ГОРА

Жанр но­вой, по­ка не опуб­ли­ко­ван­ной кни­ги Вла­ди­ми­ра Ге­ра­ве­тя­на - при­мет­ли­во­го расс­каз­чи­ка с пыт­ли­вым умом, жи­вой наб­лю­да­тель­ностью и неиз­мен­ной иро­нией - труд­но оп­ре­де­лить од­ним точ­ным сло­вом: это поч­ти до­ку­мен­таль­ная про­за с эле­мен­та­ми биог­ра­фи­чес­ко­го ро­ма­на и ро­ма­на-ис­по­ве­ди, пост­роен­ная в ви­де диа­ло­га ге­роя с прош­лым - со вре­ме­нем и с са­мим со­бой. Ар­мянс­ко­му чи­та­те­лю, осо­бен­но не­мо­ло­до­му, мно­гое в ней ока­жет­ся зна­ко­мо и по­нят­но и на­вер­ня­ка раз­бу­дит в каж­дом собст­вен­ные вос­по­ми­на­ния об упо­мя­ну­тых ав­то­ром го­дах.

 

Преж­де, чем ска­зать что-ни­будь,

по­ду­май, бу­дет ли это луч­ше, чем ти­ши­на.

Японс­кая пос­ло­ви­ца

 

***

Ве­че­ре­ло. Ко­сые сол­неч­ные лу­чи про­ни­ка­ли в ком­на­ту, пе­ре­пол­няя её теп­лом и смягчённым уже све­том, па­да­ли ему на ли­цо, застав­ляя щу­рить гла­за. Он ре­ши­тель­но восп­ро­ти­вил­ся то­му, что­бы ок­но прик­ры­ли што­рой или, ху­же то­го, пе­ре­мести­ли его кро­вать. Это сам он пря­мо с ут­ра поп­ро­сил пе­реста­вить кро­вать так, что­бы мож­но бы­ло ви­деть, не под­ни­мая го­ло­вы с по­душ­ки и не нап­ря­гаясь, бе­лос­неж­ную вер­ши­ну ве­ли­чест­вен­ной Го­ры - та­кой близ­кой и та­кой далёкой, с ко­то­рой он про­жил всю свою дол­гую жизнь.

Он ви­дел её каж­дый бо­жий день с са­мо­го ран­не­го детст­ва, вна­ча­ле не об­ра­щая на неё осо­бо­го вни­ма­ния, не за­ме­чая, при­вык­нув к её при­сутст­вию, как к до­маш­ней ме­бе­ли, ули­цам, до­мам и все­му, что его ок­ру­жа­ло; по­том, по ме­ре взрос­ле­ния, всё боль­ше влюб­ляясь в неё. Он лю­бил мно­гое в своей жиз­ни, но ес­ли бы его спро­си­ли про то од­но, единст­вен­ное, что он лю­бил боль­ше все­го, от­ве­тить не смог бы. Вот ес­ли бы два, тог­да дру­гое де­ло. И ес­ли по боль­шо­му счёту - он наз­вал бы эту Го­ру и Солн­це.

Од­наж­ды, сов­сем ещё ма­лень­ким маль­чи­ком, он поп­ро­сил от­ца по­вез­ти его к Го­ре и пе­ре­жил жесто­кий удар, уз­нав, что она при­над­ле­жит чу­жим, хо­тя ис­по­кон ве­ков бы­ла их ко­лы­белью. И что её у них от­ня­ли си­лой, и что они мог­ли на неё смот­реть толь­ко из­да­ли. Так он и де­лал по­том, вы­хо­дя каж­дое ут­ро на бал­кон, что­бы при­ветст­во­вать её и позд­ра­вить с насту­пив­шим днём, гля­дя на неё со сме­шан­ным чувст­вом люб­ви, тос­ки, го­ре­чи и гне­ва. Он ни­как не мог, да и не хо­тел восп­ри­ни­мать её как чу­жую.

Го­ра ста­ла его кро­во­то­ча­щей ра­ной, не за­жи­ваю­щей уже хо­тя бы по­то­му, что веч­но стоя­ла пе­ред гла­за­ми. «Ба­ри луйс» («доб­ро­го све­та» - в бук­валь­ном пе­ре­во­де с ар­мянс­ко­го), так он при­ветст­во­вал её ут­ром, ес­ли вста­вал до вос­хо­да солн­ца, или «Ба­ри арев» (доб­ро­го солн­ца), ес­ли её вер­ши­на бы­ла уже ос­ве­ще­на сол­неч­ны­ми лу­ча­ми. Ему мень­ше нра­вил­ся сок­ращённый ва­риант при­ветст­вия - «Ба­рев». Он при­ме­нял его толь­ко тог­да, ког­да про­сы­пал­ся позд­но и ког­да день обе­щал быть не­сол­неч­ным, что слу­ча­лось, од­на­ко, сов­сем не часто.

Сни­зу до­но­сил­ся нес­мол­каю­щий шум оживлённой ули­цы: клак­со­ны и ур­ча­ние мо­то­ров ав­то­мо­би­лей, сли­ваю­щие­ся, вместе с гром­ко­го­ло­сым по-юж­но­му го­во­ром про­хо­жих, в при­выч­ный мо­но­тон­ный гул. Он прик­рыл ве­ки и ле­жал без ма­лей­ше­го дви­же­ния, так что, гля­дя на его уми­рот­ворённое ли­цо, мож­но бы­ло по­ду­мать, что он уже пе­ресёк гра­ни­цу это­го сует­но­го ми­ра.

Вос­по­ми­на­ния бес­по­ря­доч­но рои­лись в го­ло­ве, как рыб­ки в ак­ва­риу­ме пе­ред его гла­за­ми, и он чувст­во­вал, гля­дя на них, ка­кую-то от­решённость и пол­ное ус­по­кое­ние. Ему по­ка­за­лось, что он пе­ре­хо­дит в ка­кое-то взве­шен­ное состоя­ние, где пе­ре­ме­ша­лись реаль­ность и вооб­ра­же­ние, и он не мог уже от­ли­чить свои вос­по­ми­на­ния о реаль­ных со­бы­тиях - от рас­ска­зан­ных ему и от­ло­жив­ших­ся в его вооб­ра­же­нии как прои­зо­шед­ших с ним са­мим. Он со­зер­цал как бы со сто­ро­ны стай­ки сную­щих ры­бок, ду­мая, что, как и в ак­ва­риу­ме, не­воз­мож­но да­же при боль­шом же­ла­нии на­вести хоть ка­кой-то по­ря­док в мыс­лях и вос­по­ми­на­ниях, что мель­те­ши­ли в его го­ло­ве…

 

***

- Мо­жет быть, они и ин­те­рес­ны, твои воспо­ми­на­ния, но ес­ли бы, пред­по­ло­жим, те­бе за­хо­те­лось вдруг их за­пи­сать или ко­му-то расс­ка­зать, ник­то бы ни­че­го не по­нял. Ты так их ме­шаешь, что по­лу­чает­ся настоя­щая русс­кая ка­ша.

- Ты прав, Гер, но не сов­сем.

(Он так при­вык к Ге­ру, часто за­бы­вая, что сам же его и при­ду­мал в го­ды, ког­да вдруг по­чувст­во­вал се­бя си­ро­той и осо­бен­но нуж­дал­ся в ком-то, ко­го мог бы пос­вя­щать в свои са­мые сок­ро­вен­ные мыс­ли.)

- Так вот, Гер, ес­ли уж пе­ре­хо­дить на ку­ли­на­рию, я бы ска­зал не ка­ша, а ар­мянс­кий «ад­жап-сан­дал». Ты знаешь, что это од­но из из­люб­лен­ных на­цио­наль­ных блюд ар­мян, в ко­то­ром пе­ре­ме­ша­ны чуть ли не все су­щест­вую­щие ово­щи, но го­то­вит­ся оно так, что по­лу­чает­ся не раз­ва­рен­ная од­но­род­ная мас­са, а нао­бо­рот, каж­дый ку­со­чек каж­до­го ово­ща остаётся це­лым, не сме­ши­ваясь с дру­ги­ми, чем, кста­ти, оце­ни­вает­ся про­фес­сио­на­лизм при­го­то­вив­ше­го его по­ва­ра? И ког­да его по­дают на стол, каж­дый ку­со­чек отп­рав­ляет­ся в рот без вся­кой очерёдности, просто по ме­ре то­го, как по­па­дает­ся на вил­ку. Так и мои вос­по­ми­на­ния. Ду­маю, что при­ведённый при­мер доста­точ­но убе­ди­те­лен.

 Про­дол­жая ку­ли­нар­ную те­му, то же са­мое мож­но ска­зать от­но­си­тель­но русс­кой «сбор­ной со­лян­ки», ко­то­рую я просто обо­жал и не про­пус­кал слу­чая её за­ка­зы­вать каж­дый раз, ког­да представ­ля­лась та­кая воз­мож­ность. Меж­ду про­чим, мне толь­ко сей­час приш­ло в го­ло­ву, что я мог бы стать ос­но­ва­те­лем но­во­го нап­рав­ле­ния и в ли­те­ра­ту­ре, при ко­то­ром со­бы­тия из­ла­гают­ся в воль­ном по­ряд­ке, без вся­кой хро­но­ло­ги­чес­кой пос­ле­до­ва­тель­ности. И наз­вал бы его сти­лем «ад­жап-сан­дал»…

 

 

***

Вдруг он по­чувст­во­вал, что кто-то стоит ря­дом. Приотк­рыв гла­за, уви­дел свое­го ста­рей­ше­го, бли­жай­ше­го дру­га Ар­то, друж­ба с ко­то­рым нас­чи­ты­ва­ла не од­но де­ся­ти­ле­тие. Кра­са­вец ар­мя­нин ред­ко встре­чаю­щей­ся в при­ро­де блон­ди­нистой по­ро­ды с го­да­ми не по­те­рял свою прив­ле­ка­тель­ность и про­дол­жал поль­зо­вать­ся боль­шим ус­пе­хом у жен­щин, на­хо­див­ших неот­ра­зи­мой го­лу­биз­ну его глаз в об­рам­ле­нии чёрных бро­вей и рес­ниц - при зо­ло­тистой ше­ве­лю­ре, при­ту­шен­ной неиз­беж­ной в его воз­расте се­ди­ной.

 Ему всег­да нра­ви­лась рас­хо­жая тео­рия, сог­лас­но ко­то­рой ар­мя­не в древ­ности все выг­ля­де­ли так, хо­тя её науч­но­го подт­верж­де­ния встре­чать ниг­де не при­хо­ди­лось. Од­на­ко, по его мне­нию, это бы­ло впол­не воз­мож­но, учи­ты­вая об­щую тен­ден­цию в ми­ре, где блон­ди­нов, ес­ли ве­рить науч­ным прог­но­зам, бу­дет всё мень­ше, вплоть до пол­но­го их ис­чез­но­ве­ния в не­далёком бу­ду­щем. Он был да­же убеждён, что, учи­ты­вая древ­ность на­ции, обос­но­ван­ность этой тен­ден­ции пол­ностью подт­верж­дает­ся на ар­мя­нах.

- Нам всег­да есть о чём по­го­во­рить, но луч­ше ты от­ды­хай, а я по­си­жу нем­но­го ря­дом. Не знаю, мне вдруг так за­хо­те­лось по­быть с то­бой, что я ре­шил се­бе не от­ка­зы­вать, ведь в пос­лед­нее вре­мя нам так ма­ло че­го хо­чет­ся.

- Ко­неч­но, по­си­ди, но по­том иди, по­жа­луйста, до­мой, те­бе на­до от­дох­нуть. И ре­бя­там то­же ска­жи, ус­пеем по­го­во­рить завт­ра ве­че­ром. Я вас по­дож­ду.

