, с по­лу­под­валь­ны­ми ком­на­та­ми. Стоял он у го­ры, поэ­то­му зад­ние ком­на­ты бы­ли как бы в бельэ­та­же. Кро­ме на­шей семьи, за­ни­мав­шей весь вто­рой этаж, на пер­вом эта­же жи­ли еще две семьи. Две ком­на­ты за­ни­ма­ла вдо­ва с дву­мя деть­ми, в трех дру­гих ком­на­тах жи­ла семья из че­ты­рех че­ло­век: мать с сы­ном Пет­ро­сом, его же­на и их трех­лет­ний маль­чик.

Рань­ше, ког­да всё мож­но бы­ло ку­пить на рын­ке, мать Пет­ро­са пек­ла бу­лоч­ки и пи­рож­ки, а сын в боль­шой кор­зи­не раз­но­сил их по го­ро­ду. Оста­нав­ли­ваясь у подъез­дов и во­рот, вык­ри­ки­вал: «Бул­ки! Ай, све­жие бул­ки! Де­ти, плачь­те, про­си­те: ма­ма, ку­пи бул­ку». Всег­да од­но и то же. Его ост­роу­мие зак­ли­ни­ва­ло на этом месте.

Мать его бы­ла жен­щи­на дея­тель­ная и слы­ла хо­ро­шей по­ва­ри­хой. Ее го­ро­жа­не приг­ла­ша­ли в дом го­то­вить сласти и обе­ды, ког­да пред­по­ла­га­лась свадь­ба, крести­ны или по­хо­ро­ны. Ког­да не ста­ло ни му­ки, ни са­ха­ра, а зна­чит, и бу­лок, Пет­рос без­дель­ни­чал. Мать то­же пе­реста­ли приг­ла­шать в до­ма го­то­вить по празд­нич­ным дням - не то бы­ло вре­мя. Семья бедст­во­ва­ла. Не луч­ше жи­ла вдо­ва с дву­мя деть­ми.

Насту­пил па­мят­ный на всю на­шу жизнь день - 22 мар­та 1920 го­да. В то ут­ро вне­зап­но раз­да­лись выст­ре­лы.

- Зак­рой­те две­ри в ком­на­ту Гур­ге­на, - за­вол­но­ва­лась ба­буш­ка, - ус­лы­шит, сра­зу выс­ко­чит.

Но Гур­ген, уже оде­тый, с вин­тов­кой за пле­чом, стре­ми­тель­но сбе­жал по лест­ни­це и ис­чез.

- Постой, ты ку­да?! - толь­ко и ус­пе­ла вык­рик­нуть ба­буш­ка. - Гос­по­ди, от­ку­да у не­го ружье? Та­та­ры уви­дят, тут же прист­ре­лят… Го­ре мне, о го­ре!

Со сле­за­ми на гла­зах ба­буш­ка, а вместе с ней и мы спусти­лись на пер­вый этаж. У со­се­дей на­ча­лась па­ни­ка. Же­на Пет­ро­са пла­ка­ла, дер­жа маль­чи­ка меж­ду ко­лен, мать в расте­рян­ности при­го­ва­ри­ва­ла: «Бо­же ми­ло­серд­ный, не оставь нас, спа­си и сох­ра­ни…»

Пет­рос, по­че­му-то силь­но пок­рас­нев­ший, ле­пе­ча что-то не­раз­бор­чи­вое, ме­тал­ся по ком­на­те.

- Слу­шай, Су­рен, вый­ди на ули­цу, пос­мот­ри, что там, - тря­су­щи­ми­ся гу­ба­ми поп­ро­сил он на­ше­го де­ся­ти­лет­не­го бра­та, вы­во­дя зу­ба­ми дробь.

- По­шел вон! - прик­рик­ну­ла на не­го мать. - Ре­бен­ка по­сы­лает! Не сын, а по­зор на мою се­дую го­ло­ву!

Пет­рос шмыг­нул из ком­на­ты. За ним по по­лу про­тя­ну­лась лу­жи­ца. Же­на ки­ну­лась за тряп­кой, ста­ла вы­ти­рать.

Мы выш­ли в га­ле­рею. Здесь стоя­ла вдо­ва, блед­ная, зап­ла­кан­ная, с дву­мя при­жав­ши­ми­ся к ней деть­ми.

- Пой­дем­те до­мой, де­ти, - ска­за­ла ба­буш­ка.

Мы под­ня­лись на­верх, и ба­буш­ка поста­ви­ла чай. Поу­тих­шие на вре­мя выст­ре­лы во­зоб­но­ви­лись.

- Ну ку­да ушел Гур­ген? Что же он оста­вил нас в та­кое вре­мя од­них? Гос­по­ди, ни ма­те­ри у де­тей, ни от­ца… Что мне де­лать? За что мне столь­ко му­че­ний в жиз­ни? За что ты ме­ня на­ка­зы­ваешь, гос­по­ди? Счастье еще, что Гур­ген не по­шел на ра­бо­ту в та­тарс­кую часть, а то…

В этой не­до­го­во­рен­ности таи­лось страш­ное.

Око­ло по­луд­ня вне­зап­но поя­вил­ся Гур­ген с то­ва­ри­щем. Он был силь­но воз­буж­ден и оза­бо­чен.

- Ско­рее! Ско­рее! Со­би­рай­тесь не­мед­лен­но. Та­та­ры по­дожг­ли ближ­ние к ним до­ма, ве­тер в на­шу сто­ро­ну. Пол­го­ро­да го­рит! На­ча­лась рез­ня! Бе­жать на­до не­мед­лен­но!

Ма­ня то­роп­ли­во зап­ле­ла свою длин­ную ко­су, мы впо­пы­хах кое-как оде­лись, обу­лись и пош­ли к лест­ни­це. Ба­буш­ка еще ко­по­ши­лась, за­пи­ра­ла где-то две­ри, что-то скла­ды­ва­ла в уз­лы.

- По­то­ро­пись, ба­буш­ка! В уз­лах дом не уне­сешь. Бро­сай всё, де­тей спа­сать на­до.

- Гос­по­ди! У ме­ня на кух­не од­ной ме­ди трид­цать шесть пу­дов. Дай за­пе­реть.

- Ка­кие за­по­ры по­мо­гут? Ты что, не по­ни­маешь? Спа­сать­ся на­до! Му­суль­ма­не уже уби­вают и гра­бят. Сей­час мы пой­дем в сто­ро­ну буль­ва­ра, в Бе­бу­товс­кий сад, там со­би­рает­ся на­род.

Гур­ген пе­рег­нул­ся че­рез пе­ри­ла га­ле­реи и крик­нул со­се­дям: «Ухо­дим, ухо­дим, бе­жать на­до из го­ро­да. Оста­не­тесь - убьют!»

Мы так ско­ро, как толь­ко мог­ли, поч­ти бе­гом нап­ра­ви­лись за Гур­ге­ном и его то­ва­ри­щем в Бе­бу­товс­кий сад. Он был у са­мо­го на­ча­ла буль­ва­ра, в по­лу­версте от на­ше­го до­ма. Там я заста­ла мно­гих своих под­руг. Бы­ло боль­шое ско­пи­ще лю­дей. Де­ти пла­ка­ли, жен­щи­ны воз­буж­ден­но пе­рек­ли­ка­лись, ища своих. Я с дву­мя под­ру­га­ми стоя­ла воз­ле ба­буш­ки. По­до­шел Гур­ген и ска­зал:

- Де­воч­ки, обой­ди­те всех и ска­жи­те, что Гур­ген с то­ва­ри­ща­ми бу­дут ох­ра­нять с ору­жием в ру­ках единст­вен­ный вы­ход из го­ро­да - че­рез верх­нюю часть буль­ва­ра, где на­чи­нает­ся кру­той спуск в Да­шал­ты. Кто оста­нет­ся в го­ро­де, сдаёт­ся на во­лю по­бе­ди­те­ля.

Мы обе­жа­ли всех, что­бы пе­ре­дать сло­ва Гур­ге­на.

Один из го­ро­жан, инс­пек­тор реаль­но­го учи­ли­ща, ска­зал:

- Вот из-за та­ких ба­ши­бу­зу­ков (го­ло­во­ре­зов) и бы­вают бес­по­ряд­ки.

Ба­буш­ка подх­ва­ти­ла свои уз­лы, что-то су­ну­ла нам в ру­ки, и мы дви­ну­лись вверх по буль­ва­ру. С на­ми вместе из го­ро­да выш­ло трид­цать во­семь се­мейств.

Был густой ту­ман. По до­ро­ге мы часто на­ты­ка­лись на лю­дей, ле­жа­щих на зем­ле.

- По­че­му они не ухо­дят, а ле­жат? - за­да­ла я воп­рос ба­буш­ке.

- Иди, ни­че­го не спра­ши­вай. Об­хо­ди их и иди впе­ред.

Как толь­ко рас­сеи­вал­ся ту­ман, из та­тарс­кой части на­чи­на­ли стре­лять из пу­ле­ме­та. Ба­буш­ка, за­ды­хаясь от тя­жести уз­лов и кру­то­го подъе­ма, всё же при­го­ва­ри­ва­ла: «Ма­терь божья, во имя свое­го сы­на, во имя Ии­су­са Христа спа­си моих де­тей, не дай им по­гиб­нуть, от­ве­ди от них ру­ки гяу­ров…»

Так мы дош­ли до са­мой верх­ней точ­ки буль­ва­ра и по очень кру­то­му спус­ку про­дол­жи­ли наш путь.

В се­ле Да­шал­ты мы не оста­но­ви­лись, а пош­ли даль­ше и уже в су­мер­ках доб­ре­ли до де­рев­ни Сиг­нах. Там бы­ло уже мно­го бе­жен­цев, но крестья­не с боль­шим со­чувст­вием от­нес­лись к на­шей бе­де и всех прию­ти­ли: ко­го в до­ме, ко­го в са­рае, а ко­го и в хле­ву, но ник­то без кро­ва не остал­ся.

Мы очу­ти­лись в ка­ком-то са­рае, до­воль­но хо­лод­ном. На­ши то­ва­ри­щи по нес­частью где-то раз­до­бы­ли ман­гал, наш­ли уг­ли и как-то сог­ре­ли по­ме­ще­ние.

Ба­буш­ке по­че­му-то ста­ло дур­но, она по­те­ря­ла соз­на­ние. Мы страш­но пе­ре­пу­га­лись, но ее вы­нес­ли на чистый воз­дух, и она приш­ла в се­бя. Пер­вое, что она ска­за­ла:

- Гур­ген не при­шел? Не слу­чи­лось ли с ним бе­ды? Бо­же, не дай маль­чи­ку по­гиб­нуть, вер­ни его нам.

Она на­ча­ла ры­дать, как-то стран­но всхли­пы­вать, ее стош­ни­ло. По­дош­ла де­вуш­ка, сту­дент­ка-ме­дич­ка Харь­ковс­ко­го уни­вер­си­те­та, ко­то­рая то­же из-за опас­ности на до­ро­гах вы­нуж­ден­но прер­ва­ла уче­ние.

- От­рав­ле­ние угар­ным га­зом плюс нерв­ное пот­ря­се­ние. По­кой и толь­ко по­кой. А ман­гал из са­рая выб­ро­сить.

- Смее­тесь, ориорд (ба­рыш­ня)? Ка­кой мо­жет быть по­кой, ког­да она схо­дит с ума? Внук на го­ре под пу­ли та­тар грудь подстав­ляет, ох­ра­няет единст­вен­ный путь для нас, бе­жен­цев. По­ни­мае­те, ка­ко­во ей сей­час? - ска­зал ка­кой-то муж­чи­на в ки­те­ле те­лег­ра­фиста.

Мы чуть не пла­ча топ­та­лись на ули­це воз­ле ба­буш­ки. По­том, ког­да са­рай про­вет­ри­ли, пош­ли ту­да, се­ли на зем­ля­ной пол и при­жа­лись к ба­буш­ке, что­бы сог­реть­ся. А она всё пла­ка­ла и шеп­та­ла: «Гур­ген, Гур­ген джан, опо­ра моя, на­деж­да моя, пер­ве­нец моей бед­ной Са­то… Где ты? Гос­по­ди, не до­пусти…»

Вдруг ми­мо мут­но­го ок­на са­рая про­шел муж­чи­на в ши­не­ли с вин­тов­кой за пле­чом. Уже све­та­ло. Ма­ня рас­ши­ри­ла свои и без то­го ог­ром­ные гла­за и зак­ри­ча­ла:

- Гур­ген, это Гур­ген! - и бро­си­лась вон из са­рая. Че­рез ми­ну­ту она вер­ну­лась с бра­том. Он сел на пол воз­ле ба­буш­ки, по­том лег, по­ло­жил го­ло­ву на ее ко­ле­ни и ска­зал:

- Мы ох­ра­ня­ли про­ход в Да­шал­ты до кон­ца. Жда­ли еще два ча­са, пос­ле то­го как прош­ли пос­лед­ние бе­жен­цы…

И сра­зу зас­нул.

Притк­нув­шись к бо­ку ба­буш­ки, мы то­же зас­ну­ли, счаст­ли­вые тем, что спас­лись и что все мы вместе.

