ИЗ КНИГИ «ЧУГУННЫЙ ТУМАН»

Перевел Рафаэль Мовсесян

***

Стихотворение, написанное

за двадцать дней до Пасхи

 

Чугунный туман,

что стиснул мое дыхание

засадной тьмой,

чувствуя

неотступное Пробуждение,

выносит смертный приговор -

глазам,

кои рассмеялись из пустыни боли,

приласкали почтенную

пламенную зарю Еревана;

выносит смертный приговор -

рукам,

что заменили Господа нашего

на седьмой день от сотворения мира…

 

выносит смертный приговор -

лбам,

отец коих - Арарат,

мать же - смола с дерева абрикосового текущая;

 

выносит смертный приговор -

языку,

коим я приблизился к Первому Человеку Моего Рода…

 

И более нет возврата,

возвращение -

это чугунный туман,

белокровный ливень свинца

и сыны тьмы

без Армении.

 

Я - все те неизвестные расстрелянные,

а Имя-Отчество мое уточнять

вовсе нет нужды.

 

 

***

Всё, что будет, имеет причину:

за просто так кто кому что отдает?..

 

Хрен хочет пить.

Филлоксеры опустошили мой сад.

 

В монотонном движении моего дома

слышится громыхание, и я

жду, когда родится сын моего сына.

Книга моя осталась неизданной.

Опытный археолог ведет раскопки цветочного дома

моей души и качает головой,

что не все так плохо

после мартовской бойни.

Ибо молитва беззащитна,

ибо солдат уязвим в мирное время.

 

Все, что будет, имеет причину.

Думать - это больше,

чем завершенные мнение и мысль.

 

Все, что будет, имеет причину.

Облако расстегнуло шлею,

молочный дождь моросит.

 

 

***

Закат в луже

из-за случайной подметки сразу же

превращается в измазанный грязью плач.

 

Не знаю, кто еще защитит

меня от стихий искушения.

Я - отверженная,

беззубая стая

и выцветшая карусель.

 

Удивительно,

что я еще есть,

всё еще говорю, как будто

не мой язык качался на виселице.

 

Удивительно, что я есть

и помню одну забытую молитву

ключу под мокрым дверным ковриком.

Оторванная от вечернего парка,

серебряная сеть

вниз скользит по рукам женщины.

И я люблю соль с лимоном

после водки

в изогнутой траектории тоста за умерших.

 

Закат в луже

лишь средство, чтобы искать тебя,

рассеивать засаленных взглядов

чугунную немоту.

Ошибка в моих делах безусловно

чревата хулой, насмешкой,

и поэтому одна бесценная

огромная слепая сова

колотится под сердцем,

улавливая тайные пути мои,

где звезды из темных стен

выблевывают девственных стрелков

и оранжевых сук

в котел повиновения,

где варится

безголосый гражданин будущего.

 

И я, который уступил содержимое головы улицам

и сгинул однажды, как призрак,

лишив мятежный дух

телесных слабостей,

ныне, отвергнув Единственную Жертву,

которая воистину

на кровавой горе заката нашла покой,

к Вам обращаюсь,

лакеи-лизоблюды:

под дождями этой глубокой осени,

когда вы покинете дни мои

и лай очарованного луной

пса в платановом парке,

не забудьте взять с собою смерть мою,

как последнее средство

оправдания.

 

 

***

Когда поцелуи превратятся в пыль,

слова -

в саженец лжи,

и твой ближний,

что арестовал незримую печаль

исчезающей весны, отвернется -

Тогда я приду пожинать

налет твоих сомнений с тощих лиц,

тогда я надену выросшие из скал

одежды зеленые,

исповедником стану я, и в руке моей -

Крест живой -

слава Умирающего, живущему данная.

 

Тогда темные слуги

гнилого хозяина

вороньи крылья станут у Господа клянчить -

только бы не пало проклятие

на грядущие дни потомков.

?>