Ар­то нем­но­го поёрзал на не очень удоб­ном, жёстком сту­ле, по­том как-то уст­роил­ся, за­молк и зак­рыл гла­за, буд­то зад­ре­мал. Он смот­рел с лю­бовью на мор­щи­нистое, но всё ещё кра­си­вое ли­цо свое­го дру­га, и оче­ред­ная кра­моль­ная мысль про­нес­лась в его го­ло­ве. Он иск­рен­не же­лал бы, что­бы лю­ди не ста­ре­ли, а уми­ра­ли мо­ло­ды­ми, кра­си­вы­ми, без мор­щин, пол­ны­ми сил и здо­ровья. Как ес­ли бы приш­ли в этот мир в гости, неп­ло­хо про­ве­ли вре­мя и уш­ли в хо­ро­шем наст­рое­нии.

Он с лю­бовью смот­рел на зад­ре­мав­ше­го у его из­го­ловья ста­ро­го дру­га и чувст­во­вал се­бя счаст­ли­вым от­то­го, что не он си­дит на его месте…

 

***

Шу­мы ули­цы, как буд­то вык­лю­чен­ные всё это вре­мя, сно­ва вор­ва­лись в его соз­на­ние. Он от­ме­тил про се­бя, что до кон­ца сох­ра­нил это при­су­щее ему в преу­ве­ли­чен­ном ви­де свойст­во аб­со­лют­ной кон­цент­ра­ции на том, что за­ни­ма­ло в дан­ный мо­мент его вни­ма­ние. Он часто удив­лял своих то­ва­ри­щей, ког­да пос­ле сов­мест­но­го прос­мот­ра му­зы­каль­но­го филь­ма вдруг заяв­лял, что не мо­жет вспом­нить, о чём там шла речь, так как был сос­ре­до­то­чен на му­зы­ке. Или нао­бо­рот, удив­лял­ся их сло­вам о том, что в филь­ме бы­ла хо­ро­шая му­зы­ка, по­то­му что сле­дил за сю­же­том, по­за­быв обо всём осталь­ном. И каж­дый раз ну­жен был ка­кой-то тол­чок со сто­ро­ны, что­бы пе­рек­лю­чить его вни­ма­ние. Так что не бы­ло ни­че­го уди­ви­тель­но­го в том, что ста­рый друг, на­вестив его, рез­ко из­ме­нил нап­рав­ле­ние его мыс­лей, вер­нув их на ули­цу.

 

***

Всю жизнь про­жил он на этой ули­це, ещё со времён, ког­да она на­зы­ва­лась Астафьевс­кой. Но ког­да его спра­ши­ва­ли, где он живёт, ему не на­до бы­ло упо­ми­нать ни но­ме­ра до­ма, ни наз­ва­ния ули­цы, доста­точ­но бы­ло просто ска­зать: нап­ро­тив ма­га­зи­на Амо. И вооб­ще, так уж по­ве­лось в этом го­ро­де, что лю­ди ориен­ти­ро­ва­лись при об­ще­нии меж­ду со­бой не по ад­ре­сам, а по из­вест­ным всем объек­там, го­во­ря, нап­ри­мер, «ря­дом с цир­ком», или «око­ло опе­ры», или ещё что-то по­доб­ное. Так бы­ло, ве­роят­но, и в дру­гих не­боль­ших про­вин­циаль­ных го­ро­дах, ка­ко­вым и был фак­ти­чес­ки Ере­ван в го­ды его детст­ва и юности. Хо­тя, с дру­гой сто­ро­ны, ес­ли по­ду­мать, ка­кие мог­ли быть опе­ра или цирк в та­ких го­ро­дах!

За­то здесь был свой «фай­ла-ба­зар» - нас­коль­ко он знал, неч­то уни­каль­ное, при­сутст­вую­щее толь­ко в этом го­ро­де, о чем нель­зя бы­ло най­ти ин­фор­ма­цию ни в од­ном спра­воч­ни­ке. На де­ле это бы­ла сти­хий­но ор­га­ни­зо­ван­ная бир­жа тру­да, место, где с ут­ра со­би­ра­лись со свёртка­ми с едой под мыш­кой ра­бо­чие, масте­ра на все ру­ки, го­то­вые на лю­бую ра­бо­ту с оп­ла­той на­лич­ны­ми по до­го­ворённости с хо­зяи­ном, их на­няв­шим. Отец его то­ва­ри­ща, ко­то­рый строил дом и часто их на­ни­мал, вы­би­рал тех, у ко­го свёрток по­боль­ше, счи­тая, что как кто ест, так и ра­бо­тает. Ко­неч­но, он не имел в ви­ду тех, кто выб­рал в жиз­ни про­фес­сию едо­ка.

 Здесь же со­би­ра­лись ам­ба­лы - но­силь­щи­ки, лю­ди, как пра­ви­ло, де­ре­венс­кие, не умею­щие ни­че­го, кро­ме как тас­кать тя­жести. Нор­маль­но­го транс­пор­та прак­ти­чес­ки не бы­ло, его за­ме­ня­ли, на­ря­ду с ам­ба­ла­ми, ос­ли­ки или бо­лее ком­фор­та­бель­ные те­леж­ки с ос­ли­ка­ми, где на­няв­шие их лю­ди мог­ли при воз­мож­ности при­строить­ся ря­дом с пе­ре­во­зи­мым гру­зом, а не соп­ро­вож­дать его пеш­ком. Соот­ветст­вен­ны­ми бы­ли и рас­цен­ки, причём де­шев­ле всех (пос­ле ос­лов) оп­ла­чи­ва­лись ам­ба­лы, си­ла и вы­нос­ли­вость ко­то­рых, од­на­ко, часто со­пер­ни­ча­ли с ос­ли­ны­ми.

Ка­за­лось бы, во всём этом не бы­ло ни­че­го осо­бен­но­го, но вос­по­ми­на­ние о пер­вой его встре­че с ам­ба­лом так вре­за­лось ему в па­мять, что все пос­ле­дую­щие го­ды не смог­ли сте­реть его. Ему бы­ло, на­вер­ное, лет пять или шесть, ког­да ему яви­лось это ви­де­ние. По ули­це к не­му приб­ли­жал­ся ог­ром­ный гар­де­роб. Он бук­валь­но оце­пе­нел, не ве­ря своим гла­зам. Но гар­де­роб про­дол­жал приб­ли­жать­ся, и он сна­ча­ла за­ме­тил под ним но­ги. По­том уже, чуть поз­же, уви­дел то­го, ко­му они при­над­ле­жа­ли. Си­ла­чи-но­силь­щи­ки неот­де­ли­мы от го­родс­ко­го пей­за­жа то­го вре­ме­ни и достой­ны кисти ху­дож­ни­ка, ко­то­рый мог бы наз­вать свою кар­ти­ну пре­дель­но ко­рот­ко - «Ам­бал».

Эти вос­по­ми­на­ния от­но­сят­ся к его ран­не­му детст­ву. По­том си­туа­ция ста­ла быст­ро ме­нять­ся, но зна­ме­ни­тый фай­ла-ба­зар про­дол­жал су­щест­во­вать ещё очень дол­го, прав­да, уже без ос­лов и ам­ба­лов. Од­на­ко, ис­чез­нув от­сю­да, ос­лы дол­го ещё про­дол­жа­ли оста­вать­ся неотъем­ле­мым эле­мен­том го­родс­кой кар­ти­ны.

Он знал, что ког­да че­ло­век те­ряет па­мять, он мо­жет за­быть мно­гое, но не вос­по­ми­на­ния детст­ва. До сих пор в его ушах зву­ча­ли гром­кие на­пев­ные при­зы­вы ку­пить те или дру­гие фрук­ты и ово­щи, яй­ца, мо­ло­ко, ма­цун или что-ни­будь ещё, так что вооб­ще мож­но бы­ло об­хо­дить­ся без рын­ка. Хо­зяй­ка со свое­го бал­ко­на ос­ве­дом­ля­лась о це­не и на­чи­на­ла тор­го­вать­ся, не сму­щаясь тем, что её слы­шит не один про­да­вец. При­чем ча­ще все­го не из сооб­ра­же­ний эко­но­мии, а из удо­вольст­вия. А ещё по­то­му, что так бы­ло при­ня­то. По­том хо­зяй­ка спус­ка­ла вниз на верёвке кор­зин­ку с день­га­ми, пос­ле че­го под­тя­ги­ва­ла ее уже со сда­чей и куп­лен­ным то­ва­ром.

 Ни­ко­му и в го­ло­ву не при­хо­ди­ло, что про­да­вец мо­жет не­до­ве­сить или об­ма­нуть ка­ким-ли­бо иным об­ра­зом. Это всё на­ча­лось уже по­том, ког­да про­дав­цов-крестьян сме­ни­ли спе­ку­лян­ты пе­ре­куп­щи­ки. А ещё позд­нее на рын­ках ря­дом с ве­са­ми поя­ви­лись таб­лич­ки «1 кг = 1 кг», а на до­ро­гах, где тор­го­ва­ли бен­зи­ном в ка­нист­рах, - «20 л = 20 л», «удосто­ве­ряю­щие» чест­ность про­дав­ца. Они ста­ли но­вой достоп­ри­ме­ча­тель­ностью го­ро­да, со­вер­шен­но уни­каль­ной, пос­коль­ку ник­то, ниг­де и ни­ког­да та­ко­го не ви­дел, а гостям го­ро­да это ка­за­лось прояв­ле­нием своеоб­раз­но­го мест­но­го юмо­ра.

 

***

Го­род был не­ве­лик и ую­тен, ес­ли мож­но так вы­ра­зить­ся, но ма­ло по­хож на сто­ли­цу, а го­ро­жа­не жи­ли как бы од­ной боль­шой семьей. Это, ко­неч­но, не зна­чи­ло, что все бы­ли меж­ду со­бой зна­ко­мы или зна­ли друг дру­га хо­тя бы в ли­цо. Но ес­ли по ка­кой-ли­бо при­чи­не вам на­до бы­ло отыс­кать, к сло­ву, не­кое­го Ка­ра­пе­та, то, учи­ты­вая из­вест­ную об­щи­тель­ность ар­мян, по­доб­ный воп­рос ни­ког­да не пе­ре­растал в проб­ле­му. У каж­до­го был свой круг, ши­ро­кий или уз­кий - не важ­но, и при необ­хо­ди­мости эти кру­ги нак­ла­ды­ва­лись друг на дру­га, по­ка вы не вы­хо­ди­ли на круг ис­ко­мо­го Ка­ра­пе­та.

На­ря­ду с этим в го­ро­де бы­ли лю­ди, ко­то­рых зна­ли все, и ес­ли уж кто-то воз­на­ме­рил­ся бы опи­сать го­род тех времён, он ни­как не смог бы прой­ти ми­мо та­ких мест­ных зна­ме­ни­тостей, как бро­дя­чий ар­тист Да­лю­ле, вы­би­рав­ший для своих выступ­ле­ний боль­шие дво­ры, цве­точ­ник Ка­ра­ба­ла, чплах (го­лый) Арам и ми­ли­ца Анд­ре (ми­ли­цио­нер Анд­рей), без ко­то­рых жизнь го­ро­да бы­ла бы не­пол­ной, а па­лит­ра - ме­нее ко­ло­рит­ной. Был ещё гиж (су­мас­шед­ший) Мшо, но это бы­ло нем­но­го рань­ше, и он поч­ти ни­че­го о нем не пом­нил. Ну, а уж упо­мя­нув этих мест­ных зна­ме­ни­тостей, бы­ло бы к месту, хо­тя бы из при­ли­чия, ска­зать о них не­сколь­ко слов.

Слух о ви­зи­те Да­лю­ле при прак­ти­чес­ки пол­ном от­сутст­вии те­ле­фо­нов мгно­вен­но расп­рост­ра­нял­ся по всей ок­ру­ге пос­редст­вом гром­кой пе­рек­лич­ки дво­ров. Толь­ко и слыш­но бы­ло ле­тя­щее от бал­ко­на к бал­ко­ну звон­ко­го­ло­сое женс­кое «ах­чи», что за­ме­ня­ло просто­на­родью бла­го­род­ное об­ра­ще­ние «ти­кин». На­до ска­зать, не толь­ко фор­ма об­ра­ще­ния, но и вся обста­нов­ка зре­ли­ща нес­коль­ко от­ли­ча­лась от теат­раль­ной.