В Сиг­на­хе мы про­бы­ли два дня. Ба­буш­ка ска­за­ла Гур­ге­ну:

- Здесь очень мно­го на­ро­да, да и от го­ро­да не­да­ле­ко. Вдруг та­та­ры на­па­дут? Да­вай уй­дем.

 

XXVI

Шли мы пеш­ком по гор­ным ка­ме­нистым до­ро­гам толь­ко днем, но­ча­ми про­си­ли прию­та в де­рев­не, где нас заста­вал ве­чер. Крестья­не, по ар­мянс­ко­му обы­чаю, ни­ког­да не от­ка­зы­ва­ли в гостеп­риимст­ве, пус­ка­ли но­че­вать, ва­ри­ли для нас пше­нич­ную ка­шу, зап­рав­лен­ную мо­ло­ком. Ба­буш­ка бла­го­да­ри­ла, пред­ла­га­ла день­ги, но хо­зяе­ва от­ка­зы­ва­лись.

- Де­ти у вас. Мы хоть в своем до­ме жи­вем, кто знает, что нас ждет завт­ра…

И мы шли даль­ше. В од­ной де­рев­не, не пом­ню, как она на­зы­ва­лась, даль­няя род­ня ба­буш­ки очень нам об­ра­до­ва­лась. Хо­зяин до­ма, Мо­сес, ска­зал:

- А мы всё боя­лись, как бы та­та­ры вас не из­ве­ли. Ну, сла­ва бо­гу, жи­вы. Мо­ле­бен в церк­ви отс­лу­жим за ва­ше спа­се­ние. Есть бог на не­бе, не оста­вит вас.

Хо­зяй­ка до­ма, родст­вен­ни­ца ба­буш­ки, встре­ти­ла нас со сле­за­ми. Она бы­ла боль­на, вся ка­кая-то рас­пух­шая, ли­цо отек­ло так, что гла­за еле вид­не­лись, ру­ки и но­ги бы­ли не­по­мер­но толстые.

- Вот, же­на за­бо­ле­ла. Наш фер­шал го­во­рит, в го­род, в боль­ни­цу на­до ее вез­ти. Вот и про­со­би­рал­ся! Ну ни­че­го. У нас в се­ле жи­вет ба­буш­ка Ну­бар, она всё знает. Не­да­ром ей боль­ше ста лет. Го­во­рит, ни­ка­ких док­то­ров не на­до. Пусть трое зур­на­чей иг­рают с ут­ра до ве­че­ра три дня, а она всё вре­мя тан­цует. Вся во­да уй­дет. Бу­дет здо­ро­ва, как рань­ше.

- Не де­лай это­го, Мо­сес, - ска­за­ла ба­буш­ка. - Как мо­жет сто­лет­няя безг­ра­мот­ная ста­ру­ха знать, ка­кое ле­че­ние нуж­но Ма­ну­шак? А вдруг ей ху­же ста­нет?

- Да нет, от тан­ца ху­же не ста­нет, ты это зря го­во­ришь. Мы уже ре­ши­ли. В воск­ре­сенье при­дут зур­на­чи. Уже и о це­не до­го­во­ри­лись.

Ког­да Мо­сес ушел, ба­буш­ка ска­за­ла:

- Гур­ген джан, от­дох­нем два дня, а в пят­ни­цу ут­ром уй­дем. Не хо­чу я ви­деть, как бу­дут истя­зать бед­ную Ма­ну­шак. Еще и ум­рет на моих гла­зах. Раз­ве ма­ло смер­тей я ви­де­ла?

И мы уш­ли. Так мы бре­ли по до­ро­гам Ва­ран­ды - так на­зы­вал­ся этот ра­йон. Бы­ва­ло, по до­ро­ге к нам при­сое­ди­ня­лись та­кие же бе­жен­цы, как мы, иног­да они шли навст­ре­чу нам.

- Ски­таль­цы мы. Те­перь все, кто спас­ся, бу­дут ски­тать­ся по до­ро­гам в поис­ках кро­ва, пи­щи, родст­вен­ни­ков… За что нас так по­ка­рал гос­подь? За ка­кие гре­хи? - ка­ча­ла го­ло­вой ба­буш­ка.

Од­наж­ды я встре­ти­ла свою под­ру­гу Вик­то­рию. Она бы­ла со своей ма­терью и дву­мя сест­ра­ми. Нес­ла в ру­ках ман­до­ли­ну.

- Ты что же, Вик­то­рия, из до­ма толь­ко ман­до­ли­ну взя­ла? - спро­си­ла ба­буш­ка.

- Да. Она ведь не моя, я взя­ла ее у то­ва­ри­ща, поиг­рать, а тут на­чал го­реть дом в кон­це ули­цы, ма­ма нас ско­рень­ко соб­ра­ла, и мы убе­жа­ли. Вот я и по­боя­лась, чу­жая ман­до­ли­на сго­рит, что я бу­ду де­лать? Мо­жет быть, встре­чу хо­зяи­на, от­дам.

- Ду­роч­ка, - груст­но по­ка­ча­ла го­ло­вой мать Вик­то­рии.

Как-то навст­ре­чу нам по­пал­ся один из то­ва­ри­щей Гур­ге­на. У не­го был ка­кой-то неестест­вен­но воз­буж­ден­ный вид. Он шел очень то­роп­ли­во и у всех спра­ши­вал: «Вы мою Элю не ви­де­ли?» И, не до­жи­даясь от­ве­та, шел даль­ше. Гур­ге­на он не уз­нал. Эля бы­ла его не­веста, она оста­лась в го­ро­де, а он ис­кал ее на всех доро­гах.

- Бед­ный, со­шел с ума, - ба­буш­ка прос­ле­зи­лась.

В ка­кой-то из де­ре­вень, где вместе с на­ми в ком­на­те наш­ла приют еще од­на до­воль­но мно­го­чис­лен­ная семья, ночью раз­да­лись жут­кие воп­ли. Мы прос­ну­лись, и ба­буш­ка как-то очень то­роп­ли­во заста­ви­ла нас одеть­ся и вы­ве­ла во двор. Ночь бы­ла хо­лод­ная, сесть бы­ло нег­де. Вре­ме­на­ми из ком­на­ты раз­да­вал­ся гром­кий женс­кий крик. Гур­ген ушел за ог­ра­ду до­ма, а мы топ­та­лись во дво­ре.

- По­че­му она так кри­чит? - спро­си­ла я ба­буш­ку.

- По­че­му, по­че­му… - за­вор­ча­ла ба­буш­ка. - Ре­бен­ка ро­жает, вот и кри­чит. Наш­ла то­же вре­мя…

- Ну пус­кай. А за­чем же кри­чать? - ска­за­ла я.

- Вот ког­да са­ма бу­дешь ро­жать, уз­наешь, по­че­му жен­щи­на кри­чит.

- А я без­дет­ная, - убеж­ден­но от­ве­ти­ла я, за что по­лу­чи­ла от ба­буш­ки креп­ко по за­тыл­ку.

- А ну марш по­даль­ше. Поиг­рай­те в ло­вит­ки, сог­рей­тесь, - ско­ман­до­ва­ла ба­буш­ка.

Не­хо­тя мы отош­ли, но иг­рать не хо­те­лось. Мы стоя­ли, пе­ре­ми­наясь с но­ги на но­гу. Гур­ген ку­рил, прис­ло­нив­шись к ка­лит­ке. Дол­го приш­лось стоять и зяб­нуть, у Су­ри­ка сту­ча­ли зу­бы. На­ко­нец ба­буш­ка поз­ва­ла нас, и мы вош­ли в дом, улег­лись впо­вал­ку на по­лу, заст­лан­ном па­ла­сом. В ком­на­те бы­ло тем­но, и ни­ко­го, в том чис­ле и ро­же­ни­цу, мы так и не уви­де­ли.

 

XXVII

Ут­ром, кое-как по­завт­ра­кав ле­пеш­ка­ми и ки­пят­ком, мы сно­ва отп­ра­ви­лись в до­ро­гу в сто­ро­ну Джра­бер­да в на­деж­де проб­рать­ся к па­пе.

До­ро­га бы­ла даль­няя и не ли­шен­ная опас­ности. Ар­мя­не мо­би­ли­зо­ва­ли кое-ка­кие воинс­кие части из опол­чен­цев, бы­ли и ре­гу­ляр­ные доб­ро­воль­чес­кие части, став­шие под ос­во­бо­ди­тель­ные ар­мянс­кие зна­ме­на. Все эти си­лы про­ти­востоя­ли ту­рец­ким ок­ку­пан­там и их усерд­ным по­мощ­ни­кам та­та­рам, для ко­то­рых за­да­чей пер­восте­пен­ной важ­ности бы­ло унич­то­же­ние ар­мян.

Счи­та­лось, что Тур­ция, по­тер­пев по­ра­же­ние в им­пе­риа­листи­чес­кой вой­не, уш­ла из Азер­байд­жа­на в 1918 го­ду. Ес­ли это так, то как же Ну­ри-па­ша уже в 1920-м ока­зал­ся в На­гор­ном Ка­ра­ба­хе? Ведь он оста­вил Шу­шу в кон­це 1918-го и вы­вел свое че­ты­рех­ты­сяч­ное войс­ко? Ду­маю, что его бан­дитс­кие шай­ки то­же участ­во­ва­ли в шу­шинс­кой рез­не. Ну, а ес­ли нет, то тем ху­же для на­ших со­се­дей-та­тар: вся тя­жесть мно­го­ты­сяч­ных убийств и унич­то­же­ние ог­нем ар­мянс­кой части го­ро­да остает­ся на их со­вести.

Путь в Джра­берд предстоял дол­гий. Встреч­ные крестья­не со­ве­то­ва­ли нам не появ­лять­ся на шос­сей­ных до­ро­гах, где мож­но на­рвать­ся на раз­бой­ничью за­са­ду. Они под­роб­но расс­ка­зы­ва­ли Гур­ге­ну, ка­ки­ми об­ход­ны­ми гор­ны­ми тро­па­ми сле­дует ид­ти, и он неу­кос­ни­тель­но сле­до­вал их ука­за­ниям. На­ша не раз чи­нен­ная ско­ро­хо­довс­кая обувь раз­ва­ли­лась, и ба­буш­ка ку­пи­ла нам тре­хи (посто­лы из сы­ро­мят­ной ко­жи). В них бы­ло лег­ко хо­дить, но очень хо­лод­но. В го­рах ле­жал еще до­воль­но глу­бо­кий снег, и хо­лод че­рез тон­кую ко­жу тре­хов и на­ши ни­тя­ные чул­ки под­би­рал­ся к но­гам.

Я при­мо­ро­зи­ла но­ги. Не так, что­бы они окон­ча­тель­но оде­ре­ве­не­ли, но поз­ноб­ле­ны бы­ли силь­но: по­си­не­ли и нестер­пи­мо бо­ле­ли. Наста­ло вре­мя, ког­да ходь­ба ста­ла для ме­ня не­вы­но­си­мой. Я се­ла на краю тро­пы и ска­за­ла:

- Я боль­ше ид­ти не мо­гу.

- Что же всем нам де­лать? - спро­сил Гур­ген, наг­ру­жен­ный уз­ла­ми.

- Не знаю. Оставь­те ме­ня и иди­те.

- Но та­та­ры най­дут те­бя и убьют, - Гур­ген оста­но­вил­ся в не­доу­ме­нии.

- Пус­кай уби­вают, а я ид­ти боль­ше не мо­гу.

При ка­ких-ни­будь дру­гих обстоя­тельст­вах ба­буш­ка ска­за­ла бы, что я лиш­няя в семье, что луч­ше бы­ло мне уме­реть вместо ма­мы и ос­во­бо­дить всех, что я толь­ко и знаю, что строю вся­кие ка­вер­зы, и мно­гое дру­гое в та­ком же ду­хе, но она пос­мот­ре­ла на мои по­си­нев­шие, рас­пух­шие но­ги и ска­за­ла:

- Дай я возь­му те­бя на ру­ки. Вот дой­дем до бли­жай­шей де­рев­ни, и Гур­ген най­мет для те­бя ло­шадь или му­ла. Вста­вай. Гур­ген, она боль­ше не смо­жет хо­дить.

Это уже бы­ло слиш­ком! Что­бы то­нень­кая, хруп­кая ба­буш­ка взя­ла ме­ня на ру­ки? Мое детс­кое серд­це пе­ре­пол­ни­лось чувст­вом бла­го­дар­ности и ка­ко­го-то тре­пет­но­го со­чувст­вия к ней.

- Нет, нет! Пой­ду, до де­рев­ни дой­ду! - и, пре­воз­мо­гая жут­кую боль в но­гах, я вста­ла и пош­ла.

На мое счастье вско­ре по­ка­за­лись плос­кие кры­ши гор­но­го се­ле­ния, где для ме­ня на­ня­ли му­ла, и осталь­ной путь я про­де­ла­ла вер­хом, а хо­зяин му­ла стал на­шим про­вод­ни­ком и вел нас по бе­зо­пас­ным и крат­чай­шим до­ро­гам.

Так мы доб­ра­лись до де­рев­ни Арав. Здесь бы­ло так мно­го бе­жен­цев, что в ка­кой бы дом ни об­ра­тил­ся Гур­ген, вез­де хо­зяе­ва от­ве­ча­ли:

- У нас так мно­го шу­шин­цев, что са­мим жить нег­де.