 Представ­ле­ние на­чи­на­лось, как толь­ко бал­ко­ны за­пол­ня­лись зри­те­ля­ми. В боль­шинст­ве своем жен­щи­ны тог­да не ра­бо­та­ли - они ро­жа­ли и вос­пи­ты­ва­ли де­тей, го­то­ви­ли, сти­ра­ли единст­вен­но воз­мож­ным тог­да спо­со­бом - вруч­ную, так же вруч­ную де­ла­ли убор­ку - сло­вом, про­во­ди­ли все дни до­ма, из­ны­вая от ску­ки. А до те­ле­ви­де­ния бы­ло ещё не близ­ко.

На­до бы­ло толь­ко ви­деть, ка­кой ажио­таж вы­зы­ва­ло каж­дое появ­ле­ние Да­лю­ле! Двор прев­ра­щал­ся в боль­шой кон­церт­ный зал под отк­ры­тым не­бом, где ло­жи (бал­ко­ны) за­ни­ма­ли жен­щи­ны всех воз­растов, остав­ляя пар­тер (двор) де­тям. Он не очень по­ни­мал, что его так тя­ну­ло, но не упус­кал слу­чая, нес­мот­ря на на­смеш­ки своих то­ва­ри­щей, поп­ри­сутст­во­вать на представ­ле­нии, да­же ког­да уже вы­рос доста­точ­но боль­шим. Как, впро­чем, на всех улич­ных представ­ле­ниях вооб­ще, и осо­бен­но на выступ­ле­ниях ка­на­то­ход­цев, ко­то­рых он просто обо­жал.

В его па­мя­ти отчётли­во сох­ра­нил­ся об­раз Да­лю­ле. Не­вы­со­ко­го роста, неоп­рят­ный, в ста­рой по­но­шен­ной одеж­де, он, нес­мот­ря на от­тал­ки­ваю­щую внеш­ность и брезг­ли­вое к не­му от­но­ше­ние, оста­вал­ся лю­бим­цем зри­тель­ниц, в ос­нов­ном - до­мо­хо­зяек не пер­вой мо­ло­дости. Лич­но он не взял­ся бы объяс­нить та­кой па­ра­докс. Да­лю­ле был, по-ви­ди­мо­му, доста­точ­но умён, был прек­рас­ным актёром, ещё луч­шим пси­хо­ло­гом и зна­то­ком женс­ких сла­бостей, пос­коль­ку нашёл спо­соб строить свои выступ­ле­ния так, что­бы не ухо­дить с пусты­ми ру­ка­ми.

 Представ­ле­ние на­чи­на­лось со своеоб­раз­ной пе­рек­лич­ки. Зри­тель­ни­цы за­ки­ды­ва­ли его ка­верз­ны­ми воп­ро­са­ми, ка­саю­щи­ми­ся, в ос­нов­ном, от­но­ше­ний меж­ду муж­чи­на­ми и жен­щи­на­ми - глав­ной те­мы всех его представ­ле­ний. Он от­ве­чал на них са­мым дву­смыс­лен­ным об­ра­зом, соп­ро­вож­дая от­ве­ты скаб­рез­ны­ми шут­ка­ми и при­ми­тив­ны­ми анек­до­та­ми собст­вен­но­го со­чи­не­ния, вы­зы­вая весёлое ожив­ле­ние пуб­ли­ки. Пон­ра­вив­шие­ся от­ве­ты воз­наг­раж­да­лись гра­дом мо­нет с бал­ко­нов, а луч­шие - иног­да и банк­но­та­ми. По­том в ка­кой-то мо­мент с бал­ко­нов на­чи­на­ли раз­да­вать­ся тре­бо­ва­тель­ные вык­ри­ки: «Пес­ню, пес­ню да­вай!», и представ­ле­ние вхо­ди­ло в за­вер­шаю­щую ста­дию.

 Ко­неч­но, мо­тив­чик всег­да был один и тот же, са­мый что ни на есть при­ми­тив­ный, неч­то вро­де ре­чи­та­ти­ва, так же, как и при­пев: «Да­лю­ле, Да­лю­ле, Да­лю­ле джан». Но в пе­сен­ках бы­ла своя изю­мин­ка - их сло­ва постоян­но об­нов­ля­лись. В них го­во­ри­лось об уви­ден­ных слу­чай­но, ук­рад­кой, по­луо­де­тых жен­щи­нах, с жи­во­пис­ны­ми опи­са­ния­ми пре­лестей женс­ко­го те­ла и дру­ги­ми ще­кот­ли­вы­ми под­роб­ностя­ми. У не­го хва­та­ло ума вести речь от ли­ца не­воль­но­го оче­вид­ца, и это выг­ля­де­ло бо­лее прав­до­по­доб­но, чем ес­ли бы он выстав­лял ге­роем-лю­бов­ни­ком се­бя. Жен­щи­ны жад­но слу­ша­ли, в то же вре­мя ко­кет­ли­во де­лая вид, что ни­че­му не ве­рят, застав­ляя его пов­то­рять­ся или вы­да­вать но­вые под­роб­ности, прев­ра­ща­ли всё в шу­точ­ки, пе­реб­ра­сы­ваясь ими, как во­лей­боль­ны­ми мя­ча­ми.

 Иног­да он, ко­неч­но умыш­лен­но, пе­ре­хо­дил уста­нов­лен­ные гра­ни­цы, тог­да они де­лан­но воз­му­ща­лись, де­монст­ри­руя ос­корб­лен­ное це­ло­муд­рие. Это бы­ло имп­ро­ви­зи­ро­ван­ное теат­раль­ное представ­ле­ние, не ме­нее ин­те­рес­ное, чем представ­ле­ние са­мо­го Да­лю­ле. И каж­дый раз в зак­лю­че­ние, как бы оп­рав­ды­вая своё лег­ко­мыс­лен­ное по­ве­де­ние, они го­во­ри­ли друг дру­гу, что всё это, ко­неч­но, не­серьёзно, и вооб­ще, что взять с бед­но­го ни­ще­го, к то­му же чок­ну­то­го!

Он не мог тол­ком объяс­нить се­бе, по­че­му этот улич­ный ар­тист так вре­зал­ся ему в па­мять, мо­жет быть, ещё и по при­чи­не, в ко­то­рой сам не хо­тел се­бе приз­нать­ся. Ему неп­рия­тен был тот факт, что имен­но этот не­ряш­ли­вый тип свои­ми пош­лы­ми представ­ле­ния­ми пер­вым про­бу­дил в нём вол­не­ние пло­ти и вооб­ще ин­те­рес к про­ти­во­по­лож­но­му по­лу. Это бы­ло так да­ле­ко от ро­ман­ти­ки, о ко­то­рой он всег­да меч­тал.

Он вспо­ми­нал, с ка­ким не­под­дель­ным ин­те­ре­сом сам вслу­ши­вал­ся в пи­кант­ные под­роб­ности. Ведь не толь­ко вся­кий ин­тим, но и раз­го­во­ры о нём оста­ва­лись те­мой, зап­рет­ной в об­щест­ве. Это по­том уже он отк­рыл для се­бя за­ру­беж­ных пи­са­те­лей, чи­тая и пе­ре­чи­ты­вая до дыр вместе со школь­ны­ми то­ва­ри­ща­ми их произ­ве­де­ния и на­хо­дя в них, в от­ли­чие от со­ветс­кой пат­рио­ти­чес­кой па­те­ти­ки, эле­мен­ты эро­ти­ки. А «Ми­ло­го дру­га» Ги де Мо­пас­са­на и «Амок» Сте­фа­на Цвей­га он мог бы пе­рес­ка­зать пря­мо сей­час.

- Слу­шай, Гер, ты знаешь, что вре­мя от вре­ме­ни у ме­ня воз­ни­ка­ло же­ла­ние пи­сать, и имен­но из-за те­бя я это­го так и не сде­лал. Прав­да, ты ме­ня не от­го­ва­ри­вал, но и не под­дер­жи­вал эту за­тею. Я те­бе не го­во­рил об этом рань­ше, но ни­ког­да не на­хо­дил в те­бе хо­ро­ше­го со­вет­чи­ка. И всё же, нес­мот­ря на это, не мог обой­тись без те­бя и всег­да об­ра­щал­ся к те­бе в мо­мен­ты сом­не­ний. Вот и сей­час… Из­ви­ни за сос­ла­га­тель­ное нак­ло­не­ние, я знаю, как ты его не лю­бишь. Но ска­жи мне, по­жа­луйста, ес­ли бы вдруг я соб­рал­ся пи­сать, стои­ло бы уде­лять столь­ко места та­ко­му жал­ко­му ти­пу, как Да­лю­ле?

 - Воз­мож­но, ты и прав в своих сом­не­ниях, и я, как обыч­но, не бу­ду те­бе ни­че­го со­ве­то­вать, а толь­ко выс­ка­жу своё мне­ние. Сам по се­бе этот тип, ко­неч­но, не зас­лу­жи­вает вни­ма­ния, од­на­ко его опи­са­ние бы­ло бы доста­точ­но ин­те­рес­ным с точ­ки зре­ния представ­ле­ния о вре­ме­ни, в ко­то­ром он жил. В дан­ном конк­рет­ном слу­чае, ес­ли предста­вить опи­сы­вае­мую то­бой кар­ти­ну как ху­до­жест­вен­ное по­лот­но, здесь глав­ное не пер­со­наж, рас­по­ло­жен­ный, сог­лас­но клас­си­чес­ким ка­но­нам, в цент­ре кар­ти­ны, а фон, на ко­то­ром он на­пи­сан. И ес­ли бы ты был ху­дож­ни­ком, ты мог бы пре­тен­до­вать на но­вое нап­рав­ле­ние в жи­во­пи­си.

- Пошёл ты к чёрту, Гер!

 

 

***

Из дру­гих зна­ме­ни­тостей он хо­ро­шо пом­нил Ка­ра­ба­лу, быв­ше­го в гла­зах все­го го­ро­да сим­во­лом доб­ро­ты и бес­ко­рыстия. Гор­до­го, неот­де­ли­мо­го от своих цве­тов, ко­то­ры­ми он тор­го­вал, но боль­шую часть раз­да­ри­вал кра­си­вым де­вуш­кам, по цвет­ку каж­дой, соп­ро­вож­дая да­ры по-восточ­но­му цве­тисты­ми комп­ли­мен­та­ми. Ник­то не пом­нил его трез­вым, но и пья­ным - ни­ког­да. Ник­то не слы­шал ни еди­но­го бран­но­го сло­ва из его уст, да­же ког­да маль­чиш­ки, увя­зав­шись сле­дом, драз­ни­ли его. Как и Да­лю­ле, он выг­ля­дел всег­да не­мы­тым и не­ряш­ли­вым, но, в то же вре­мя, силь­но от­ли­чал­ся от не­го уже хо­тя бы тем, что не вну­шал брезг­ли­вости, а нао­бо­рот, вы­зы­вал оп­ре­делённую сим­па­тию. Бо­лее то­го, мож­но бы­ло иног­да ус­лы­шать, как ка­кая-ни­будь де­вуш­ка, втай­не гор­дясь, но ста­раясь ка­зать­ся рав­но­душ­ной, как бы вскользь сооб­ща­ла под­ру­гам, что по­лу­чи­ла цве­ток от Ка­ра­ба­лы.

Ма­ло кто в го­ро­де знал, как жесто­ко обош­лась с ним судь­ба. Ро­дил­ся Ка­ра­ба­ла в бо­га­той семье, ко­то­рая пос­ле ре­во­лю­ции по­те­ря­ла всё своё бо­гатст­во. По­том он от­си­дел два с по­ло­ви­ной го­да «за пуб­лич­ное ос­корб­ле­ние власти». Пос­ле вы­хо­да из тюрь­мы у не­го не ока­за­лось ни же­ны, вы­шед­шей за­муж за дру­го­го, ни до­ма, ни сы­на, с ко­то­рым ему зап­ре­ти­ли ви­деть­ся. А пос­ле то­го как он умер на ули­це - просто замёрз, не оста­лось и мо­ги­лы: ник­то не знал, где он был по­хо­ро­нен.

 И оста­лись от не­го толь­ко доб­рая на­род­ная па­мять и ста­туя, уста­нов­лен­ная мно­го позд­нее в цент­ре го­ро­да, где он стоит в своей ста­рой, из­но­шен­ной одеж­де с кор­зи­ной цве­тов в ру­ках - на месте, ку­да при­хо­дил каж­дый день про­да­вать цве­ты. Вспо­ми­ная эту тра­ги­чес­кую исто­рию, он в оче­ред­ной раз ут­вер­дил­ся в пра­во­те своей мыс­ли, что нель­зя ли­шать лю­дей, по­те­ряв­ших всё в жиз­ни, ещё и пра­ва на ува­же­ние к се­бе толь­ко из-за их неп­ри­гляд­ной внеш­ности.

 Ми­ли­цио­не­ра Анд­ре весь го­род ува­жал за его спра­вед­ли­вость, не­под­куп­ность и стро­гость, гра­ни­ча­щую с су­ро­востью. Его вме­ша­тельст­во ос­во­бож­да­ло от необ­хо­ди­мости су­да и следст­вия, сло­во его восп­ри­ни­ма­лось как за­кон и ни­ког­да не ос­па­ри­ва­лось. Не­воз­мож­но по­ве­рить, но ему слу­ча­лось наз­на­чать на­ка­за­ние да­же за жесто­кое об­ра­ще­ние с ос­лом, ес­ли, по­го­няя его, хо­зяин бил жи­вот­ное слиш­ком силь­но. Уже од­но­го та­ко­го слу­чая доста­точ­но, что­бы оце­нить эво­лю­цию по­ня­тия нравст­вен­ности в об­щест­ве за та­кой до смеш­но­го ко­рот­кий срок.

 Ну, а чплах Арам за­пом­нил­ся толь­ко тем, что круг­лый год, в дождь и в снег, хо­дил по ули­цам го­ро­да го­лым по пояс, прив­ле­кая вни­ма­ние к се­бе осо­бен­но зи­мой, ког­да снег осе­дал на его пле­чах, гру­ди и спи­не, пок­ры­тых густым во­ло­ся­ным пок­ро­вом, и он по­не­во­ле на­по­ми­нал слу­чай­но сох­ра­нив­ше­го­ся неан­дер­таль­ца.

Был ещё Маль­чик, про­даю­щий во­ду. Не ка­кой-то оп­ре­делённый маль­чик - их бы­ло мно­го, - а их со­би­ра­тель­ный об­раз. Он, мо­жет быть, и за­был бы о них, ес­ли бы не ста­туя, уста­нов­лен­ная в од­ном из цент­раль­ных пар­ков го­ро­да. Ста­туя бы­ла не­боль­шая, в на­ту­раль­ную ве­ли­чи­ну, и изоб­ра­жа­ла ху­день­ко­го маль­чиш­ку, бо­со­но­го­го, с те­лом, ед­ва прик­ры­тым одеж­дой, и с обя­за­тель­ным кув­ши­ном под мыш­кой. Он счи­тал, что ста­туя ге­ниаль­на, и, по­бы­вав за свою жизнь во мно­гих местах, в том чис­ле и за гра­ни­цей, не нашёл дру­гой скульп­ту­ры, ко­то­рая по вы­ра­зи­тель­ности мог­ла бы срав­нить­ся с ней.

Взять то­го же «Пи­саю­ще­го маль­чи­ка» в Брюс­се­ле. Он дол­го стоял пе­ред ним, и грех бы­ло бы ска­зать, что тот ему не нра­вит­ся. Но он зак­ры­вал гла­за, представ­ляя на этом месте свое­го ере­ванс­ко­го «Маль­чи­ка», и, ста­раясь не те­рять объек­тив­ности, приз­на­вал, что ком­по­зи­ция выг­ля­де­ла бы нам­но­го кра­си­вее с этим. Но ник­то не знал его «Маль­чи­ка», и, по его убеж­де­нию, толь­ко лишь по­то­му, что тот не был ев­ро­пей­цем. В этом зак­лю­ча­лась ве­ли­чай­шая несп­ра­вед­ли­вость, ка­саю­щая­ся всех неев­ро­пейс­ких на­ро­дов, ибо уро­вень куль­тур­но­го об­ра­зо­ва­ния че­ло­ве­ка оп­ре­де­лял­ся зна­нием толь­ко ев­ро­пейс­кой куль­ту­ры, ко­то­рую изу­ча­ли часто да­же за счёт собст­вен­ной, и об этом он знал не по­нас­лыш­ке.

Он не мог расстать­ся в вооб­ра­же­нии со своей скульп­ту­рой, ко­то­рая ожи­ва­ла пе­ред его гла­за­ми, прев­ра­щаясь во всег­да весёло­го, улы­баю­ще­го­ся маль­чи­ка, гро­мог­лас­но пред­ла­гав­ше­го во­ду вез­де, где бы­ло мно­го на­ро­да, под один и тот же при­ми­тив­ный на­пев, неиз­вест­но кем со­чинённый. Ста­кан, естест­вен­но, был один, но маль­чи­ки, соб­лю­дая пра­ви­ла ги­гие­ны, обя­за­тель­но по­лос­ка­ли его, не жа­лея во­ды, пе­ред каж­дым но­вым по­ку­па­те­лем. Во­да стои­ла од­ну ко­пей­ку и бы­ла пря­мо как из-под кра­на - род­ни­ко­вая, очень вкус­ная, хо­лод­ная, поч­ти ле­дя­ная, так что от же­лаю­щих, осо­бен­но в лет­нюю жа­ру, от­боя не бы­ло.

 

***

Вос­по­ми­на­ние о жа­ре по­тя­ну­ло за со­бой дру­гие. Жа­ра в го­ро­де бы­ла нестер­пи­мая, она насту­па­ла ра­но и дли­лась дол­го, зах­ва­ты­вая и часть осе­ни, и спа­се­ния от неё не бы­ло ни для ко­го. Кро­ме маль­чи­шек, для ко­то­рых без­вы­ход­ных си­туа­ций просто не бы­вает.

По го­ро­ду про­те­ка­ла не­боль­шая ре­чуш­ка Ге­тар, ко­то­рая с на­ча­лом вес­ны прев­ра­ща­лась в пол­но­вод­ную, гро­хо­чу­щую гор­ную ре­ку, во­ро­чаю­щую ог­ром­ные ва­лу­ны и сме­таю­щую всё на своём пу­ти, каж­дый год вы­зы­вая зна­чи­тель­ные раз­ру­ше­ния в го­ро­де. В осталь­ное вре­мя она сно­ва возв­ра­ща­лась в своё рус­ло, да­же от­далённо не на­по­ми­ная о скры­той в ней си­ле. Он всег­да ду­мал, что та­ко­вы в го­рах не толь­ко ре­ки, но не­ред­ко и лю­ди, а мо­жет быть, и вся при­ро­да вооб­ще.

Из­вест­но, что маль­чиш­ки не тот на­род, что­бы в жа­ру об­ли­вать­ся по­том, ког­да сов­сем ря­дом про­те­кает пусть не­боль­шая, но чистая, прох­лад­ная ре­чуш­ка. Ар­ме­нию, вер­нее то, что от неё оста­лось, спра­вед­ли­во на­зы­вают стра­ной кам­ней. Тем бо­лее не бы­ло в них не­достат­ка в рус­ле реч­ки. И уже за­дол­го до кон­ца вес­ны на­чи­на­лось соо­ру­же­ние имп­ро­ви­зи­ро­ван­ной пло­ти­ны, ко­то­рая строи­лась по прин­ци­пу «ка­мень на ка­мень», без вся­ких свя­зую­щих ма­те­риа­лов, а что­бы во­да дер­жа­лась, строи­те­ли на­учи­лись ком­би­ни­ро­вать боль­шие кам­ни с ма­лень­ки­ми, за­ты­кая пос­лед­ни­ми ды­ры с обеих сто­рон, не за­бы­вая о пуч­ках тра­вы и дру­гих под­руч­ных ма­те­риа­лах.

 Ра­бо­та на­чи­на­лась вся­кий раз за­но­во пос­ле оче­ред­но­го ве­сен­не­го на­вод­не­ния, ко­то­рое не остав­ля­ло кам­ня на кам­не. Она произ­во­ди­лась сти­хий­но и на доб­ро­воль­ной ос­но­ве, да­же боль­ше то­го - с эн­ту­зиаз­мом, ког­да да­же ма­лы­ши ста­ра­лись най­ти нуж­ный ка­ме­шек, что­бы затк­нуть са­мое ма­лень­кое от­верстие. В об­ра­зо­вав­шей­ся зап­ру­де с ран­не­го ут­ра до позд­не­го ве­че­ра плес­ка­лись маль­чиш­ки всех воз­растов со всей ок­ру­ги, и они же си­де­ли или ле­жа­ли вок­руг неё на ва­лу­нах, за­го­рая до та­кой чер­но­ты, что мог­ли с ус­пе­хом со­пер­ни­чать с нег­ри­тя­та­ми. Но они бы­ли здесь не од­ни. Это место они де­ли­ли с ля­гуш­ка­ми, ко­то­рые разв­ле­ка­ли по ве­че­рам позд­них ку­паль­щи­ков свои­ми кон­цер­та­ми.

Он предста­вил се­бе не­доу­ме­ние на ли­цах лю­дей сле­дую­ще­го по­ко­ле­ния, ес­ли бы он за­пи­сал, а они про­чи­та­ли эти его вос­по­ми­на­ния, по­то­му что в их вре­мя всё до неуз­на­вае­мости из­ме­ни­лось. Во­да уже постоян­но от­рав­ля­лась пост­роен­ным в вер­ховьях предп­рия­тием, ко­то­рое сбра­сы­ва­ло ток­сич­ные от­хо­ды пря­мо в реч­ку, из­ба­вив го­ро­жан от ля­гу­шачьих кон­цер­тов, а са­ми го­ро­жа­не, в свою оче­редь, наш­ли удоб­ный спо­соб из­бав­лять­ся от своих от­хо­дов, в том чис­ле пи­ще­вых, бро­сая их ту­да же, в ре­зуль­та­те че­го му­зы­каль­ных ля­гу­шек сме­ни­ли пло­до­ви­тые кры­сы, за­по­ло­нив­шие рус­ло.

 Ну, а ес­ли бы эти вос­по­ми­на­ния проч­ли лю­ди еще бо­лее позд­не­го по­ко­ле­ния, они не зна­ли бы, что и ду­мать, по­то­му что к это­му вре­ме­ни реч­ка бук­валь­но ис­чез­ла с ли­ца зем­ли и ста­ра­ния­ми го­родс­ких властей тек­ла уже по спе­циаль­но уло­жен­ным под землёй тру­бам, так что этим бед­ня­гам вспо­ми­нать уже бы­ло бы не­че­го.

Став нем­но­го постар­ше, он примк­нул к стай­ке маль­чи­шек, близ­ких по воз­расту, ко­то­рые ез­ди­ли уже не ку­пать­ся, а пла­вать на край го­ро­да, на ис­кусст­вен­ное озе­ро Ком­со­мольс­кое, ко­то­рое бы­ло из­вест­но в на­ро­де под наз­ва­нием Тох­мах. Оно бы­ло боль­шое, глу­бо­кое, без мел­ко­водья и не пре­дус­мот­ре­но для ку­па­ния. Там вре­мя от вре­ме­ни вы­лав­ли­ва­ли утоп­лен­ни­ков, и оно счи­та­лось очень опас­ным. Но не для маль­чи­шек, оп­ти­мистич­ней ко­то­рых нель­зя, по­жа­луй, най­ти ни­ко­го во всём ми­ре.