Наш­лась ста­руш­ка, ко­то­рая впусти­ла нас в свою ха­ту. Жи­ла она с внуч­кой.

Са­мое силь­ное вооб­ра­же­ние не мо­жет предста­вить ту от­чаян­ную бед­ность, то убо­жест­во, ко­то­рое мы уви­де­ли в этой ха­те. Пол был зем­ля­ной, ни ка­кой-ли­бо ме­бе­ли, ни одеял и па­ла­сов, хо­тя бы ста­рых, рва­ных, здесь не бы­ло. В се­ре­ди­не ха­ты стоя­ла же­лез­ная печь с ды­ря­вы­ми бо­ка­ми. Свет па­дал че­рез ма­лень­кое за­пы­лен­ное окош­ко. По­до­кон­ник был устав­лен плош­ка­ми из де­ре­ва и гли­ны, в них де­ре­вян­ные лож­ки. Ря­дом за­коп­чен­ный чай­ник, ка­кой-то ко­тел. Воз­ле печ­ки ле­жа­ла ста­рая ро­го­жа. Дверь, в ко­то­рую мы вош­ли, дер­жа­лась на од­ной пет­ле, вто­рая бол­та­лась. Бы­ло очень хо­лод­но.

- Гвоз­дей у те­бя нет? - спро­сил Гур­ген хо­зяй­ку.

- Нет. Ни­че­го у ме­ня нет. Мы как есть са­мые бед­ные на се­ле. Всё, что на­ше, на нас с внуч­кой. Си­ро­ты мы обе.

- Хо­лод­но у те­бя, - ска­за­ла ба­буш­ка, - на­до хоть печ­ку расто­пить, вы­су­шить­ся, де­тям ки­пят­ку сог­реть.

- Нет у нас дров. Са­ми вот мерз­нем. Вес­ны до­жи­даем­ся, тог­да и теп­лее ста­нет, и кра­пи­ва бу­дет, и ди­кий чес­нок, ка­кой ни есть ого­род по­са­дим.

- Да ведь что-то на­до есть до вес­ны? - ска­за­ла ба­буш­ка.

- Од­но­сель­ча­не нас не за­бы­вают. Кто ле­пеш­ку при­не­сет, кто мис­ку ма­цу­на. Пе­ре­би­ваем­ся как-то. А что по­де­лаешь? Сы­на мое­го с не­вест­кой ос­па унес­ла, нас с внуч­кой обош­ла. Не умер­ли, жи­вем еще. Бы­ли у нас два одея­ла, по­душ­ки, тю­фя­ки, да род­ные на­ши на них умер­ли, фер­шал ве­лел всё сжечь. Жить хо­ти­те, го­во­рит, жги­те всё, чер­ная, го­во­рит, ос­па, а в посте­ли ее за­ра­за, унич­то­жи­те - спа­се­тесь. Да сам и вы­нес всё во двор и сжег. Мне не страш­но, го­во­рит, в детст­ве пе­ре­бо­лел. И вправ­ду, всё ли­цо у не­го из­ры­тое, нек­ра­си­вое, а сам доб­рый.

Гур­ген ушел ку­да-то и вер­нул­ся с мо­лот­ком, гвоз­дя­ми и охап­кой дров. Нас­ко­ро поп­ра­вил двер­ную пет­лю, хо­зяй­ка с внуч­кой раз­ду­ли в пе­чур­ке огонь и поста­ви­ли чай­ник. Ба­буш­ка из ка­ко­го-то уз­ла вы­ну­ла теп­лую шаль, посте­ли­ла воз­ле печ­ки на по­лу, и мы усе­лись на нее. Сра­зу же ста­ло теп­лее, а ког­да ба­буш­ка на­сы­па­ла в каст­рю­лю с во­дой пше­нич­ную кру­пу и поста­ви­ла ва­рить­ся, мы, в ожи­да­нии пох­леб­ки, раз­ве­се­ли­лись, хо­тя у ме­ня нестер­пи­мо ны­ли но­ги.

- Мно­го ли на­до де­тям, - ска­за­ла ба­буш­ка хо­зяй­ке. - Чу­точ­ку теп­ла, нем­но­го еды, и вот уже ве­се­лые, смеют­ся. А мне как быть? Вот уж не до сме­ха! Оста­ви­ла трид­цать шесть пу­дов ме­ди на кух­не, трид­цать шесть ков­ров в до­ме. Все­го-то ра­дости - де­тей спас­ли. Да боль­шей ра­дости и не бы­вает. А всё же как по­ду­маю, ка­ко­во нам бу­дет жить даль­ше? Вот смот­рю, ка­кая у те­бя бед­ность, и ду­маю, хоть кры­ша есть над го­ло­вой у жен­щи­ны, а у нас и ее не­ту. - И ба­буш­ка зап­ла­ка­ла.

Пох­леб­ка сва­ри­лась, и мы все, вместе с хо­зяй­кой и ее внуч­кой, ели ее из де­ре­вян­ных ми­сок и кру­жек, но се­реб­ря­ны­ми лож­ка­ми, ко­то­рые ба­буш­ка всё же впо­пы­хах прих­ва­ти­ла, ухо­дя из до­ма, и доста­ла из ка­ко­го-то уз­ла.

Я ела пох­леб­ку и ду­ма­ла, по­че­му ба­буш­ка всё вре­мя вспо­ми­нает о трид­ца­ти шести пу­дах ме­ди и трид­ца­ти шести ков­рах? Ну, мед­ной по­су­ды, кот­лов, каст­рюль, та­зов у нас бы­ло мно­го, воз­мож­но, и трид­цать шесть пу­дов. А раз­ве у нас бы­ло трид­цать шесть ков­ров? Прав­да, в каж­дой ком­на­те бы­ли ков­ры, но неу­же­ли трид­цать шесть? Бе­жен­цы, я слы­ша­ла, хваста­лись остав­лен­ным бо­гатст­вом, ко­то­ро­го у мно­гих в та­ком ко­ли­чест­ве и не бы­ло. За­чем же ба­буш­ка преу­ве­ли­чи­вает?

- Слу­шай, Ма­ня, от­ку­да у нас бы­ло трид­цать шесть ков­ров? Ба­буш­ка всё вре­мя об этом го­во­рит. Раз­ве это прав­да?

- А вот да­вай пос­чи­таем, - рас­су­ди­тель­но ска­за­ла Ма­ня. - Семья на­ша бы­ла из вось­ми че­ло­век. Над каж­дой кро­ватью ви­сел ко­вер, под но­га­ми то­же ко­вер. Вот те­бе шест­над­цать ков­ров. В сто­ло­вой весь пол в ков­рах, на ку­шет­ке ко­вер, над ку­шет­кой ко­вер - это те­бе еще шесть. В за­ле нес­коль­ко ог­ром­ных ков­ров, ков­ры в ком­на­те ба­буш­ки, в спаль­не ма­мы, - ста­ла пе­ре­чис­лять Ма­ня и нас­чи­та­ла в са­мом де­ле трид­цать шесть штук.

Мне как-то со­вест­но ста­ло за не­до­ве­рие к ба­буш­ке, и всё же уди­ви­тель­но бы­ло, как я не за­ме­ча­ла, что у нас так мно­го ков­ров? На­вер­ное по­то­му, что во всех до­мах сред­не­го достат­ка, как и у нас, ков­ров бы­ло мно­го и глаз при­вык.

Ме­бе­ли у нас, да и в семьях мно­гих моих под­руг, бы­ло ма­ло: в сто­ло­вой гро­моз­дил­ся боль­шой бу­фет, на двер­цах ко­то­ро­го бы­ла вы­пук­лая резь­ба, стол и стулья и, ко­неч­но, тах­та, на ко­то­рую был уло­жен толстый шерстя­ной тю­фяк, ук­ры­тый ков­ром. За тах­той на сте­не был ко­вер, ков­ра­ми же заст­лан пол.

В за­ле, в про­ти­во­по­лож­ных его кон­цах, то­же стоя­ло по тах­те, а еще два оваль­ных сто­ла и по сте­нам ма­лень­кие круг­лые сто­ли­ки, на ко­то­рых кра­со­ва­лись пол­ные соб­ра­ния со­чи­не­ний.

В спаль­не ма­мы, по­ми­мо двух кро­ва­тей, был еще туа­лет­ный стол с ко­зет­кой. Так же скром­но бы­ли обстав­ле­ны на­ша де­вичья ком­на­та, ком­на­та Гур­ге­на, ком­на­та ба­буш­ки, в ко­то­рой кро­ме ее кро­ва­ти вооб­ще ни­ка­кой ме­бе­ли не бы­ло: на по­лу, заст­лан­ном сплошь ков­ра­ми, вдоль од­ной из стен ле­жа­ли уз­кие тю­фя­ки, на ко­то­рых си­де­ли со скре­щен­ны­ми и под­жа­ты­ми под се­бя но­га­ми гости ба­буш­ки. Для уго­ще­ния пе­ред тю­фя­ком рассти­ла­лась ска­терть, на нее ста­ви­лись ста­ка­ны с чаем и кое-ка­кие восточ­ные сла­дости. В хо­ро­шие вре­ме­на, ко­неч­но.

Ма­ма своих гостей при­ни­ма­ла в сто­ло­вой или в за­ле, и они ели за сто­лом. По­да­вал­ся ко­фе, мин­даль­ное мо­ло­ко, биск­ви­ты, шо­ко­лад­ные кон­фе­ты.

Я нес­коль­ко отв­лек­лась, вспом­ни­ла счаст­ли­вое не­возв­рат­ное вре­мя и го­род, ко­то­ро­го уже нет. Гур­ген ви­дел, как пла­мя с по­пут­ным вет­ром расп­рост­ра­ня­лось на но­вые и но­вые квар­та­лы до­мов в ар­мянс­кой части го­ро­да. За­ре­во по­жа­ра ох­ва­ти­ло не­бо над Шу­шой, и ни­ка­кой на­деж­ды на спа­се­ние го­ро­да не оста­ва­лось. Ве­тер дул с восто­ка на за­пад, поэ­то­му та­тарс­кая часть го­ро­да со­хра­ни­лась пол­ностью.

 

XXVIII

Вто­рой день мы жи­ли в Ара­ве. Гур­ген на­во­дил справ­ки, как прой­ти че­рез кре­пость Ас­ке­ран, что­бы не по­пасть в ла­пы к вра­гам. Мы кое-как отог­ре­лись, выс­па­лись. Выг­ля­ну­ло солн­це, не­мно­го по­теп­ле­ло. Выш­ли на ули­цу. Я стоя­ла в две­рях, боль в но­гах не поз­во­ля­ла гу­лять. По ули­це на ко­нях и пеш­ком дви­га­лись вои­ны ар­мянс­ких доб­ро­воль­чес­ких от­ря­дов, они все спе­ши­ли ку­да-то в од­ну сто­ро­ну. Ули­ца опусте­ла, и вдруг на ней поя­вил­ся всад­ник на бе­лом ко­не, с па­па­хой на го­ло­ве и кну­том в ру­ках. Ехал он мед­лен­но и всмат­ри­вал­ся в ли­ца встреч­ных. Гур­ген под­бе­жал к не­му, всад­ник спе­шил­ся, и они об­ня­лись. Па­па! Все под­бе­жа­ли к не­му, а я отк­ры­ла дверь ха­ты и крик­ну­ла ба­буш­ке: «Па­па прие­хал!»

Нель­зя опи­сать ме­ру на­шей ра­дости! Ба­буш­ка зап­ла­ка­ла и ска­за­ла па­пе: «С чем ты ме­ня оста­вил в Шу­ше, и с чем я встре­чаю те­бя в Ара­ве…»

- У ме­ня жи­вы де­ти! Ни­че­го боль­ше не нуж­но. Не плачь, май­рик, всё страш­ное по­за­ди. - Па­па снял па­па­ху, и мы обом­ле­ли: он по­се­дел.

- Вай, Тиг­ран, ког­да ты ус­пел поста­реть? - толь­ко и смог­ла ска­зать ба­буш­ка.

- Вче­ра ве­че­ром до нас дош­ла весть, что Шу­ша сго­ре­ла, а на­се­ле­ние всё пе­ре­би­то. Так вот за эту ночь…

Мы еще не ус­пе­ли ни о чем по­го­во­рить с па­пой, как вдруг по­до­шел один воен­ный и спро­сил:

- Это ва­ша ло­шадь?

- Моя.

- Идем­те к пол­ков­ни­ку, он вас вы­зы­вает.

Па­па ушел. Мы оста­лись в тре­вож­ном ожи­да­нии. За­чем па­па по­на­до­бил­ся пол­ков­ни­ку?

- Ой, не к доб­ру это, чует мое серд­це, - ска­за­ла ба­буш­ка.

Ми­нут че­рез де­сять па­па вер­нул­ся с тем же воен­ным, что при­хо­дил за ним. Па­па снял с ко­ня хурд­жин. Воен­ный взял ло­шадь за по­водья и увел.