Ез­ди­ли ту­да на трам­вае до ко­неч­ной оста­нов­ки. Ез­ди­ли боль­шой груп­пой, что­бы су­меть про­ти­востоять мест­ным маль­чиш­кам, ко­то­рые бро­ди­ли по бе­ре­гам и во­ро­ва­ли всё, что пло­хо ле­жа­ло, а то мог­ли и просто от­нять си­лой. Поэ­то­му вся их одеж­да состоя­ла из од­них тру­си­ков или свое­го ро­да ку­паль­но­го костю­ма - маеч­ки, от­тя­ну­той вниз до пре­де­ла и скреплённой пос­ре­ди­не обык­но­вен­ной бу­лав­кой. Во­да бы­ла зе­ле­но­ва­тая, тух­лая, но, на что ука­зы­ва­ло при­сутст­вие ля­гу­шек, не опас­ная для здо­ровья - во вся­ком слу­чае, здо­ровья де­тей то­го по­ко­ле­ния. Дер­жать­ся на во­де он при­вык ещё на реч­ке, а здесь нау­чил­ся хо­ро­шо пла­вать, по край­ней ме­ре, пла­вал не ху­же тех, кто про­во­дил ле­то на мо­ре.

На озе­ро хо­ди­ли каж­дый день и ско­ро пе­рез­на­ко­ми­лись с мест­ны­ми, что га­ран­ти­ро­ва­ло мир­ное со­су­щест­во­ва­ние. Но жизнь ре­бят не ог­ра­ни­чи­ва­лась од­ни­ми вод­ны­ми про­це­ду­ра­ми. Часто слу­ча­лось, что с ут­ра по­рань­ше, с пер­вы­ми приз­на­ка­ми насту­паю­ще­го расс­ве­та, они пус­ка­лись в на­бе­ги.

 По ту сто­ро­ну реч­ки под­ни­ма­лась не­боль­шая воз­вы­шен­ность, ко­то­рая, нес­мот­ря на бли­зость к цент­ру го­ро­да, бы­ла как бы от­го­ро­же­на от не­го и сох­ра­ни­лась в пер­во­на­чаль­ном ви­де: с гли­но­бит­ны­ми до­ма­ми, но са­мое глав­ное - с ого­ро­да­ми и са­да­ми. На­бе­ги на­чи­на­лись, как толь­ко насту­пал се­зон сбо­ра уро­жая, и па­ца­ны бы­ли пер­вы­ми, кто сры­вал часто ещё не сов­сем соз­рев­шие пло­ды. Это бы­ла са­мая настоя­щая аван­тю­ра, опас­ная и тре­бую­щая не толь­ко сме­лости, но так­же сме­кал­ки и хо­ро­шей ор­га­ни­за­ции.

На де­ло шли груп­пой, где каж­дый знал свой манёвр. Кто-то наи­бо­лее лов­кий за­ле­зал на де­ре­во, дру­гой стоял вни­зу на под­стра­хов­ке и пог­ла­жи­вал сто­ро­же­вую со­ба­ку, с ко­то­рой дру­жи­ли все, тре­тий стоял у ог­ра­ды, что­бы по­мочь то­ва­ри­щам быст­ро её пе­ре­мах­нуть. В кон­це опе­ра­ции до­бы­ча чест­но де­ли­лась меж­ду все­ми участ­ни­ка­ми, так что без ви­та­ми­нов ник­то не оста­вал­ся. Ес­ли по-чест­но­му, он боял­ся, но упор­но участ­во­вал ещё и в це­лях вос­пи­та­ния ха­рак­те­ра, а опусто­шать чу­жие са­ды ник­то из ре­бят во­ровст­вом не счи­тал. И стран­ное де­ло, во­ро­ван­ные фрук­ты ка­за­лись ему нам­но­го вкус­нее, чем те, что мать при­но­си­ла с рын­ка. Так он при­шел (не тео­ре­ти­чес­ки, а на собст­вен­ной прак­ти­ке) к поз­на­нию то­го, что зап­рет­ный плод сла­док.

Бы­ло у маль­чи­шек и дру­гое за­ня­тие, не доб­ро­воль­ное и не столь ро­ман­ти­чес­кое. В пос­ле­воен­ной стра­не ещё дол­го дейст­во­ва­ла кар­точ­ная систе­ма, и при­хо­ди­лось выстаи­вать длин­ню­щие оче­ре­ди, что­бы ото­ва­рить свои та­ло­ны и приоб­рести по­ло­жен­ные грам­мы хле­ба. Он не мог за­быть, как мать на­ре­за­ла бу­хан­ку и да­ва­ла каж­до­му по ку­соч­ку на завт­рак, в обед и к ужи­ну и как они рев­ни­во сле­ди­ли, что­бы ку­соч­ки бы­ли оди­на­ко­вы­ми.

 Оче­редь на­чи­на­ла выст­раи­вать­ся уже с ве­че­ра, сра­зу пос­ле зак­ры­тия ма­га­зи­на, и стоя­ла всю ночь до ут­ра, к сле­дую­ще­му его отк­ры­тию. Оче­редь бы­ла жи­вая, нель­зя бы­ло вы­хо­дить из неё да­же не­на­дол­го из стра­ха по­те­рять своё место. В этом пла­не мно­го­дет­ным семьям вез­ло: де­ти стоя­ли в оче­ре­ди пос­мен­но, как бы пе­ре­да­вая эста­фе­ту, что бы­ло раз­ре­ше­но не­пи­са­ны­ми пра­ви­ла­ми. Дру­гое не­пи­са­ное пра­ви­ло не до­пус­ка­ло при­сутст­вия в оче­ре­ди де­во­чек в ноч­ное вре­мя, так что маль­чи­ки не всег­да соз­да­ва­ли проб­ле­мы, но в чем-то ока­зы­ва­лись по­лез­ны­ми для своих се­мей.

К это­му же вре­ме­ни от­но­сит­ся воз­ник­но­ве­ние по­ня­тия «ку­соч­ник». Хлеб тог­да про­да­вал­ся на раз­вес, и по­нят­но, что про­дав­щи­ца не всег­да мог­ла от­ме­рить в точ­ности по­ло­жен­ный по кар­точ­ке вес, поэ­то­му при­бав­ля­ла до­ве­сок сверх ос­нов­но­го кус­ка. А что­бы до­нести весь хлеб до до­ма, на­до бы­ло креп­ко при­дер­жи­вать этот ку­со­чек: ря­дом всег­да де­жу­ри­ли ку­соч­ни­ки, ко­то­рые толь­ко и ду­ма­ли, как стя­нуть его.

Мо­жет быть, ему мно­го­го не хва­та­ло, но при всём при том он не мог по­жа­ло­вать­ся на пло­хое детст­во. Нао­бо­рот, оно бы­ло на­сы­ще­но ин­те­рес­ны­ми людь­ми и раз­ны­ми прик­лю­че­ния­ми. И ещё неиз­вест­но, ка­ким бы оно бы­ло, ес­ли бы от­ца не по­са­ди­ли, - по­ду­мал он. Од­но мож­но ска­зать точ­но: оно бы­ло бы бо­лее обес­пе­чен­ным, но вер­но и дру­гое: оно ни­ког­да не мог­ло бы быть та­ким ин­те­рес­ным.

Ещё он счи­тал, что ему по­вез­ло с сов­ре­мен­ни­ка­ми, пос­коль­ку сов­сем ря­дом, на той же ули­це, жи­ли сра­зу два клас­си­ка ар­мянс­кой ли­те­ра­ту­ры - Поэт и Про­заик, ко­то­рых мож­но бы­ло ви­деть каж­дый ве­чер про­гу­ли­ваю­щи­ми­ся по цент­раль­ной ули­це го­ро­да. Ни­ког­да не вместе - каж­дый сам по се­бе, ви­ди­мо, что­бы под­черк­нуть раз­ни­цу меж­ду поэ­зией и про­зой. Но ему за­пом­ни­лось то глу­бо­кое поч­те­ние, с ко­то­рым к ним от­но­си­лись ок­ру­жаю­щие. Сам же он до клас­си­ки ещё не до­рос и чи­тал прик­лю­чен­чес­кую, в ос­нов­ном за­ру­беж­ную ли­те­ра­ту­ру, так что оце­нить их по достоинст­ву в то вре­мя не мог.

Вспо­ми­ная свои детс­кие го­ды, он за­ме­тил, что уже тог­да в нём на­чал прояв­лять­ся ин­те­рес к лю­дям нестан­дарт­ным, вы­де­ляю­щим­ся из ок­ру­жаю­щей их мас­сы, пусть это бы­ли, в об­щем по­ни­ма­нии, са­мые простые лю­ди, а его ин­те­рес - прояв­ле­ние просто­го лю­бо­пытст­ва. Но в од­ном он был уве­рен: бесс­пор­но, все эти пер­со­на­жи и со­бы­тия так или ина­че, пря­мо или кос­вен­но, участ­во­ва­ли в ста­нов­ле­нии его лич­ности.

 

***

Его мыс­ли вер­ну­лись к Го­ре, и он сно­ва прик­рыл гла­за, так он луч­ше её ви­дел. Го­ра бы­ла боль­шая, и её вер­ши­на, ко­то­рая бы­ла са­мой вы­со­кой на не­ког­да об­шир­ной зем­ле ар­мянс­кой, пер­вая здо­ро­ва­лась и пос­лед­няя про­ща­лась с солн­цем. Стран­но, но он про­жил свою жизнь и толь­ко срав­ни­тель­но не­дав­но за­ду­мал­ся, по­че­му пат­риарх Ной выб­рал имен­но её как при­чал для свое­го ков­че­га, а не ка­кую-то дру­гую вер­ши­ну. Ведь на зем­ном ша­ре мно­го гор вы­ше этой, нап­ри­мер, тот же Эве­рест. От­вет по­ка­зал­ся ему са­мым простым, как бы­вает всег­да, ког­да за­да­ча, ка­зав­шая­ся слож­ной, уже ре­ше­на.

Он ниг­де ни­че­го не чи­тал по это­му по­во­ду, но пос­ле не­дол­гих раз­мыш­ле­ний пришёл к собст­вен­но­му зак­лю­че­нию, в ко­то­ром был бо­лее чем уве­рен. В те до­по­топ­ные вре­ме­на лю­ди не уме­ли ещё соот­но­сить вы­со­ту мест­ности с уров­нем мо­ря и произ­во­ди­ли все из­ме­ре­ния от­но­си­тель­но то­го места, где на­хо­ди­лись. Нес­лож­ный поиск ин­фор­ма­ции до­ка­зал пра­во­ту его пред­по­ло­же­ния - Ара­рат ока­зал­ся са­мой вы­со­кой го­рой в ми­ре, ес­ли счи­тать от под­но­жия до вер­ши­ны. Вы­со­та его при та­ком из­ме­ре­нии состав­ля­ла 4365 мет­ров, в то вре­мя как у Эве­реста она бы­ла рав­на все­го лишь 3550 мет­рам. Ско­рее все­го та­кая мысль бы­ла уже ког­да-то и где-то выс­ка­за­на, толь­ко он ни­че­го об этом не знал.

И ещё он по­ду­мал о том, что это, на­вер­ное, единст­вен­ный слу­чай в ми­ре, ког­да стра­на изб­ра­ла своим сим­во­лом то, что ей не при­над­ле­жа­ло. Дейст­ви­тель­но, Го­ра с не­ко­то­рых пор ока­за­лась по ту сто­ро­ну гра­ни­цы, на де­ле же в серд­цах лю­дей она бы­ла неот­де­ли­ма от этой стра­ны, и наз­ва­ние Ара­рат неиз­мен­но свя­зы­ва­лось с Ар­ме­нией во всём ми­ре. А про­тест Тур­ции по это­му по­во­ду Чи­че­рин, в то вре­мя ми­нистр иност­ран­ных дел Со­ветс­ко­го Сою­за, па­ри­ро­вал тем, что ведь и Тур­ция изоб­ра­зи­ла на своём го­су­дарст­вен­ном фла­ге лу­ну, ко­то­рая ей то­же не при­над­ле­жит.

Так уж выш­ло, ко­неч­но, не по его во­ле, что лю­бовь его к Го­ре по­лу­чи­лась пла­то­ни­чес­кой, что ни­как не соот­ветст­во­ва­ло ни тем­пе­ра­мен­ту, ни скла­ду его ха­рак­те­ра, пос­коль­ку, за иск­лю­че­нием это­го конк­рет­но­го слу­чая, он не ве­рил в су­щест­во­ва­ние та­кой люб­ви вооб­ще. Сог­ла­шаясь со все­ми поэ­ти­чес­ки­ми об­ра­за­ми, при­да­вае­мы­ми люб­ви, сам он по­ла­гал её в пер­вую оче­редь зем­ным чувст­вом, ко­то­рое восп­ри­ни­мает­ся все­ми пятью ор­га­на­ми чувств, а в его конк­рет­ном слу­чае - и ещё од­ним, ко­то­рое, по его глу­бо­ко­му убеж­де­нию, долж­но бы­ло быть вы­де­ле­но как шестое чувст­во. Но что ка­сает­ся Го­ры, он мог её толь­ко ви­деть и му­чил­ся, часто ду­мая, что, мо­жет быть, луч­ше бы­ло бы не ви­деть её сов­сем.

 

***

Шёл вто­рой год боль­шой вой­ны, Ве­ли­кой Оте­чест­вен­ной, про­тив фа­шистс­кой Гер­ма­нии. Вся стра­на пе­ре­жи­ва­ла это ог­ром­ное бедст­вие, но он ни­че­го об этом по­ка не знал. От­ца в ар­мию не приз­ва­ли, и да­же ес­ли он стал появ­лять­ся до­ма ре­же, в семье всё бы­ло по-преж­не­му, по край­ней ме­ре в его восп­рия­тии счаст­ли­во­го маль­чу­га­на не­пол­ных шести лет от ро­ду. Лю­ди вок­руг уже го­ло­да­ли, стра­на пе­реш­ла на кар­точ­ную систе­му, но их семья про­дол­жа­ла снаб­жать­ся как все осталь­ные семьи выс­ших пар­тий­ных ру­ко­во­ди­те­лей рес­пуб­ли­ки, и их дом оста­вал­ся пол­ной ча­шей, ни в чём не ис­пы­ты­вая не­достат­ка.

 Дру­гим нео­це­ни­мым преи­му­щест­вом, ко­то­рым они поль­зо­ва­лись, бы­ло то, что жи­ли они в зда­нии, пост­роен­ном для предста­ви­те­лей выс­ше­го сос­ло­вия, где семьи бы­ли рас­се­ле­ны от­дель­но, без со­се­дей в той же квар­ти­ре, что в те вре­ме­на бы­ло боль­шой ред­костью. Он пом­нил, что на их лест­нич­ной клет­ке жи­ли семьи зна­ме­ни­тостей - чем­пио­на ми­ра по тяжёлой ат­ле­ти­ке, опер­но­го пев­ца, ру­ко­во­ди­те­ля Го­су­дарст­вен­но­го ан­самб­ля пес­ни и пляс­ки, на­род­но­го ар­тиста стра­ны, зас­лу­жен­но­го док­то­ра, из­вест­ней­ше­го жур­на­листа и, на­ко­нец, од­но­го из выс­ших пар­тий­ных ру­ко­во­ди­те­лей - его от­ца.

В те вре­ме­на строи­лись в ос­нов­ном мно­го­ком­нат­ные квар­ти­ры, в ко­то­рые за­се­ля­лись сра­зу нес­коль­ко се­мей, ча­ще все­го по ко­ли­чест­ву ком­нат в квар­ти­ре. Го­во­ри­ли, что де­ла­лось это не слу­чай­но, а что­бы лег­че бы­ло шпио­нить за людь­ми и до­но­сить при вся­ко­го ро­да слу­чаях ан­ти­со­ветс­ких выс­ка­зы­ва­ний, дейст­вий и, труд­но по­ве­рить, да­же неосто­рож­ных ку­хон­ных спле­тен, в ре­зуль­та­те че­го не од­на семья заг­ре­ме­ла в Си­бирь.

 До­но­сы, как пра­ви­ло ано­ним­ные, зна­чи­тель­но участи­лись, ког­да выс­во­бож­дав­шую­ся пло­щадь ста­ли пе­ре­да­вать остав­шим­ся в квар­ти­ре со­се­дям, ко­то­рые, как нет­руд­но бы­ло пред­по­ло­жить, ча­ще все­го и ока­зы­ва­лись до­нос­чи­ка­ми. Мож­но толь­ко до­га­ды­вать­ся, как жи­ли тог­да лю­ди и в ка­ких от­но­ше­ниях бы­ли меж­ду со­бой. Вок­руг ца­ри­ла ат­мос­фе­ра по­доз­ри­тель­ности, все боя­лись ска­зать лиш­нее сло­во да­же в раз­го­во­ре с родст­вен­ни­ка­ми, по­то­му что всё прос­лу­ши­ва­лось че­рез тон­кие пе­ре­го­род­ки. На­вер­ное, имен­но в это вре­мя поя­ви­лось вы­ра­же­ние, что и у стен есть уши.

Для не­го вой­на на­ча­лась нео­жи­дан­но, в тот день, ког­да в квар­ти­ру бук­валь­но вор­ва­лись нес­коль­ко муж­чин, прош­ли в дом в гряз­ных са­по­гах, не спра­ши­вая раз­ре­ше­ния, и, да­же не поз­до­ро­вав­шись, на­ча­ли пе­ре­во­ра­чи­вать всё вверх дном. От­ку­да бы­ло ему знать, что это обыск. Он в пер­вый раз ви­дел этих лю­дей и не по­ни­мал, по­че­му они так гру­бо раз­го­ва­ри­вают с его ма­терью.

Они не бы­ли по­хо­жи на прия­те­лей его от­ца, часто бы­ваю­щих у них, раз­ве что са­по­га­ми со скри­пом и шта­на­ми воен­но­го об­раз­ца ти­па га­ли­фе, ко­то­рые, ес­ли смот­реть, силь­но при­щу­рив гла­за, на­по­ми­на­ли раск­лешённые юб­ки. Он был в пол­ной расте­рян­ности, не по­ни­мал, по­че­му не при­хо­дит отец, что­бы за­щи­тить их и по­ло­жить ко­нец это­му раз­бою, хо­тел спро­сить у ма­те­ри, но, взгля­нув в её ли­цо, вдруг по­нял, что прои­зош­ло что-то ужас­ное.

Это был обыск, тща­тель­ный, до­тош­ный до та­кой сте­пе­ни, что без жа­лости вспа­ры­ва­лись одея­ла, мат­ра­цы и да­же по­душ­ки, от­ры­ва­лись пар­ке­ти­ны и плин­ту­сы. Обыск на­чал­ся ут­ром ра­но и про­дол­жал­ся до позд­не­го ве­че­ра, но ни­че­го най­де­но не бы­ло. Вид­но бы­ло край­нее разд­ра­же­ние на ли­це и в го­ло­се стар­ше­го, вре­мя от вре­ме­ни зво­нив­ше­го ку­да-то и док­ла­ды­вав­ше­го о хо­де опе­ра­ции. На­ко­нец, ког­да всё внут­ри бы­ло разг­ром­ле­но, наста­ла оче­редь бал­ко­на.

Это был боль­шой хо­зяйст­вен­ный бал­кон, вы­хо­див­ший во двор, ку­да вы­но­си­лось обыч­но всё лиш­нее, что­бы не заг­ро­мож­дать квар­ти­ру. Под­ва­лов тог­да не су­щест­во­ва­ло, то есть в зда­ниях они бы­ли, но то­же бы­ли за­се­ле­ны семья­ми лю­дей, ко­неч­но, ме­нее зна­чи­тель­ных. В их до­ме всё бы­ло как у со­се­дей, толь­ко од­на сто­ро­на бал­ко­на за­ло­же­на в три ря­да до са­мо­го по­тол­ка дро­ва­ми, ко­то­ры­ми пре­дус­мот­ри­тель­ный отец за­пас­ся на слу­чай, ес­ли цент­раль­ное отоп­ле­ние вдруг вый­дет из строя.

По­ка мать и сёстры пы­та­лись на­вести по­ря­док в разг­ром­лен­ных ком­на­тах, он вы­шел на бал­кон и с ин­те­ре­сом наб­лю­дал, как двое из муж­чин, стоя на стульях, сни­ма­ли дро­ва свер­ху и швы­ря­ли их на пол. Он удив­лял­ся то­му, как растет ку­ча на по­лу и как не­за­мет­но бы­ло, что дров так мно­го, ког­да они бы­ли уло­же­ны в по­лен­ни­цу. Он очень устал за день, был го­ло­ден, хо­тел спать, но оста­вал­ся на своём посту на бал­ко­не из врождённо­го лю­бо­пытст­ва, сам не зная, что та­ко­го ин­те­рес­но­го ждет там уви­деть. И тер­пе­ние его бы­ло воз­наг­раж­де­но.

Муж­чи­ны, ко­то­рые вна­ча­ле сни­ма­ли дро­ва по од­но­му, ви­ди­мо, устав от своей бестол­ко­вой и без­ре­зуль­тат­ной ра­бо­ты, ста­ли сбра­сы­вать их то­роп­ли­во и не гля­дя, так что да­же не за­ме­ти­ли, как в ка­кой-то мо­мент вместе с дро­ва­ми на пол упал не­боль­шой мя­чик. Че­рез се­кун­ду мя­чик ока­зал­ся в его ру­ках, а ещё чуть поз­же он уже пи­нал его но­га­ми, вооб­ра­жая, что иг­рает в фут­бол. Мяч был тря­пич­ный, но сшит так ак­ку­рат­но, что по­хо­дил на настоя­щий. Имен­но та­ки­ми иг­ра­ли во всех дво­рах, так что он был очень до­во­лен, представ­ляя, как вый­дет во двор со своим собст­вен­ным мя­чом под мыш­кой.

По­том он уви­дел, как мать вы­бе­жа­ла на бал­кон, прив­лечённая его востор­жен­ны­ми кри­ка­ми: она поб­лед­не­ла и чуть не упа­ла в об­мо­рок, ви­дя, что он поста­вил од­но­го из муж­чин в вооб­ра­жае­мые во­ро­та и бил в них мя­чом, соп­ро­вож­дая воп­ля­ми каж­дый за­би­тый гол.

 Ког­да нез­ва­ные гости уш­ли, не най­дя ни­че­го из то­го, что ис­ка­ли, мать без сил опусти­лась на ди­ван, по­доз­ва­ла его к се­бе, креп­ко об­ня­ла и, не вы­пус­кая из рук, так дол­го пла­ка­ла, что на­мо­чи­ла его сле­за­ми. Он не мог ни­че­го по­нять. Осо­бен­но стран­ны­ми ка­за­лись ему сло­ва, ко­то­рые она, всхли­пы­вая, всё пов­то­ря­ла, на­зы­вая его своим счастьем и спа­си­те­лем семьи.

 На­ко­нец он за­кон­чил­ся, этот са­мый стран­ный и не­по­нят­ный день в его не­дол­гой ещё жиз­ни, и он пошёл в постель, креп­ко при­жи­мая к се­бе свою дра­го­цен­ную на­ход­ку. Наут­ро, од­на­ко, стран­ности это­го дня не за­кон­чи­лись. Мяч ночью ис­чез, как ис­па­рил­ся, и ник­то боль­ше так его и не ви­дел.

Он был уже доста­точ­но взрос­лым, ког­да мать отк­ры­ла ему тай­ну его ис­чез­но­ве­ния. Он уже знал, что от­ца в тот день аресто­ва­ли, но толь­ко тог­да уз­нал, что мяч был не простой, а чуть ли не зо­ло­той, по­то­му что ро­ди­те­ли в своё вре­мя спря­та­ли в не­го всё своё зо­ло­то, дра­го­цен­ности и на­лич­ные день­ги. Имен­но этот мяч поз­во­лил им вы­жить на пер­вых по­рах, по­ка мать не ос­вои­лась с но­вым по­ло­же­нием и не на­ча­ла ра­бо­тать. Но да­же по про­шест­вии столь­ких лет она не мог­ла без сод­ро­га­ния вспо­ми­нать, как у неё за­ми­ра­ло серд­це каж­дый раз, ког­да он изо всех сил бил по мя­чу, ко­то­рый мог ра­зор­вать­ся или просто ра­зой­тись по швам.