- Пол­ков­ник поста­вил ус­ло­вие: или я всту­паю в доб­ро­воль­чес­кие части и вместе с ни­ми на­чи­наю вое­вать с та­та­ра­ми и тур­ка­ми, или дол­жен от­дать на нуж­ды пол­ка свою ло­шадь. Я ему объяс­нил, что толь­ко се­год­ня на­шел свою семью и сам дол­жен о ней по­за­бо­тить­ся, поэ­то­му участ­во­вать с ни­ми в боях не мо­гу. Приш­лось от­дать ко­ня. Слы­ши­те? Пуш­ки бьют. Это в Ас­ке­ра­не, там бои.

- Где всё, пусть там и конь бу­дет, что по­де­лаешь… - вздох­ну­ла ба­буш­ка. А я бы­ло об­ра­до­ва­лась: всё же конь… и мы в до­ро­ге…

У па­пы в хурд­жи­не ока­за­лась кое-ка­кая еда, и мы все се­ли обе­дать.

- Вто­рой день до­сы­та едим, - ска­за­ла хо­зяй­ка, - спа­си­бо вам.

- Ешь­те на здо­ровье. - Ба­буш­ка на­сы­па­ла в ко­те­лок ло­би, ко­то­рое наш­ла в хурд­жи­не. - Вот еще ло­би сва­рю, то­же съе­дим.

Мы ста­ли расс­ка­зы­вать па­пе, как бе­жа­ли из Шу­ши, ка­кие прик­лю­че­ния бы­ли на до­ро­гах. Вдруг ста­до ко­ров, ов­цы, лю­ди зас­пе­ши­ли ку­да-то ми­мо на­ше­го окош­ка. Блея­ние овец, кри­ки жен­щин, гром­кие го­ло­са муж­чин, свист би­чей по­гон­щи­ков бы­ков и буй­во­лов ог­лу­ши­ли нас. Из­да­ле­ка слы­ша­лись пу­ле­мет­ные оче­ре­ди и пу­шеч­ные выст­ре­лы.

Па­па с Гур­ге­ном выш­ли на ули­цу и быст­ро вер­ну­лись.

- Не­мед­лен­но со­би­рай­тесь! Вра­ги уже за са­да­ми Ара­ва! Все, все вы­хо­ди­те! Хо­зяй­ка, слы­шишь?

Нас­ко­ро соб­рав на­ши скуд­ные по­жит­ки, мы дви­ну­лись за все­ми. Но­ги мои силь­но бо­ле­ли, я отста­ва­ла. Тог­да па­па подх­ва­тил ме­ня на ру­ки, и мы зас­пе­ши­ли. Из меш­ка, в ко­то­рый ба­буш­ка вы­ва­ли­ла из кот­ла го­ря­чее ло­би, тек­ла во­да. Мы шли по гряз­ной от дож­дя до­ро­ге. Крестья­не со своим ско­том и по­жит­ка­ми обо­гна­ли нас, мы оста­лись в са­мом хвосте ко­лон­ны спе­ша­щих арав­цев.

- Как бы нас гяу­ры не наг­на­ли, - за­бес­по­кои­лась ба­буш­ка.

Нев­да­ле­ке си­нел лес, насту­па­ли су­мер­ки. Па­па и Гур­ген по ка­ким-то приз­на­кам оп­ре­де­ли­ли, что опас­ность ми­но­ва­ла. Мы дош­ли до ле­са на го­ре. Бы­ло сы­ро и хо­лод­но. Па­па и Гур­ген на­ло­ма­ли ве­ток, уло­жи­ли их по­верх сне­га, заст­ла­ли ши­нелью. Мы се­ли от­дох­нуть. Пе­ред сном поу­жи­на­ли кое-чем из па­пи­но­го хурд­жи­на, лег­ли бук­валь­но впо­вал­ку и зас­ну­ли.

Ут­ром бы­ло ма­лень­кое со­ве­ща­ние, что де­лать со мной. До­ро­га предстоя­ла неб­лиз­кая. Па­па ска­зал, что всё уст­роит как на­до. Сплел из ве­ток неч­то вро­де до­ныш­ка боль­шой кор­зи­ны, прик­ре­пил к не­му две пал­ки и уса­дил ме­ня на эти имп­ро­ви­зи­ро­ван­ные но­сил­ки, как на стул. Так я ока­за­лась меж­ду па­пой и Гур­ге­ном, с хурд­жи­ном на ко­ле­нях. И нести ме­ня ста­ло лег­че, и я не огор­ча­лась, что из-за ме­ня они му­чают­ся.

С оста­нов­ка­ми и пе­ре­дыш­ка­ми мы дош­ли до се­ла Та­га­верт, где на­шел­ся врач, к ко­то­ро­му па­па при­нес ме­ня на ру­ках. Врач был при ар­мянс­ких доб­ро­воль­чес­ких частях и прие­хал из Эри­ва­ни. К счастью, он ока­зал­ся бра­том моей под­ру­ги Вик­то­рии. Я расс­ка­за­ла ему, как мы встре­ти­ли его мать и сестер, и он страш­но об­ра­до­вал­ся, уз­нав, что они спас­лись. Врач очень вни­ма­тель­но ос­мот­рел мои но­ги и ска­зал, что опас­ности ганг­ре­ны нет, но под­пор­че­ны они из­ряд­но: осо­бен­но пост­ра­да­ла лим­фа­ти­чес­кая систе­ма, и кое-ка­кие пос­ледст­вия оста­нут­ся на всю жизнь. По­со­ве­то­вал, за неи­ме­нием дру­го­го, сма­зы­вать но­ги расти­тель­ным мас­лом.

Так, стре­мясь в Джра­берд, мы вы­нуж­де­ны бы­ли по­вер­нуть на­зад и сно­ва ока­за­лись в де­рев­нях Ва­ран­ды.

Шли по ка­ме­нистым троп­кам, ми­мо за­рос­лей ши­пов­ни­ка, бар­ба­ри­са, ореш­ни­ка. Пе­ре­хо­ди­ли вброд или по шат­ким мостам ка­кие-то ре­чуш­ки. В се­лах, за ред­ким иск­лю­че­нием, кры­ши до­мов бы­ли плос­кие, гли­но­бит­ные, в каж­дом се­ле - цер­ковь.

Бла­го­дат­ный край На­гор­ный Ка­ра­бах! С наступ­ле­нием вес­ны го­ло­да в пол­ном смыс­ле это­го сло­ва для лю­дей уже не бы­ло: вы­растал ди­кий чес­нок, лук, конс­кий ща­вель, кра­пи­ва и мно­гие дру­гие съе­доб­ные расте­ния, а ка­ра­бах­цы лю­бят вся­кую зе­лень, не го­во­ря уже о том, что по вес­не не у всех крестьян в зак­ро­мах бы­вает му­ка и кру­пы. Мы по до­ро­ге из се­ла в се­ло под ру­ко­водст­вом ба­буш­ки со­би­ра­ли эти вкус­ные тра­вы, ва­ри­ли на костер­ке в по­пут­ной де­рев­не и с не­боль­шим ку­соч­ком хле­ба, не­весть как при­па­сен­ным ба­буш­кой, съе­да­ли свой скром­ный обед и не ощу­ща­ли го­ло­да.

Путь мы дер­жа­ли из Ва­ран­ды в Ди­зак, в тот са­мый ра­йон, ко­то­рый не­пос­редст­вен­но гра­ни­чит с Ар­ме­нией. Па­па и Гур­ген скло­ня­лись к то­му, что уж ес­ли путь в Джра­берд, на ро­ди­ну па­пы, та­та­ра­ми от­ре­зан, на­до про­би­вать­ся в Эри­вань. Кро­ме нас мно­гие бе­жен­цы из Шу­ши то­же шли в Ди­зак, за ко­то­рым мни­лась Ар­ме­ния, а зна­чит - спа­се­ние. Страх, что ус­пех вскру­жил го­ло­ву та­та­рам и они расп­ра­вят­ся и с крестьянс­ки­ми се­ла­ми Ва­ран­ды, не да­вал лю­дям по­коя, и они шли и шли - все в од­ну сто­ро­ну. Да­же мно­гие крестья­не по­ки­да­ли свои до­ма и вместе с деть­ми, ско­том, по­жит­ка­ми, наг­ру­жен­ны­ми на ар­бы, му­лов и ос­лов, дви­га­лись в том же нап­рав­ле­нии. Это был го­рест­ный ис­ход из род­ных на­си­жен­ных мест. Плач, сте­на­ния лю­дей но­ча­ми пе­рек­ли­ка­лись с воем ша­ка­лов. Ста­но­ви­лось жут­ко на ду­ше. Мы под­хо­ди­ли к кост­рам та­ких же бе­жен­цев, как и мы, и вместе ко­ро­та­ли пе­чаль­ное вре­мя. Ба­буш­ка ста­ра­лась уло­жить нас поб­ли­же к ог­ню, са­ма са­ди­лась воз­ле нас и дре­ма­ла.

Днем мы шли всё впе­ред и впе­ред. Но­ги мои ны­ли, я шла и всё вре­мя меч­та­ла о при­ва­ле. А Су­рен бе­гал за ба­боч­ка­ми, ло­вил куз­не­чи­ков - пой­мает, по­ка­жет нам, ба­буш­ке. Она неиз­мен­но го­во­ри­ла од­но и то же:

- Не пом­ни кры­лыш­ко ба­боч­ке, не по­ло­май нож­ки куз­не­чи­ку. От­пусти, они жить хо­тят, они жи­вые.

Су­рик от­пус­кал их, а по­том сно­ва, по­бе­гав, ло­вил дру­гих ба­бо­чек и жуч­ков. Я смот­ре­ла и ду­ма­ла: ведь все хо­ди­ли по сне­гу, по­че­му толь­ко я об­мо­ро­зи­ла но­ги?

Ле­состеп­ной ланд­шафт Ва­ран­ды сме­ни­ла ве­ли­чест­вен­ная при­ро­да Ди­за­ка. Го­ры, густо по­рос­шие мо­гу­чи­ми де­ревья­ми, рас­пад­ки с жур­ча­щи­ми ру­чей­ка­ми, ве­се­ло бе­гу­щи­ми по кам­ням бы­лых реч­ных ру­сел. Хо­ро­шо за­пом­ни­лась кра­си­вая шос­сей­ная до­ро­га, пет­ляв­шая у под­но­жия гор. Сот­ни птиц пе­ли на раз­ные го­ло­са. Щел­канье, свист, ку­ко­ва­ние, стук дят­ла по де­ре­ву, кри­ки ка­ню­ков в не­бе, пе­ре­лив­ча­тое пе­ние ка­на­реек сли­ва­лись в об­щий хор, от­даю­щий­ся эхом от гор­ных скло­нов.

На­ко­нец мы дош­ли до боль­шо­го се­ла Тох, в ко­то­ром па­па на­деял­ся най­ти ка­кую-ни­будь ра­бо­ту.

В То­хе, к моей боль­шой ра­дости, я уви­де­ла свою под­ру­гу Ла­ри­су, семья ко­то­рой то­же стре­ми­лась про­бить­ся в Ар­ме­нию. Она мне ска­за­ла, что на­ша учи­тель­ни­ца русс­ко­го язы­ка, Рос­совс­кая, то­же в То­хе. Эта весть ме­ня так об­ра­до­ва­ла, что я за­хо­те­ла не­мед­лен­но по­ви­дать­ся с ней - это бы­ла моя са­мая лю­би­мая учи­тель­ни­ца.

Па­пе и в са­мом де­ле уда­лось уст­роить­ся на ка­кую-то ад­ми­нист­ра­тив­ную долж­ность - не то во­лост­но­го стар­ши­ны, не то слу­жа­ще­го в земс­ком уп­рав­ле­нии, точ­но не пом­ню. Эта его долж­ность раз­ре­ши­ла наш квар­тир­ный воп­рос: нам да­ли в боль­шом до­ме под же­лез­ной кры­шей, ко­то­рый име­но­вал­ся кан­це­ля­рией, простор­ную ком­на­ту. Ба­буш­ка ожи­ла:

- Ка­кая бы ни бы­ла ра­бо­та, а жа­ло­ванье па­па по­лу­чать бу­дет. Ист­ра­ти­лись мы до ко­пей­ки, а жить на что-то на­до…

Я ра­зыс­ка­ла свою учи­тель­ни­цу, ко­то­рая ока­за­лась без­дом­ной. Уп­ро­си­ла па­пу, и она пе­реб­ра­лась в на­шу ком­на­ту. Пом­ню, спа­ла она на кан­це­лярс­ком сто­ле.

Тре­вож­ное бы­ло вре­мя. Са­мое страш­ное, что вол­но­ва­ло мест­ных крестьян и мно­го­чис­лен­ных бе­жен­цев в То­хе, это ожи­да­ние на­шест­вия та­тар. Вдруг раз­нес­ся слух, что та­та­ры жгут пог­ра­нич­ные с Шу­шой сёла.

Па­па, всег­да от­ли­чав­ший­ся ак­тив­ностью, ре­шил соз­дать дру­жи­ну из опол­чен­цев То­ха. Он пос­лал курье­ра в се­ло с при­зы­вом, что­бы все, кто спо­со­бен но­сить ору­жие, приш­ли во двор кан­це­ля­рии. Соб­ра­лось боль­шое ко­ли­чест­во муж­чин, кто с вин­тов­кой, кто с кин­жа­лом, кто с то­по­ром. Па­па вы­шел на крыль­цо и произ­нес речь:

- Ждать нам по­мо­щи сло­жа ру­ки нель­зя! Мы муж­чи­ны, жизнь на­ших де­тей, бла­го­по­лу­чие на­шей зем­ли в на­ших ру­ках! К вам об­ра­щаюсь, гор­ные ор­лы! Впе­ред, к на­шим свя­щен­ным ру­бе­жам! Я вместе со своим сы­ном пой­ду впе­ре­ди всех, от­важ­ные джи­ги­ты Ка­ра­ба­ха! Мы, и толь­ко мы своей грудью мо­жем за­щи­тить мно­гост­ра­даль­ное ар­мянс­кое на­се­ле­ние! Да не по­ки­нет ни на миг ва­ши ду­ши тре­во­га за судь­бу Шу­ши. Впе­ред, впе­ред!

Речь па­пы произ­ве­ла силь­ное впе­чат­ле­ние. Соб­рав­шие­ся бы­ли го­то­вы не­мед­лен­но дви­нуть­ся в путь. Лю­ди пе­ре­го­ва­ри­ва­лись меж­ду со­бой, кто-то по­шел до­мой пе­рео­буть­ся, зах­ва­тить ору­жие, еду.

Па­па с по­бед­ным ви­дом во­шел в на­шу ком­на­ту с пе­чатью бла­го­род­но­го по­ры­ва во всем об­ли­ке. Брат Гур­ген встал с имп­ро­ви­зи­ро­ван­но­го топ­ча­на и стал на­тя­ги­вать са­по­ги.

- Ты за­чем встаешь? - уди­вил­ся па­па. - У те­бя же вы­со­кая тем­пе­ра­ту­ра, ан­ги­на.

- Я слы­шал твою речь. - Гур­ген про­дол­жал оде­вать­ся.

- Моя речь долж­на бы­ла под­нять дух на­ро­да и, как мне ка­жет­ся, бы­ла ус­пеш­ной. Но ты же серьез­но бо­лен…

- Ты ска­зал, что пой­дешь вместе со своим сы­ном. Впе­ре­ди всех. Вот я и иду.

- Брось свои детс­кие рас­суж­де­ния. Ора­торс­кая речь под­чи­няет­ся оп­ре­де­лен­ным за­ко­нам…

- А я под­чи­няюсь твое­му обе­ща­нию. - Гур­ген взял ружье и вы­шел.

Па­па был обес­ку­ра­жен.

- До­бил­ся? Вы­та­щил из посте­ли мое­го Гур­ге­на и до­во­лен? Гос­по­ди! Уго­мо­нишь­ся ты ког­да-ни­будь или нет?

Па­па по­вер­нул­ся, что­бы вый­ти.

- А ты ку­да? - вски­ну­лась ба­буш­ка.

- Как ку­да? Ту­да же, ку­да и все.

- А я те­бе не поз­во­ляю. По­ка те­бя не бы­ло, Гур­ген по­мо­гал мне во всем, те­перь ты его из до­му вы­ма­нил и сам хо­чешь уй­ти сле­дом? Оста­вить ме­ня с деть­ми без вся­кой мужс­кой под­мо­ги?

- Но пой­ми, май­рик, я же толь­ко что обе­щал лю­дям, это же не­по­ря­доч­но, я обя­зан ид­ти.

- А это ви­дел? - ба­буш­ка по­дош­ла к уг­лу и взя­ла пал­ку, ко­то­рой взрос­лые обыч­но от­би­ва­лись от со­бак. Мы опе­ши­ли. Неу­же­ли ба­буш­ка ки­нет­ся на от­ца с пал­кой? На на­ше­го па­пу, достой­но­го, ува­жае­мо­го все­ми че­ло­ве­ка, гла­ву на­ше­го до­ма, сло­во ко­то­ро­го всег­да бы­ло ре­шаю­щим во всех де­лах семьи?

- Как толь­ко за то­бой зак­роет­ся дверь, я пу­щусь в до­ро­гу. В Ди­за­ке я чу­жая, а как дой­ду до Ва­ран­ды, в каж­дой де­рев­не ли­бо даль­няя род­ня, ли­бо зна­ко­мые, ко­то­рым в Шу­ше я ока­зы­ва­ла гостеп­риимст­во и по­мощь в их де­лах - от по­ме­щи­ка Ме­лик-Шах­на­за­ро­ва до просто­го крестья­ни­на. И ты знаешь, я шу­тить не люб­лю. Пусть де­ти остают­ся од­ни и жи­вут как мо­гут.

Ма­ня зап­ла­ка­ла. Су­рик по­до­шел и взял па­пу за ру­ку.

Си­туа­ция бы­ла кри­ти­чес­кая. Ба­буш­ка поста­ви­ла па­пу в без­вы­ход­ное по­ло­же­ние.

- Вы долж­ны по­нять: я обя­зан вы­пол­нить обе­ща­ние…

- Преж­де чем из­дать звук, на­до пом­нить, что шта­ни­на рва­ная.

- Для ме­ня это отступ­ни­чест­во, по­зор, ху­же пре­да­тельст­ва!

- Слу­шай, ора­тор, да­же пло­хой царь Ни­ко­лай единст­вен­но­го кор­миль­ца в семье на вой­ну не гнал, а ты пе­ред людь­ми бьешь се­бя в грудь, обе­щаешь подста­вить ее под пу­ли впе­ре­ди всех, я же слы­ша­ла. А ес­ли те­бя убьют? Гур­ге­на убьют? Ку­да я де­нусь с твои­ми си­ро­та­ми? Мне уже пять­де­сят пять. Вот те­бе мой уль­ти­ма­тум. Ре­шай!

Так па­па был без­жа­лост­но пос­рам­лен, и с опол­чен­ца­ми Гур­ген ушел один.

Из Ар­ме­нии в Ди­зак всту­пил со своим войс­ком пол­ков­ник Дро. Со дня на день ожи­да­ли его при­бы­тия в Тох. Мы с Ма­ней и Ла­ри­сой бы­ли в востор­ге от этой вести.

Мы ви­де­ли Дро, ког­да он въез­жал в се­ло. Это был не­высоко­го роста че­ло­век с не­боль­шим брюш­ком. В То­хе Дро не за­дер­жал­ся, пос­ле­до­вал даль­ше, в Ва­ран­ду.

С при­хо­дом ар­мянс­ких доб­ро­воль­чес­ких частей кан­це­ля­рию за­ня­ли под гос­пи­таль, и нас пос­пеш­но выд­во­ри­ли из за­ни­мае­мой ком­на­ты: там на­чал бес­ко­неч­но за­се­дать ка­кой-то «со­вет». Нам оста­ва­лось толь­ко перебраться в не­боль­шую ком­нат­ку с за­ре­ше­чен­ным окош­ком, ко­то­рая пред­наз­на­ча­лась для зак­лю­чен­ных.

- Гос­по­ди, твоя во­ля, на ста­рости лет до­ве­лось и в тюрь­ме по­си­деть, - горь­ко се­то­ва­ла ба­буш­ка.

Мою учи­тель­ни­цу па­пе уда­лось по­се­лить в се­ле.

Мы во дво­ре кан­це­ля­рии пры­га­ли че­рез ве­ре­воч­ку, иг­ра­ли в прят­ки, в ка­муш­ки. Осо­бен­но лю­би­ли си­деть в те­ни де­ре­ва под ок­на­ми той са­мой боль­шой ком­на­ты, ко­то­рая бы­ла рань­ше на­шей, и, подб­ра­сы­вая ка­муш­ки, бол­тать друг с дру­гом. Од­наж­ды в «со­ве­те» под­нял­ся не­бы­ва­лый шум. За­се­даю­щие над­ры­ва­лись, пе­ре­би­вая друг дру­га и вык­ри­ки­вая ос­корб­ле­ния. «Не же­лаю я! Не же­лаю! Слы­ши­те? Я достоин порт­фе­ля ми­нист­ра юсти­ции. В кон­це кон­цов здесь толь­ко у ме­ня юри­ди­чес­кое об­ра­зо­ва­ние!» - во­пил один из них. Дру­гой кри­чал еще гром­че: «Нет, за ко­го вы ме­ня при­ни­мае­те? Ка­кой еще ми­нистр тор­гов­ли? Где сей­час тор­гов­ля, где куп­цы, где их ма­га­зи­ны?! Пле­вать я хо­тел на та­кой порт­фель!» - «Гос­по­да, ус­по­кой­тесь, так мы ни до че­го не до­го­во­рим­ся! Да­вай­те сна­ча­ла оп­ре­де­лим состав, а уж по­том нач­нем раз­да­вать порт­фе­ли». Кто-то с кри­ком: «Не же­лаю участ­во­вать в этом бед­ла­ме!» - вы­бе­жал из две­рей кан­це­ля­рии и быст­ро за­ша­гал прочь. Дру­гой выс­ко­чил со сло­ва­ми: «Ос­лы длин­ноу­хие! Плюю на вас!» По­че­му-то мно­гим на этом соб­ра­нии хо­те­лось пле­вать.

Эта бур­ная пе­реб­ран­ка заста­ви­ла нас бро­сить иг­ру, мы по­бе­жа­ли в на­шу «тюрь­му» и расс­ка­за­ли па­пе обо всем, что ус­лы­ша­ли.

- Подс­лу­ши­вать не­хо­ро­шо, - па­па ед­ва сдер­жи­вал улыб­ку. - Что­бы это бы­ло в пос­лед­ний раз!

- Мы не подс­лу­ши­ва­ли, они са­ми кри­ча­ли, гром­ко так… А уши на что? Они же са­ми слы­шат, - воз­ра­зи­ла я.

Па­па расс­меял­ся.

- Идио­ты, ду­ра­ки без­мозг­лые! Наш­ли чем за­ни­мать­ся. Под­ра­жают под­ле­цу Ке­ренс­ко­му. Не се­год­ня завт­ра один­над­ца­тая ар­мия бу­дет здесь. Она быст­ро по­ло­жит ко­нец этой мы­ши­ной воз­не.

Вско­ре в Ди­зак всту­пил со своим пол­ком Нжде. Этот пол­ков­ник был по­мо­ло­же Дро, под­поя­сан­ный крас­ным ку­ша­ком и с кра­си­вым баш­лы­ком, обер­ну­тым вок­руг го­ло­вы. Все ар­мя­не ра­до­ва­лись при­бы­тию этих доб­ро­воль­чес­ких от­ря­дов - они бы­ли за­щит­ни­ка­ми ар­мян. Не будь их, все ар­мянс­кие се­ла На­гор­но­го Ка­ра­ба­ха без сом­не­ния постиг­ла бы тра­ги­чес­кая судь­ба Шу­ши.

Я не знаю, как ве­ли се­бя эти доб­ро­воль­чес­кие пол­ки в Зан­ге­зу­ре, в Ар­ме­нии. В На­гор­ном Ка­ра­ба­хе ни еди­но­го выст­ре­ла по частям Крас­ной Ар­мии они се­бе не поз­во­ли­ли.

В То­хе на­ша семья нем­но­го приш­ла в се­бя. Наста­ло жар­кое ле­то, мы хо­ди­ли за зем­ля­ни­кой, еже­ви­кой, крестья­не де­ше­во про­да­ва­ли яго­ды ту­тов­ни­ка. Па­па по­лу­чал жа­ло­ванье, так что за­ве­лись день­ги на хлеб, мо­ло­ко и кру­пу.

 

XXIХ

Крас­ную Ар­мию в То­хе встре­ти­ли хле­бом-солью. Крестья­не, да и мы все, бы­ли очень ра­ды. На­ко­нец-то приш­ли дол­гож­дан­ные русс­кие!

Бы­ла ор­га­ни­зо­ва­на ком­со­мольс­кая ячей­ка, в ко­то­рую я посту­пи­ла с доб­ро­го сог­ла­сия моей учи­тель­ни­цы Рос­совс­кой.

На се­мей­ном со­ве­те бы­ло ре­ше­но ид­ти об­рат­но, че­рез весь Ди­зак и Ва­ран­ду, в Джра­берд, на ро­ди­ну па­пы. Для ме­ня и на­ших скуд­ных по­жит­ков до­го­ва­ри­ва­лись о най­ме му­ла, бла­го день­ги на это бы­ли.

На­ча­лись сбо­ры. Ба­буш­ка кое-что пости­ра­ла, кое-что заш­то­па­ла. Ку­пи­ли нам но­вые посто­лы, и мы, подсте­ги­вае­мые на­деж­дой на луч­шую жизнь, соб­ра­лись в до­ро­гу.

Од­на­ко ночью, пе­ред са­мым на­шим ухо­дом, приш­ли ка­кие-то штатс­кие и воен­ные лю­ди в фор­ме Крас­ной Ар­мии и аресто­ва­ли па­пу. По­че­му? Ку­да соб­ра­лись вез­ти его - не бы­ло из­вест­но.

На сле­дую­щий день Гур­ген как-то уз­нал, что па­пу отп­ра­ви­ли в Ба­ку. Не за­дер­жи­ваясь даль­ше в То­хе, мы пусти­лись в до­ро­гу. Мои но­ги бо­лее или ме­нее под­ле­чи­лись, и я вместе со все­ми шла, ста­раясь не отста­вать.