 

***

Всю жизнь он ни­как не мог оп­ре­де­лить­ся со своей па­мятью. То ему ка­за­лось, что с нею у не­го сов­сем пло­хо и он не мо­жет ни­че­го за­пом­нить, а то, нао­бо­рот, удив­лял­ся, как мо­жет вспо­ми­нать не­ко­то­рые ве­щи, ка­за­лось бы, сов­сем не­важ­ные, иног­да очень далёкие - с та­ки­ми мель­чай­ши­ми под­роб­ностя­ми.

Он не ду­мал, что до­ро­га в шко­лу ока­жет­ся та­кой длин­ной. Бы­ло пер­вое сен­тяб­ря - день, ожи­дае­мый им с та­ким не­тер­пе­нием. Он вспом­нил се­бя, счаст­ли­во­го, важ­но вы­ша­ги­ваю­ще­го ря­дом с ма­терью, ко­то­рая од­ной ру­кой дер­жа­ла его за ру­ку, а в дру­гой нес­ла его сум­ку, и со сто­ро­ны ка­за­лось, что она не ме­нее счаст­ли­ва.

Он пом­нил каж­дую ули­цу, на ко­то­рую они сво­ра­чи­ва­ли, каж­дый дом, ми­мо ко­то­ро­го про­хо­ди­ли, и да­же мог вспом­нить наз­ва­ние филь­ма на афи­ше ки­но­теат­ра, рас­по­ло­жен­но­го не­по­далёку от шко­лы, по­то­му что уже умел чи­тать. На но­гах у не­го бы­ли блестя­щие но­вые бо­тин­ки, а одет он был в очень мод­ную, кра­си­вую мат­рос­ку, ко­то­рую мож­но бы­ло, по­жа­луй, уви­деть ещё толь­ко в не­ко­то­рых ху­до­жест­вен­ных филь­мах о счаст­ли­вом детст­ве. Это бы­ли остат­ки бы­лой рос­ко­ши - еще от от­ца, и это бы­ло в пос­лед­ний раз, ког­да он ви­дел се­бя та­ким щёго­лем.

- По­че­му мы идём так да­ле­ко? Я знаю две шко­лы сов­сем близ­ко от нас и мо­гу те­бе по­ка­зать.

- Не на­до ни­че­го мне по­ка­зы­вать. Эти две шко­лы ар­мянс­кие, а я ве­ду те­бя в русс­кую шко­лу.

- Но по­че­му в русс­кую, - не по­нял он, - раз­ве мы русс­кие?

- Не бес­по­кой­ся, в этой шко­ле русс­ких очень ма­ло, и ты бу­дешь учить­ся вместе с ар­мянс­ки­ми, как ты, деть­ми. Труд­но те­бе сей­час всё объяс­нить, но поймёшь, ког­да вы­растешь, как хо­ро­шо мы посту­паем.

Он за­ду­мал­ся, бе­зус­пеш­но пы­таясь по­нять это рань­ше, чем ста­нет взрос­лым, но воп­ро­сов боль­ше не за­да­вал.

На­ка­ну­не мать наг­ре­ла вед­ро во­ды и хо­ро­шень­ко ис­ку­па­ла его в ван­не. Это бы­ло ещё од­но не­ма­ло­важ­ное преи­му­щест­во их до­ма, где в каж­дой квар­ти­ре бы­ла пре­дус­мот­ре­на ван­ная ком­на­та - не­боль­шое по­ме­ще­ние с отш­ли­фо­ван­ным це­мент­ным по­лом, с тра­пом по­се­ре­ди­не и боль­шой чу­гун­ной эма­ли­ро­ван­ной ван­ной. Та­ким об­ра­зом, в от­ли­чие от осталь­но­го на­се­ле­ния, им мож­но бы­ло не хо­дить в ба­ню, а мыть­ся у се­бя до­ма, что счи­та­лось боль­шой рос­кошью. Од­на­ко при этом на­до бы­ло греть во­ду в вёдрах и по­ли­вать се­бя круж­кой, так что, мо­жет быть, имен­но поэ­то­му да­же при­ви­ле­ги­ро­ван­ная часть об­щест­ва пред­по­чи­та­ла мыть­ся в ба­не. Как бы­ло при­ня­то, у каж­до­го был свой бан­ный день раз в не­де­лю, ко­то­рый ста­но­вил­ся, та­ким об­ра­зом, до­пол­ни­тель­ным днём вы­хо­да в го­род, осо­бен­но прият­ным для до­мо­хо­зяек.

В го­ро­де бы­ло нес­коль­ко бань, но бы­ла од­на, цент­раль­ная, рас­по­ло­жен­ная не­по­далёку от них, очень боль­шая и с мно­го­чис­лен­ны­ми удобст­ва­ми, ко­то­рую зна­ли во всём го­ро­де под ко­рот­ким наз­ва­нием «Ба­ня». Она слу­жи­ла од­ним из го­родс­ких ориен­ти­ров на­ря­ду с «Опе­рой», «Цир­ком», «Ма­га­зи­ном Амо» и дру­ги­ми. Она сов­ме­ща­ла в се­бе эле­мен­ты русс­кой ба­ни - от­дель­ную пар­ную, и восточ­ной - своих зна­ме­ни­тых тёрщи­ков-«ки­са­чи», что в со­че­та­нии с дру­ги­ми ус­лу­га­ми прив­ле­ка­ло сю­да мно­го на­ро­да.

Сю­да приез­жа­ли, как на ка­кое-то осо­бое ме­роп­рия­тие, со всех кон­цов го­ро­да, часто на весь день. Зай­дя с ут­ра, здесь мож­но бы­ло оста­вать­ся до позд­не­го ве­че­ра и, при же­ла­нии, най­ти и чай, и ко­фе (он толь­ко на­чи­нал вхо­дить в мо­ду), и пи­во с воб­лой, и завт­рак, и ужин - сло­вом, всё. И, что бы­ло осо­бен­но прият­но, по­лу­чить всё это, си­дя го­лы­шом в об­щем за­ле. Со сто­ро­ны зре­ли­ще бы­ло иск­лю­чи­тель­но жи­во­пис­ное. Он не знал, как бы­ло в слу­чае с жен­щи­на­ми, но для муж­чин бы­ло впол­не естест­вен­ным наз­на­чать встре­чи в ба­не, и в этом пла­не ере­ванс­кие ба­ни мог­ли с ус­пе­хом со­пер­ни­чать с па­рижс­ки­ми ба­ра­ми и ка­фе.

…Он вдруг за­ме­тил, что бо­лее позд­ние вос­по­ми­на­ния опять уве­ли его в сто­ро­ну и заста­вил се­бя вер­нуть­ся к шко­ле.

Ког­да они приш­ли, двор был уже по­лон на­ро­да, и труд­но бы­ло предста­вить, что идёт вой­на и лю­ди жи­вут в са­мых тяжёлых ус­ло­виях: все де­ти бы­ли та­кие чистень­кие, одеж­да так празд­нич­но выг­ла­же­на, а на­чи­щен­ные бо­тин­ки так блесте­ли на солн­це. Но он не очень смот­рел по сто­ро­нам - не мог глаз от­вести от ма­те­ри.

Он всег­да лю­бил смот­реть на неё, ког­да они ку­да-ни­будь вы­хо­ди­ли или ког­да у них бы­ва­ли гости. В та­кое вре­мя она бы­ва­ла осо­бен­но кра­си­вой, и го­во­ри­ли, что са­мая простень­кая вещь на ней выг­ля­де­ла очень бо­га­то. По­том, мно­го поз­же, он за­ме­тил, что это ка­чест­во свойст­вен­но не толь­ко его ма­те­ри, но и мно­гим ар­мян­кам. А ког­да он был уже сов­сем взрос­лым, насту­пи­ло вре­мя, ког­да ог­ром­ная стра­на вдруг не­ве­роят­но быст­ро рас­сы­па­лась, как кар­точ­ный до­мик. И насту­пи­ла са­мая настоя­щая раз­ру­ха, ког­да пос­ре­ди су­ро­вой зи­мы лю­ди оста­лись без теп­ла, без элект­ри­чест­ва и да­же без во­ды, но жен­щи­ны на ули­цах бы­ли та­кие же приб­ран­ные, ак­ку­рат­ные и пол­ные достоинст­ва, что с удив­ле­нием от­ме­ча­ли мно­гие за­ру­беж­ные кор­рес­пон­ден­ты и гости сто­ли­цы, не по­ни­мая, как им это удаётся. Но это к сло­ву.

Насту­пи­ло вре­мя за­хо­дить в клас­сы, и тут под­нял­ся настоя­щий вой. Мно­гие де­ти хны­ка­ли, вце­пив­шись в по­до­лы ма­те­рей, боясь расстать­ся с ни­ми, не­ко­то­рые пла­ка­ли навз­рыд, до­хо­дя до исте­ри­ки. Ему ста­ло стыд­но за них, по­то­му что шко­ла бы­ла мужс­кая и пла­ка­ли маль­чи­ки, а он уже знал, что де­лать это­го нель­зя, пос­коль­ку из пла­чу­щих маль­чи­ков настоя­щие муж­чи­ны не по­лу­чают­ся. Он хо­тел по­де­лить­ся этой мыслью с ма­терью, но она, от­пустив его ру­ку, бро­си­лась по­мо­гать учи­тель­ни­цам.

- Это де­ти, ко­то­рые не хо­ди­ли в детс­кий сад, каж­дый год у нас с ни­ми та­кие проб­ле­мы, - объяс­ни­ла од­на из них ма­те­ри, по­ка­зы­вая на пла­чу­щих де­тей.

- Но мой сын то­же ни­ког­да не хо­дил, - воз­ра­зи­ла мать.

- Ему и не на­до бы­ло, у вас до­ма свой детс­кий сад, - всту­пи­ла в раз­го­вор дру­гая учи­тель­ни­ца, зна­ко­мая ма­те­ри.

Дейст­ви­тель­но, к это­му вре­ме­ни их у ма­те­ри бы­ло уже шесте­ро, и все мал ма­ла мень­ше.

 

***

- Ми­нас, мно­го ли ос­лов в Гре­ции?

- Нет, рань­ше бы­ло мно­го, но все пе­рее­ха­ли сю­да.

В кон­це вой­ны на­ча­лась под­го­тов­ка к ре­пат­риа­ции за­ру­беж­ных ар­мян, и уже в ию­не 1946 го­да, все­го че­рез год пос­ле по­бе­ды, Ар­ме­ния при­ня­ла пер­вую их груп­пу, а ре­пат­риа­ция про­дол­жа­лась ещё вплоть до 1948 го­да. Эн­ту­зиазм был нео­бы­чай­ный, не­ви­дан­ный - на оче­ре­ди стоя­ло бо­лее 350 ты­сяч че­ло­век из две­над­ца­ти стран. Дви­жи­мые не­бы­ва­лым подъёмом пат­рио­тиз­ма, лю­ди про­дол­жа­ли при­бы­вать, и не бы­ло сре­ди них та­ких, кто бы приез­жал в поис­ках луч­шей жиз­ни. В стра­не ца­ри­ли го­лод и ни­ще­та, и мест­ные жи­те­ли ни­как не мог­ли взять в толк, как в та­ких ус­ло­виях, ког­да своим не хва­тает, мож­но при­нять ещё столь­ко на­ро­да. И не в ка­чест­ве гостей, ко­то­рым здесь нес­мот­ря ни на что всег­да ра­ды, но на постоян­ное жи­тельст­во!