В ста­ни­це Хан­кен­ды мы сде­ла­ли боль­шой при­вал. Ба­буш­ка и Гур­ген ре­ши­ли пое­хать в Шу­шу, пос­мот­реть, что ста­лось с на­шим до­мом, с до­ма­ми братьев ба­буш­ки. Шу­ша уже бы­ла мир­ной, там со­ветс­кой властью был ос­но­ван рев­ком, поэ­то­му по­се­ще­ние го­ро­да счи­та­лось бе­зо­пас­ным.

У на­шей ма­мы был свод­ный брат Му­хан. Его склон­ность к ви­ну, не­же­ла­ние по­лу­чить со­лид­ное об­ра­зо­ва­ние, ве­се­лый об­раз жиз­ни пре­ти­ли на­ту­ре ма­мы, она от­но­си­лась к не­му не очень дру­же­люб­но. Но он ее бук­валь­но бо­гот­во­рил, обо­жал, гор­дил­ся не толь­ко ею, но и всей на­шей семьей. Ког­да мы бла­го­по­луч­но уш­ли из го­ро­да, ба­буш­ка не пе­реста­ва­ла бес­по­коить­ся, что же ста­ло с семьей ее па­сын­ка. И вдруг в Хан­кен­ды мы встре­ти­ли же­ну Му­ха­на-даи. Ба­буш­ка нес­ка­зан­но об­ра­до­ва­лась.

- Ой, а я всё ду­ма­ла, как вы? Что с ва­ми? Где вы?

- Да что ты, ази, мы же не в день рез­ни уш­ли, а рань­ше, на­ка­ну­не. К нам при­шел друг Му­ха­на, та­та­рин, и ска­зал, что завт­ра бу­дет рез­ня, что­бы мы не­мед­лен­но по­ки­ну­ли го­род. Он зап­ре­тил нам с кем-ни­будь встре­чать­ся, го­во­рить ко­му-ни­будь об опас­ности, уг­ро­жав­шей ар­мя­нам. Стоял над ду­шой, как страж­ник, сам вы­вел нас че­рез та­тарс­кую часть из Шу­ши, да­же еще с версту шел с на­ми. По­том дол­го стоял и смот­рел нам вслед, по­ка мы не про­па­ли из ви­ду. Му­хан места се­бе не на­хо­дит, пе­ре­жи­вает, что не смог вас пре­дуп­ре­дить.

- Зна­чит, за­ра­нее го­то­ви­лись, из­вер­ги. Чу­ма на их го­ло­вы, мо­ро­вая яз­ва! Чтоб они уто­ну­ли в собст­вен­ных исп­раж­не­ниях! - Ба­буш­ка бы­ла масте­ри­ца впе­чат­ляю­ще ру­гать­ся.

Так я уз­на­ла, что ги­бель се­ми ты­сяч до­мов и все­го на­се­ле­ния, не ушед­ше­го из го­ро­да, бы­ла пред­ре­ше­на та­та­ра­ми за­ра­нее.

Мы оста­лись с семьей Му­ха­на-даи, а ба­буш­ка с Гур­ге­ном пош­ли в Шу­шу. Шли они не од­ни, ве­ре­ни­ца шу­шин­цев тя­ну­лась с ни­ми в род­ной ис­пе­пе­лен­ный го­род.

Ба­буш­ка и Гур­ген, что­бы дой­ти до на­ше­го до­ма, долж­ны бы­ли пе­ре­сечь та­тарс­кую часть Шу­ши. В этой части го­ро­да все до­ма бы­ли в це­лости, по­жар их не кос­нул­ся.

Дой­дя до сго­рев­шей ар­мянс­кой части по до­воль­но хо­ро­шо сох­ра­нив­шим­ся ули­цам, они уви­де­ли тя­же­лую кар­ти­ну: сте­ны до­мов стоя­ли мерт­вы­ми па­мят­ни­ка­ми. Всё что мог­ло сго­реть - сго­ре­ло, а кам­ни не го­рят: пла­мя по­ща­ди­ло сте­ны и мосто­вые. Но ког­да они по­дош­ли к на­ше­му до­му, ба­буш­ка удив­лен­но спро­си­ла: «А по­че­му на­ши сте­ны об­ру­ши­лись?» Гур­ген толь­ко ус­мех­нул­ся. «Ну че­му ты смеешь­ся? Все чу­жие сте­ны стоят, а у нас толь­ко гру­да кам­ней…»

Де­ло в том, что наш па­па ус­пел на­чи­нить под­валь­ный этаж до­ма ди­на­ми­том, по­ро­хом, пат­ро­на­ми, и ког­да на­чал­ся по­жар, он це­ли­ком взле­тел на воз­дух. При­го­тов­ле­ния па­пы для от­по­ра та­та­рам и тур­кам не да­ли дру­го­го ре­зуль­та­та, кро­ме то­го, что, как по­том выяс­ни­лось, боль­шая груп­па бан­ди­тов, по­доб­рав­шая­ся к до­му для гра­бе­жа, по­гиб­ла под его руи­на­ми.

К ба­буш­ке по­до­шел ка­кой-то че­ло­век из бе­жен­цев и ска­зал, что принц Ля­ти­фа очень энер­гич­но ищет Гур­ге­на. На­до бы­ло неп­ре­мен­но най­ти прин­ца, но как? Гур­ген выз­вал­ся пой­ти к не­му до­мой, но ба­буш­ка его от се­бя не от­пусти­ла и, как ока­за­лось, бы­ла со­вер­шен­но пра­ва.

…В Шу­ше в каж­дом дво­ре бы­ли ко­лод­цы: ар­те­зианс­кие и для сбо­ра дож­де­вой во­ды. Ба­буш­ка за­хо­те­ла вы­пить во­ды, заг­ля­ну­ла в ко­ло­дец в од­ном из дво­ров и тут же в по­луоб­мо­роч­ном состоя­нии се­ла на зем­лю. По­до­шел ка­кой-то нез­на­ко­мый муж­чи­на и ска­зал: «Не под­пус­кай­те ее к ко­лод­цам - все за­би­ты женс­ки­ми тру­па­ми. Я уже нас­мот­рел­ся. Во­ло­сы, длин­ные во­ло­сы так и пла­вают по по­верх­ности… Ах, прек­рас­ные на­ши жен­щи­ны!..» И муж­чи­на ото­шел, ку­ла­ком вы­ти­рая сле­зы.

Сто­ны и ры­да­ния до­но­си­лись отов­сю­ду. Встре­ча­лись зна­ко­мые и нез­на­ко­мые лю­ди, стоя­щие воз­ле своих пе­пе­лищ. Не­ко­то­рые ис­ка­ли что-то сре­ди раз­ва­лин, бре­ли по ули­цам, пот­ря­сен­ные уви­ден­ным.

Принц застал ба­буш­ку и Гур­ге­на у руин вил­лы, ко­то­рую ба­буш­ка счи­та­ла своим от­чим до­мом. Он по­це­ло­вал ру­ку ба­буш­ки, об­нял Гур­ге­на. Постоя­ли мол­ча. Ба­буш­ка пла­ка­ла.

- Ку­да же де­лись ма­лют­ки? - сквозь сле­зы спро­си­ла она у прин­ца.

- Всех сбро­си­ли с верх­не­го эта­жа на зем­лю. Мно­гие умер­ли сра­зу, а не­ко­то­рые, го­во­рят, ше­ве­ли­лись, пол­за­ли, по­ка то­же не умер­ли, опа­лен­ные ог­нем по­жа­ра. Ког­да в го­род долж­ны бы­ли всту­пить крас­ные, детс­кие тру­пы ку­да-то уб­ра­ли. Но де­ло в том, что я дол­жен отк­рыть вам не­доб­рую прав­ду: Гур­ге­на ищут на­ши же та­та­ры, что­бы отомстить. Ваш дом взор­вал­ся и по­хо­ро­нил под со­бой гра­би­те­лей. Не все еще ус­по­кои­лись. А го­ло­во­ре­зам что? Про­ли­тая кровь застит гла­за - им нуж­ны но­вые жерт­вы. Я про­шу те­бя, Гур­ген, не­мед­лен­но ухо­ди из го­ро­да. Я бе­ру на се­бя за­бо­ту о ба­буш­ке. По­ве­ду, ку­да за­хо­чет, сам до­ве­зу до Хан­кен­ды. Иди, толь­ко не че­рез та­тарс­кую часть, а круж­ным пу­тем.

Гур­ген, под­чи­нив­шись уго­во­рам ба­буш­ки и ка­те­го­ри­чес­ко­му тре­бо­ва­нию прин­ца, ушел из го­ро­да.

Во ис­пол­не­ние сво­го обе­ща­ния принц хо­тел про­во­дить ба­буш­ку к особ­ня­ку ее млад­ше­го бра­та Ха­ча­ту­ра, ко­то­рый, в чис­ле не­сколь­ких до­мов, из­бе­жал по­жа­ра. Дом был на от­ши­бе, да­ле­ко от пла­ме­ни по­жа­ра.

- Друг наш принц! Не всё ли рав­но, сго­рел он или нет? Сю­да же ни один ар­мя­нин ни­ког­да не вер­нет­ся… Пой­дем, про­во­ди ме­ня до Агу­линс­кой церк­ви, хоть бо­гу по­мо­люсь.

В церк­ви они наш­ли толь­ко ло­ша­ди­ный на­воз и че­ло­ве­чес­кие экск­ре­мен­ты. Что мож­но бы­ло унести - унес­ли. Вонь стоя­ла ужа­саю­щая.

- Та-ак… - ска­за­ла ба­буш­ка. - Ес­ли бог есть, по­че­му он не по­ка­рал тех, кто за­га­дил его дом? - И уко­риз­нен­но по­ка­ча­ла го­ло­вой.

Ока­зы­вает­ся, принц съез­дил к па­пи­но­му двух­ком­нат­но­му до­му с са­дом, ед­ва по­жар стих. Он застал там ка­ко­го-то та­та­ри­на, ко­то­рый сни­мал с уце­лев­ше­го до­ма окон­ные ра­мы. Принц ска­зал ему, что это дом его дру­зей и что пор­тить его не­за­чем: ар­мя­не на свое пе­пе­ли­ще на­вер­ня­ка не вер­нут­ся, и ему луч­ше все­го по­се­лить­ся и жить тут. Так сох­ра­нил­ся дом па­пы. За­бе­гая впе­ред, долж­на ска­зать, что в кон­це кон­цов так и выш­ло. Па­па по­да­рил дом та­та­ри­ну, а тот, в знак бла­го­дар­ности, от­дал па­пе пять ка­ра­бахс­ких ков­ров - всё, что у не­го бы­ло. Ко­неч­но, стои­мость до­ма и са­да бы­ла мно­гок­рат­но вы­ше цен­ности этих ков­ров, но чувст­во, что дом про­дол­жает жить, пусть да­же слу­жит не нам, бы­ло для нас уте­ше­нием. Все бы­ли до­воль­ны, что дом не по­гиб, и до­бил­ся это­го наш принц.

…Ба­буш­ка вместе с прин­цем обош­ла до­ма своих родст­вен­ни­ков, убе­ди­лась в том, что они все сго­ре­ли.

Ря­дом с пе­пе­ли­щем до­ма бра­та на­ше­го де­душ­ки она уви­де­ла со­сед­ку Ка­ли-те­ти. Та бы­ла в очень ра­дост­ном наст­рое­нии. Рас­ска­за­ла, что все цен­ности, ка­кие бы­ли в их до­ме: зо­ло­то, се­реб­ро, брил­лиан­ты, - они, при со­дейст­вии слу­ги-та­та­ри­на, пе­ред ухо­дом за­ры­ли в под­ва­ле, воз­ле печ­ной тру­бы. Се­год­ня ут­ром они заста­ли слу­гу спя­щим у печ­ной тру­бы на ка­кой-то де­рю­ге. Он страш­но об­ра­до­вал­ся, ког­да его раз­бу­дил хо­зяин: «Ал­лах ве­лик! Истин­но ве­лик! Вот вы и вер­ну­лись! Всё-всё на месте, каж­дую ночь тут ле­жу, сте­ре­гу».

- Муж как сле­дует отб­ла­го­да­рил на­ше­го вер­но­го че­ло­ве­ка. Они вместе уш­ли из го­ро­да, вы­вез­ли цен­ности че­рез Да­шал­ты. Груз по­ря­доч­ный, се­реб­ра мно­го. Я жду своих сестер, мы то­же се­год­ня уй­дем. Тут де­лать боль­ше не­че­го.

- Пос­лу­шай, а ку­да де­вал­ся мой де­верь с семьей? - спро­си­ла ба­буш­ка.

- Все уш­ли из го­ро­да, од­на Ка­ли оста­лась. Ког­да мы ухо­ди­ли, я ви­де­ла ее, ска­за­ла, что на­до бе­жать. Уже за­го­рел­ся дом на уг­лу на­ше­го квар­та­ла, я зва­ла ее ид­ти с на­ми. «Я не мо­гу оста­вить свое доб­ро и бе­жать. Будь что бу­дет», - ска­за­ла она и скры­лась в до­ме. Боль­ше ее ник­то не ви­дел.

- Сго­ре­ла вместе со своим са­ха­ром... - вздох­ну­ла ба­буш­ка.

Со мно­ги­ми встре­ча­лась ба­буш­ка, бро­дя по выж­жен­но­му го­ро­ду, мно­го страш­но­го уз­на­ла.

Рез­ня унич­то­жи­ла всё мужс­кое на­се­ле­ние, остав­шее­ся в го­ро­де, от сто­лет­них стар­цев до груд­ных мла­ден­цев. Жен­щин до то­го, как убить, на­си­ло­ва­ли, по­том бро­са­ли в ко­лод­цы. Этой участи не из­бе­жа­ли да­же де­воч­ки де­ся­ти-две­над­ца­ти лет, а то и млад­ше.

Го­ло­ва кра­сав­ца-свя­щен­ни­ка, на­ше­го учи­те­ля за­ко­на божье­го, бы­ла на­са­же­на на кол у во­рот ду­хов­ной кон­систо­рии. На дру­гом ко­лу бы­ла го­ло­ва епис­ко­па. Дол­го их бо­ро­ды раз­ве­ва­лись на вет­ру, по­ку­да та­та­ры не уб­ра­ли их из стра­ха пе­ред крас­ны­ми.

На­ши настав­ни­цы и на­чаль­ни­ца, как и мно­гие учи­те­ля реаль­но­го учи­ли­ща, спас­лись, по­то­му что в ос­нов­ном бы­ли русс­кие. Спас­лась семья жан­дар­ма Ка­ча­новс­ко­го. Не­ко­то­рых де­ву­шек та­та­ры взя­ли в же­ны. Так спас­лась не­веста на­ше­го Шах­на­за­ра Ару­сяк, ее заб­рал к се­бе в га­рем ка­кой-то по­жи­лой ла­воч­ник. Ту са­мую Элю, ко­то­рую ис­кал то­ва­рищ Гур­ге­на, взял в же­ны та­та­рин-офи­цер. На­вер­ное, не­ко­то­рые из де­ву­шек, спас­ших­ся от смер­ти, пред­поч­ли бы уме­реть, не­же­ли по­пасть в плен к нег­ра­мот­но­му му­суль­ма­ни­ну, для ко­то­ро­го пред­ме­том гор­дости бы­ло иметь в га­ре­ме ар­мян­ку.

Принц по­ну­ро шел по по­гиб­ше­му го­ро­ду. То, что он слы­шал из раз­го­во­ров бе­жен­цев-ар­мян, на­вер­ня­ка бы­ло ему из­вест­но.

- Ка­кой чу­до-го­род унич­то­жи­ли, мер­зав­цы, - тя­же­ло вздох­нул он. - Сам не свой хо­жу...

Этот сын пер­сидс­ко­го ша­ха был дейст­ви­тель­но доб­рым ге­нием на­шей семьи.

В Тиф­ли­се, ког­да весть о по­жа­ре и рез­не дош­ла до на­ших родст­вен­ни­ков, Еран по­бе­жа­ла на поч­ту и по­да­ла те­лег­рам­му: «Шу­ша, уезд­ное уп­рав­ле­ние, прин­цу: сооб­щи­те ад­ре­су Тиф­лис Код­жорс­кая пять Ме­лик-Па­шае­вым, где Гур­ген и де­ти. Еран». Все ду­ма­ли, что она не в се­бе. Как мож­но бы­ло ожи­дать, что та­та­ры, зверс­ки расп­ра­вив­шие­ся с ев­ро­пейс­кой частью го­ро­да и его жи­те­ля­ми, вдруг об­ра­тят вни­ма­ние на ка­кую-то ар­мянс­кую те­ле­грам­му? Но вско­ре Еран по­лу­чи­ла от­вет: «Гур­ген и де­ти в де­рев­не. Принц».

 

XXX

С при­хо­дом Крас­ной Ар­мии до­ро­ги рас­чисти­лись от раз­бой­ни­ков, и мы че­рез нес­коль­ко дней доб­ра­лись до ро­ди­ны па­пы - в Джра­берд. Не до­хо­дя до се­ла, где был па­пин дом, мы оста­но­ви­лись у его сест­ры в Мар­да­кер­те. Она снаб­ди­ла нас одея­ла­ми, тю­фя­ка­ми, па­ла­сом, по­душ­ка­ми, кое-ка­кой по­су­дой, и мы в соп­ро­вож­де­нии Шах­на­за­ра на ар­бе достиг­ли ко­неч­но­го пунк­та свое­го пу­те­шест­вия. Здесь Гур­ген оста­вил нас. Судь­ба па­пы тре­во­жи­ла его, как и нас всех, и он уе­хал в Ба­ку.

Родст­вен­ни­ки па­пы бы­ли ра­ды на­ше­му приез­ду, позд­рав­ля­ли ба­буш­ку со спа­се­нием де­тей. При­хо­ди­ли кто с ле­пеш­ка­ми, кто с мо­ло­ком, кто с ре­ше­том кар­тош­ки.

За­ве­дую­щий шко­лой, ко­то­ро­го все зва­ли Ма­нас-апи (апи - отец), по­се­лил нас в учи­тельс­кой.

В шко­ле учи­те­лей не бы­ло, их заб­ра­ли в части осо­бо­го наз­на­че­ния - вре­мя бы­ло нес­по­кой­ное. Тот са­мый Ну­ри-па­ша, ко­то­рый, как го­во­ри­ли, вы­вел свои войс­ка из Азер­байд­жа­на, стран­ным об­ра­зом вновь ока­зал­ся в На­гор­ном Ка­ра­ба­хе. При под­держ­ке му­са­ва­тистов он в на­ча­ле ию­ня во­шел в Шу­шу, аресто­вал и зак­лю­чил в тюрь­му чле­нов Ка­ра­бахс­ко­го рев­ко­ма. Частя­ми Крас­ной Ар­мии эта аван­тю­ра бы­ла по­дав­ле­на, и Ну­ри-па­ша бе­жал.

Как-то при­шел Ма­нас-апи и го­во­рит ба­буш­ке:

- Предстоит учеб­ный год, а учи­те­лей нет. Нам по­за­рез нуж­ны по мень­шей ме­ре два учи­те­ля, что­бы на­чать учеб­ный год. Вот я и ду­маю, де­воч­ки по­лу­чи­ли хо­ро­шее об­ра­зо­ва­ние, пусть бы поп­ро­бо­ва­ли учи­тельст­во­вать. Всё, что нуж­но на­шим уче­ни­кам, они знают.

- Да ведь они ма­лень­кие, - усом­ни­лась ба­буш­ка.

- Что же де­лать, ког­да взрос­лых нет? Пусть по­ра­бо­тают, а по­том, ког­да на­ши учи­те­ля вер­нут­ся, мы их ос­во­бо­дим. Всё же кое-ка­кую пла­ту бу­дут по­лу­чать - нуж­но же де­тям на что-то жить.

- Ну, как ска­жешь.

Осенью в на­шей семье слу­чи­лось очень прият­ное со­бы­тие: окон­чив в Тиф­ли­се гим­на­зию, к нам вер­ну­лась Еран. Из Тиф­ли­са до Ели­за­вет­по­ля она еха­ла поез­дом, а даль­ше до­би­ра­лась по гор­ным до­ро­гам вер­хом на ло­ша­ди или пеш­ком. С со­бой она при­вез­ла три лит­ра ке­ро­си­на и два фун­та со­ли. По­да­рок для семьи по тем вре­ме­нам просто царс­кий!

- Бед­ная моя, как же ты та­щи­ла всё это? - ба­буш­ка об­ни­ма­ла и це­ло­ва­ла свою лю­би­ми­цу, ни­как не мог­ла на нее нас­мот­реть­ся. - И вы­рос­ла как! В мать ростом!

Еран по на­ту­ре бы­ла де­вуш­ка дея­тель­ная. Очень быст­ро она оце­ни­ла воз­мож­ности ра­бо­ты в се­ле. Ра­зуз­нав, как оп­ла­чи­вает­ся учи­тельс­кий труд, пре­неб­ре­жи­тель­но мах­ну­ла ру­кой. Вско­ре она до­го­во­ри­лась с од­ной из на­ших двою­род­ных те­ту­шек, заб­ра­ла у нее без­дейст­вую­щий при­ми­тив­ный ткац­кий ста­нок и ста­ла учить­ся ткать ма­те­рию из шерстя­ной пря­жи. По­ка­жет­ся не­ве­роят­ным, но очень ско­ро она до та­кой сте­пе­ни на­лов­чи­лась, что тка­ла да­же «в елоч­ку». Крестьян­кам очень нра­ви­лась ее ра­бо­та. Они при­но­си­ли го­то­вую пря­жу и уно­си­ли ткань для мужс­ких порт­ков. За это они пла­ти­ли мо­ло­ком, му­кой, фа­солью, да­же ме­дом. Ко­неч­но, рас­цен­ки бы­ли де­шев­ле не­ку­да, но при на­шем бедст­вен­ном по­ло­же­нии всё го­ди­лось.

А мы с Ма­ней ста­ли пре­по­да­вать в шко­ле: Ма­ня в стар­шем клас­се, я - в млад­шем.

Роста я бы­ла не­боль­шо­го, все мои уче­ни­ки бы­ли вы­ше ме­ня, хо­тя и млад­шек­ласс­ни­ки.

Пре­по­да­вать нуж­но бы­ло на ар­мянс­ком язы­ке, ко­то­рый мы бла­го­да­ря ма­ми­ным дик­тан­там всё же зна­ли.

В шко­ле бы­ли ча­сы, так что ба­буш­ка своев­ре­мен­но зво­ни­ла в ко­ло­коль­чик. Я вхо­ди­ла в класс, де­ти вста­ва­ли, я го­во­ри­ла: «Ба­рев дзез» («Здравст­вуй­те»), они хо­ром от­ве­ча­ли «Ба­рев!» и са­ди­лись на свои места. Аз­бу­ку они уже выу­чи­ли в под­го­то­ви­тель­ном клас­се, так что я учи­ла их по кни­ге для пер­во­го клас­са. Ча­ще все­го, как со­ве­то­вал Ма­нас-апи, мы учи­ли сти­хот­во­ре­ния, ко­то­рые сна­ча­ла я чи­та­ла по кни­ге, а по­том де­ти са­ми зат­вер­жи­ва­ли их наи­зусть. Мне по­че­му-то нра­ви­лось спра­ши­вать их не по от­дель­ности, а что­бы они чи­та­ли сти­хот­во­ре­ние все вместе, хо­ром.

Раз­да­вал­ся зво­нок, де­ти выс­ка­ки­ва­ли из-за парт и мча­лись во двор иг­рать: маль­чи­ки в кости, де­воч­ки в ка­муш­ки. Я при­хо­ди­ла в учи­тельс­кую, то есть в на­шу ком­на­ту, и про­си­ла ба­буш­ку:

- Дай оре­хов.

- Ка­кие те­бе оре­хи? От­ку­да я возь­му?

- Как от­ку­да? Я са­ма осенью со­би­ра­ла.

- Ни­че­го я те­бе не дам!

- Не дашь? Ах не дашь? А я в класс не пой­ду - зво­ни сколь­ко хо­чешь!

- Ты с ума сош­ла? Еще и орет. Уче­ни­ки ус­лы­шат, срам!

- Пусть слу­шают. Я ска­за­ла - и всё! Не дашь - са­ма иди в класс и за ме­ня учи де­тей.

- О бо­же! Ка­кой не­год­ни­цей наг­ра­дил нас гос­подь! И не стыд­но те­бе? Пос­ле обе­да дам те­бе оре­хов.

- Нет, те­перь хо­чу. Дай! Дай! Дай!

- Вай, пос­мот­ри­те толь­ко на этот мед­ный лоб! И за­чем ты ро­ди­лась на мою го­ло­ву? На, жри! Чтоб эти оре­хи у те­бя в гор­ле заст­ря­ли! Чтоб ты по­да­ви­лась и ос­во­бо­ди­ла ме­ня раз и нав­сег­да! Го­во­ри­ла я и пов­то­ряю - лиш­няя ты! По­че­му ник­то из де­тей не про­сит оре­хов? По­че­му толь­ко ты та­кая дрян­ная из всех? Вон, Су­рен млад­ше те­бя, а ка­кой пос­луш­ный, хо­ро­ший, доб­рый маль­чик.

Мне бы­ло всё рав­но, сколь­ко бы она ни ру­га­ла ме­ня. Я свое­го до­би­лась.

Очень ин­те­ре­со­вал ме­ня за­пер­тый шкаф в учи­тельс­кой. На мой воп­рос, что в этом шка­фу, Ма­нас-апи от­ве­чал, что там кни­ги, но они не детс­кие, чис­лят­ся в ин­вен­тар­ном спис­ке и он за них от­ве­чает.

Мож­но по­нять, нас­коль­ко я бы­ла заинт­ри­го­ва­на. Кни­ги! Да еще не детс­кие… Ка­кие же?

Я на­се­да­ла на Ма­на­са-апи до тех пор, по­ка он не отк­рыл шкаф, ко­то­рый ока­зал­ся свер­ху до­ни­зу за­бит ма­ни­фестом по слу­чаю трех­сот­ле­тия царст­во­ва­ния до­ма Ро­ма­но­вых в ко­ли­чест­ве трех­сот штук! Все­го-то од­на-единст­вен­ная кни­га. Впро­чем, она по-свое­му ока­за­лась ин­те­рес­ной.

Как-то я за­бо­ле­ла ро­жистым вос­па­ле­нием и вы­нуж­де­на бы­ла не­ко­то­рое вре­мя про­вести в посте­ли. В эти дни за­ня­тия в моем клас­се вел Ма­нас-апи.

Пе­ред этим мы с деть­ми учи­ли сти­хот­во­ре­ние про пчел­ку, ко­то­рая с вос­хо­дом солн­ца остав­ляет свой улей и, с жуж­жа­нием, ле­тит за нек­та­ром. Это «с жуж­жа­нием» в пе­ре­во­де на ар­мянс­кий язык произ­но­сит­ся «тыз­ты­за­лов». Де­ти выу­чи­ли это сти­хот­во­ре­ние, и естест­вен­но, ког­да я вер­ну­лась в класс, спро­си­ла уче­ни­ков, на чем мы оста­но­ви­лись. Они мне от­ве­ти­ли: на пчел­ке.

- Ну да­вай­те, де­ти, про­чи­таем хо­ром.

Де­ти друж­но про­чи­та­ли сти­хот­во­ре­ние наи­зусть, но на сло­ве «тыз­ты­за­лов» уда­ре­ние ста­ви­ли на пос­лед­нем сло­ге.

- Ти­ше, ти­ше! По­дож­ди­те. По­че­му вы го­во­ри­те «тыз­ты­за­лОв», а не «тЫз­ты­за­лов», как я вас учи­ла?

Од­на ве­ли­ко­воз­раст­ная уче­ни­ца вста­ла:

- Ма­нас-апи ска­зал, что уда­ре­ние на­до ста­вить в кон­це: «тыз­ты­за­лОв».

Мож­но предста­вить, до че­го я бы­ла взбе­ше­на. Раз­дал­ся зво­нок, я пош­ла в учи­тельс­кую, где мы жи­ли. Там, воз­ле печ­ки, мир­но бе­се­до­ва­ли ба­буш­ка и Ма­нас-апи.

- Ма­нас-апи, - об­ра­ти­лась я к за­ве­дую­ще­му шко­лой, ко­неч­но, по-русс­ки. - На ка­ком ос­но­ва­нии вы вме­ши­вае­тесь в ме­то­ды мое­го пре­по­да­ва­ния?

Ма­нас-апи опе­шил.

- Ты что, дет­ка? По­че­му так со мной го­во­ришь?

- Ка­кое вы име­ли пра­во го­во­рить де­тям, что уда­ре­ние на­до ста­вить «тыз­ты­за­лОв», ког­да я их учи­ла «тЫз­ты­за­лов»?

- Но по­дож­ди…

Я не да­ла ему до­го­во­рить:

- Вы, взрос­лый че­ло­век, долж­ны по­ни­мать, что я ма­лень­кая, мой ав­то­ри­тет сре­ди де­тей на­до под­дер­жи­вать, а вы нао­бо­рот, ни с чем не счи­таясь, заяв­ляе­те, что я оши­баюсь?

- Ты что вце­пи­лась в ста­ро­го че­ло­ве­ка, го­то­ва с не­го ко­жу сод­рать, не­год­ни­ца! - вме­ша­лась ба­буш­ка. - Де­лай, как он го­во­рит. Еще че­го не хва­та­ло - спо­рит, та­ра­то­рит, как со­ро­ка!

- А ты не вме­ши­вай­ся! По­лу­чаешь за ме­ня семь мет­ров сар­пин­ки и два фун­та мон­пансье в ме­сяц? И ска­жи спа­си­бо. - Нам вы­да­ва­ли на­ту­роп­ла­ту вместо жа­ло­ванья. - Хо­тят, что­бы я учи­ла де­тей, а са­ми не ду­мают, что учи­те­ля скомп­ро­ме­ти­ро­вать про­ще просто­го. Доб­ро бы взрос­лый че­ло­век был, а то… - Мне тог­да ис­пол­ни­лось три­над­цать лет.

- Нет, вы пос­мот­ри­те толь­ко, ка­кая наг­лая! И за­чем Са­то ро­ди­ла те­бя на мою го­ло­ву?..

Я пе­ре­би­ла ее:

- Что­бы ты за ме­ня мон­пансье по­лу­ча­ла, вот для че­го!

Ба­буш­ка схва­ти­лась за го­ло­ву.

- Как мне на нее уп­ра­ву най­ти, Ма­нас-вар­жа­пет (учи­тель), ты уче­ный че­ло­век, ска­жи мне, а? Отец спи­ной тю­рем­ную сте­ну под­пи­рает, брат уе­хал сле­дом в Ба­ку, од­на я маюсь с ни­ми, ведь чет­ве­ро же - на­кор­мить на­до, одеть, обуть. Всё, что в уз­лах вы­нес­ла, дав­но раст­ряс­ла, раз­ме­ня­ла. Гос­по­ди, за что ты ме­ня застав­ляешь так маять­ся? Толь­ко что из со­бачьей нозд­ри во­ду не пью, а так - все­го нах­ле­ба­лась…

- Твоя функ­ция - зво­нить в ко­ло­коль­чик. Осталь­ное те­бя не ка­сае­тся. Мы об­суж­даем пе­да­го­ги­чес­кий воп­рос, и твое де­ло де­ся­тое. По­ка Ма­нас-апи не пой­дет в мой класс и не ска­жет уче­ни­кам, что я пра­ва и на­до го­во­рить «тЫз­ты­за­лов», я в этот класс боль­ше не вой­ду. Знай­те вы оба: что я ска­за­ла, то уже ска­за­ла. От свое­го ре­ше­ния не отступ­лю.

Я выс­ко­чи­ла, на­де­ла на се­бя теп­лую курт­ку, взя­ла кор­зи­ну и убе­жа­ла в лес. Там на ни­зень­ких де­ревьях, уже без листьев, ви­се­ли спе­лые зке­ры (муш­му­ла). Я со спо­кой­ной со­вестью рва­ла и скла­ды­ва­ла их в кор­зин­ку, что­бы ве­че­ром мы все мог­ли по­ла­ко­мить­ся. О, я бы­ла нес­ка­зан­но до­воль­на со­бой.

Че­рез па­ру дней Ма­нас-апи по­шел в мой класс и ска­зал: «Де­ти! Я пос­мот­рел в сло­варь. Там в са­мом де­ле ска­за­но, что на­до го­во­рить «тЫз­ты­за­лов», ва­ша учи­тель­ни­ца пра­ва. Я ошиб­ся».

И тог­да я сно­ва пош­ла учить де­тей.

 

Вре­мя для на­шей семьи бы­ло тре­вож­ное, всех нас бес­по­кои­ла судь­ба па­пы.

И вдруг, пос­ле дли­тель­но­го не­ве­де­ния, мы по­лу­чи­ли пись­мо от Гур­ге­на. Он пи­сал, что па­пу за при­над­леж­ность к пар­тии Даш­нак­цу­тюн при­го­во­ри­ли к двад­ца­ти пя­ти го­дам ка­тор­ги в Си­би­ри. Про­ку­рор тре­бо­вал выс­шей ме­ры, па­па от­ка­зал­ся от ад­во­ка­та и сам ска­зал речь в свою за­щи­ту. Речь бы­ла настоль­ко яр­кой и убе­ди­тель­ной, что пуб­ли­ка пла­ка­ла.

Мы все бы­ли пот­ря­се­ны этой вестью, а ба­буш­ка ска­за­ла:

- И тер­ну­ли не по­мог­ло. Что же мне те­перь с его си­ро­та­ми де­лать? Как мне их выу­чить, на но­ги поста­вить? Где мне си­лы взять, гос­по­ди! Де­ти, - ре­ши­тель­но ска­за­ла она, - ум­ру - хо­ро­ни­те ме­ня по но­во­му обы­чаю, без свя­щен­ни­ка, без церк­ви. Еще в Шу­ше, в Агу­линс­кой церк­ви я по­ду­ма­ла, что бо­га нет на не­бе. А те­перь, ког­да он поз­во­ляет ни в чем не по­вин­но­го че­ло­ве­ка, от­ца пя­те­рых де­тей на ка­тор­гу отп­рав­лять, ка­кой же это спа­си­тель, черт возь­ми его сов­сем!

С это­го дня ба­буш­ка пе­реста­ла мо­лить­ся, хо­дить в цер­ковь и крестить­ся.

Ме­ся­ца че­рез пол­то­ра пос­ле этой ужас­ной вести к нам в дом вбе­жа­ла Са­ра, бе­жен­ка из Зан­ге­зу­ра. Она приш­ла в на­шу де­рев­ню с му­жем и шесте­ры­ми деть­ми мал ма­ла мень­ше. Они дош­ли до пос­лед­ней гра­ни­цы ни­ще­ты.

- Ой, свет ва­шим гла­зам, что я вам ска­жу, что ска­жу!.. - за­части­ла она.

- По­го­ди, - прер­ва­ла ее ба­буш­ка, - ты что, ро­ди­ла уже? Вче­ра еще хо­ди­ла тя­же­лая. Маль­чик или де­воч­ка?

- Да не о том я, от­ку­да мне знать? Пе­ре­вер­ну­ла на по­душ­ке…

- Как пе­ре­вер­ну­ла? Ты что, за­ду­ши­ла ре­бен­ка, что ли?

- Ох, да с го­ло­ду уми­раем, ку­да еще седь­мо­го ре­бен­ка иметь? Грудь у ме­ня вся вы­сох­ла, мо­ло­ка ни кап­ли. Всё рав­но умер бы, да ведь жал­ко. А так пе­ре­вер­ну­ла - и всё.

- До че­го же лю­ди до­хо­дят… - толь­ко и про­го­во­ри­ла ба­буш­ка.

- Да ты по­го­ди, пос­лу­шай, что ска­жу. Я к вам с доб­рой вестью. Что там ре­бе­нок? Ма­ло их у ме­ня, что ли? А вот муж был в Мар­да­кер­те и го­во­рит, ваш хо­зяин у сест­ры в гостях, вот-вот сю­да при­дет.

Мы бы­ли по­ра­же­ны.

- Да точ­но ли мое­го зя­тя ви­дел твой муж?

- А как же, что он, учи­те­ля здеш­не­го не знает? Он и есть, вот те­бе крест, не вру. Мой-то спе­шил, го­во­рит, доб­рую весть по­быст­рее до­не­су.

- Ой, спа­си­бо те­бе, Са­ра. Дер­жи по­дол! - ба­буш­ка пош­ла на кух­ню, вы­нес­ла вед­ро кар­тош­ки и по­ло­ви­ну вы­сы­па­ла в по­дол Са­ры. От ра­дости бед­ная жен­щи­на опе­ши­ла.

- Спа­си­бо, спа­си­бо… Ой, а как же вы? Мно­го как… Хоть раз до­сы­та нае­дим­ся. - Са­ра то­роп­ли­во уш­ла, не пе­реста­вая на хо­ду бла­го­да­рить.

И вправ­ду, на сле­дую­щее ут­ро при­шел па­па с пал­кой в ру­ках и хурд­жи­ном за пле­ча­ми. Ис­ху­да­лый, по­чер­нев­ший, в ка­ком-то ста­ром костю­ме.

- Гла­зам своим не ве­рю, Тиг­ран джан, - ска­за­ла ба­буш­ка. - То в Си­бирь на двад­цать пять лет, то до­мой че­рез пол­то­ра ме­ся­ца?!

- Об­жа­ло­вал ре­ше­ние и до­ка­зал, что ме­ня ок­ле­ве­та­ли. Ва­ни (Иоанн Геор­гие­вич Бек­на­зар-Юз­ба­шев, член боль­ше­вистс­кой пар­тии с 1903 го­да, док­тор хи­мии) по­мог достать га­зе­ту, где на­пе­ча­та­но о моем иск­лю­че­нии из пар­тии Даш­нак­цу­тюн в 1905 го­ду. Прие­хал я с ман­да­том, по­мо­гать ор­га­ни­за­ции ком­бе­дов, то есть ко­ми­те­тов бед­но­ты в се­лах.

- Как по­ду­маешь, че­го толь­ко не бы­вает на све­те… - ска­за­ла ба­буш­ка.

Сле­дом за па­пой че­рез не­де­лю прие­хал Гур­ген и ска­зал, что пред­се­да­тель Ревт­ри­бу­на­ла по име­ни Хад­жи-Ильяс ока­зал­ся аван­тю­ристом. Он при­го­ва­ри­вал к расст­ре­лу тех аресто­ван­ных, ко­то­рые не да­ва­ли ему круп­ных взя­ток зо­ло­том, брил­лиан­та­ми и пер­сидс­ки­ми ков­ра­ми. Все эти цен­ности он пе­реп­рав­лял в Пер­сию, ку­да со­би­рал­ся бе­жать. Но его схва­ти­ли, и те­перь он сам бу­дет дер­жать от­вет пе­ред Ревт­ри­бу­на­лом.

 

С приез­дом па­пы мои пе­да­го­ги­чес­кие обя­зан­ности за­вер­ши­лись. Па­па стал за­ве­до­вать шко­лой, как и рань­ше, а Ма­нас-апи взял мой класс. Толь­ко не знаю, как по­том обер­ну­лось де­ло с уда­ре­нием на сло­ве «тыз­ты­за­лов»…

?>