В то же вре­мя нель­зя бы­ло за­по­доз­рить ру­ко­водст­во стра­ны в та­кой иск­лю­чи­тель­ной глу­пости - ка­кой-то ре­зон в этом, ко­неч­но, был, толь­ко дер­жал­ся он в стро­жай­шем сек­ре­те и ник­то об этом да­же не до­га­ды­вал­ся. А лар­чик просто отк­ры­вал­ся. Прош­ли де­ся­ти­ле­тия, преж­де чем ин­фор­ма­ция ста­ла доступ­на ши­ро­кой пуб­ли­ке. Де­ло в том, что Ста­лин со­би­рал­ся вер­нуть на­хо­дя­щие­ся в Тур­ции об­ласти За­пад­ной Ар­ме­нии и нуж­ны бы­ли лю­ди, что­бы за­се­лить пустую­щие тер­ри­то­рии. Ре­пат­риа­ция прек­ра­ти­лась сра­зу же, как толь­ко ста­ра­ния­ми быв­ших союз­ни­ков этот план про­ва­лил­ся, оста­вив на­се­ле­ние в тис­ках тя­же­лей­ших ма­те­риаль­ных и жи­лищ­ных проб­лем.

 При та­ких обстоя­тельст­вах мож­но бы­ло ожи­дать худ­ше­го в от­но­ше­ниях меж­ду мест­ны­ми и приез­жи­ми, но, к чести ар­мян на­до приз­нать, что ес­ли там и не бы­ло осо­бой люб­ви, но, что го­раз­до важ­нее, ни­че­го по­хо­же­го на враж­ду не воз­ник­ло то­же. Всё ог­ра­ни­чи­ва­лось безз­лоб­ным под­шу­чи­ва­нием, иног­да издёвка­ми, но даль­ше это­го не пош­ло. И это бы­ло тем бо­лее при­ме­ча­тель­но, что здесь в од­ном месте сош­лись предста­ви­те­ли куль­тур и на­цио­наль­ных осо­бен­ностей са­мых раз­ных стран Аме­ри­ки, Ев­ро­пы, Азии и Се­вер­ной Аф­ри­ки.

Ему бы­ло не­пол­ных де­сять лет, ког­да в го­ро­де поя­ви­лись лю­ди, не сов­сем по­хо­жие на при­выч­ное ему ок­ру­же­ние. Они оде­ва­лись по-ино­му, ве­ли се­бя не сов­сем обыч­но, го­во­ри­ли на ка­ком-то дру­гом язы­ке, но са­мое уди­ви­тель­ное зак­лю­ча­лось в том, что нес­мот­ря на это он поч­ти пол­ностью их по­ни­мал. Все их на­зы­ва­ли «ах­па­ра­ми», что, как ему объяс­ни­ли, оз­на­ча­ло по-ар­мянс­ки «брат», но в нес­коль­ко дру­гом, неп­ри­выч­ном произ­но­ше­нии. Язык, на ко­то­ром они го­во­ри­ли, был то­же ар­мянс­кий, но не­сколь­ко от­ли­чаю­щий­ся от при­выч­но­го ему, и на­зы­вал­ся он за­пад­ноар­мянс­ким.

Так уж по­лу­чи­лось, что у не­го не ока­за­лось ни­ка­ко­го об­ще­ния с ни­ми. Он хо­дил в русс­кую шко­лу, тог­да как их де­ти - в ар­мянс­кую: не для то­го они еха­ли на Ро­ди­ну, что­бы от­да­вать де­тей в иноя­зыч­ную шко­лу. На ули­це эти де­ти то­же появ­ля­лись ред­ко, дер­жа­лись особ­ня­ком, так что по-настоя­ще­му он их уз­нал толь­ко бу­ду­чи уже мо­ло­дым че­ло­ве­ком, ког­да пришёл ра­бо­тать на этот за­вод.

Он и сей­час не мог бы объяс­нить, как по­лу­чи­лось, что их ока­за­лось так мно­го, осо­бен­но сре­ди ра­бо­чих. Мо­жет быть, ещё и по­то­му, что ра­бо­та здесь тре­бо­ва­ла осо­бой точ­ности и ак­ку­рат­ности, а чуть ли не все ах­па­ры бы­ли хо­ро­ши­ми ре­мес­лен­ни­ка­ми, так что не будь сре­ди ар­мян, в том чис­ле и сре­ди приез­жих, столь­ко вы­даю­щих­ся пи­са­те­лей, поэ­тов, ху­дож­ни­ков, скульп­то­ров, ком­по­зи­то­ров, му­зы­кан­тов, ар­хи­тек­то­ров, учёных, вое­на­чаль­ни­ков, спортс­ме­нов и про­чее, мож­но бы­ло бы ска­зать, что это на­ция ре­мес­лен­ни­ков. Ну, а что ка­сает­ся влия­ния ах­па­ров на нра­вы и об­раз жиз­ни мест­но­го на­се­ле­ния - оно бы­ло неос­по­ри­мо и в осо­бен­ности за­мет­но во всём, что ка­са­лось бы­та.

 Он с улыб­кой вспом­нил Жа­ка Ду­ва­ля­на, эст­рад­но­го пев­ца, сде­лав­ше­го настоя­щий пе­ре­во­рот в своём жан­ре. До не­го на кон­цер­тах лю­ди при­вык­ли ви­деть пев­цов неиз­мен­но в стро­гих чёрных костю­мах, в ста­тич­ной по­зе пос­ре­ди­не сце­ны, пою­щих, мо­лит­вен­но сло­жив ру­ки на гру­ди и гля­дя ку­да-то вдаль и ввысь.

 А этот произвёл фу­рор уже тем, что вы­шел на сце­ну в го­лу­бом костю­ме, а по­том вдруг, на­пе­вая, пошёл бро­дить по сце­не, как бы празд­но про­гу­ли­ваясь по ули­це. При этом он смот­рел не в по­то­лок или ку­да-то за го­ри­зонт, как бы­ло при­ня­то, а на зри­те­лей в за­ле, слов­но об­ра­щаясь к ним, а по­том уже об­наг­лел до то­го, что снял с се­бя пид­жак и, пок­ру­тив над го­ло­вой, бро­сил его ря­дом на пол. И вооб­ще вёл се­бя на сце­не край­не неп­ри­нуждённо, что офи­циаль­ны­ми ор­га­на­ми и прес­сой бы­ло восп­ри­ня­то как вуль­гар­ность, не по­до­баю­щая граж­да­нам Стра­ны Со­ве­тов.

 Пос­ле это­го лю­ди по­ва­ли­ли на его кон­цер­ты, и уже не толь­ко по­то­му, что это был дейст­ви­тель­но хо­ро­ший ис­пол­ни­тель, но ещё и что­бы уви­деть этот нео­быч­ный цирк. Ещё боль­ше под­за­до­ри­ли лю­дей мно­го­чис­лен­ные ру­га­тель­ные статьи и от­зы­вы в мест­ной прес­се, ко­то­рые дав­но уже восп­ри­ни­ма­лись нао­бо­рот, как и всё, что ис­хо­ди­ло от властей. Ка­ких толь­ко проз­вищ не по­лу­чил бедня­га…

 Но не всё про­хо­ди­ло так глад­ко. Пев­ца не раз вы­зы­ва­ли к выс­ше­му пар­тий­но­му ру­ко­водст­ву рес­пуб­ли­ки, пы­таясь об­ра­зу­мить, но вся­кий раз он воз­ра­жал: «Я та пер­вая ласточ­ка, ко­то­рая де­лает вес­ну. И не бой­тесь Моск­вы, вес­на ско­ро придёт и ту­да то­же». Ко­неч­но, ник­то не мог знать, о чём там, в вер­хах, го­во­ри­лось, и всё ос­но­вы­ва­лось на слу­хах. Но важ­нее бы­ло то, что он смог настоять на своём и, как пи­са­ли, был в то вре­мя пер­вым и единст­вен­ным ар­тистом на всём ог­ром­ном прост­ранст­ве стра­ны, кто так раз­вяз­но вёл се­бя на сце­не.

 

***

- Это не ар­мя­не, - го­во­ри­ли од­ни.

- Да ка­кие это ар­мя­не, они да­же не пах­нут ар­мя­на­ми! - воз­му­ща­лись дру­гие.

Дейст­ви­тель­но, при всём их раз­нооб­ра­зии, обус­лов­лен­ном мно­жест­вом стран, от­ку­да они при­бы­ли, у них был один об­щий не­доста­ток - они слиш­ком лю­би­ли день­ги. Вос­пи­тан­но­му в ду­хе прио­ри­те­та ду­хов­ных цен­ностей, ему, так же, как осталь­ным, до отв­ра­ще­ния не нра­ви­лось, ког­да они бра­ли друг у дру­га, да­же у то­ва­ри­щей, день­ги за ка­кую-ни­будь ме­лочь или ока­зан­ную ус­лу­гу. Мест­ные счи­та­ли, что это стыд­но, в то вре­мя как приез­жие по­ла­га­ли та­кие от­но­ше­ния впол­не естест­вен­ны­ми. Он пом­нил, как один из по­жи­лых ах­па­ров, дви­жи­мый чувст­вом сим­па­тии к не­му, настав­лял его, го­во­ря, что ни­ког­да нель­зя от­ка­зы­вать­ся от де­нег: это пло­хой приз­нак, гро­зя­щий дур­ны­ми пос­ледст­вия­ми.

Он не спо­рил, но до кон­ца жиз­ни так и не смог при­нять по­доб­ные прин­ци­пы. Уже тог­да он пе­рестал спо­рить вооб­ще, пом­ня мак­си­му, что из двух спо­ря­щих один - всег­да ду­рак, по обык­но­ве­нию пе­реи­на­чив её на свой лад, где ду­ра­ка­ми бы­ли оба. Но од­наж­ды по­лу­чи­лось так, что не­воль­но он сам пе­ре­вос­пи­тал од­но­го из ах­па­ров. Из­вест­ный шут­ник Ми­нас прос­ла­вил­ся на весь за­вод, ког­да не взял с не­го де­нег, по­чи­нив его ча­сы.

К то­му вре­ме­ни, ког­да он посту­пил на за­вод, пош­ла об­рат­ная вол­на - эмиг­ра­ция ра­зо­ча­ро­ван­ных ах­па­ров, ко­то­рые, мо­жет, и мог­ли бы прис­по­со­бить­ся к бес­чис­лен­ным ли­ше­ниям, но ни­как не бы­ли го­то­вы при­нять мо­раль­но но­вые ус­ло­вия жиз­ни с её мно­го­чис­лен­ны­ми и часто бесс­мыс­лен­ны­ми зап­ре­та­ми. Жаль, но за са­мый ко­рот­кий срок ро­ди­на прев­ра­ти­лась для них в чуж­би­ну и в свя­зи с этим воз­ник­ла проб­ле­ма возв­ра­ще­ния. Все прие­хав­шие дав­но уже по­да­ли заяв­ле­ния с прось­бой о раз­ре­ше­нии на выезд из стра­ны и, да­же зная, что ждать придётся дол­го, си­де­ли на че­мо­да­нах. А по­ка на­до бы­ло ка­ким-то об­ра­зом вы­жи­вать, так что все они пе­реш­ли на ра­бо­ты низ­кооп­ла­чи­вае­мые, за­то без вся­ких го­су­дарст­вен­ных сек­ре­тов, зна­ние ко­то­рых иск­лю­ча­ло воз­мож­ность выез­да за гра­ни­цу.

- Но я ни­ког­да не за­ме­чал, что­бы ты ду­мал об ах­па­рах как о лю­дях бед­ных, а да­же нао­бо­рот. Па­ра­докс: со свои­ми низ­ки­ми зарп­ла­та­ми они умуд­ря­лись жить луч­ше мест­ных, - вме­шал­ся вдруг Гер.

- Ни­ка­ко­го па­ра­док­са тут нет, ты пу­таешь зарп­ла­ту и до­хо­ды, а до­хо­ды у них бы­ли нам­но­го боль­ше.

Ока­зав­шись в труд­ном ма­те­риаль­ном по­ло­же­нии, приез­жие ар­мя­не с при­су­щей им предп­риим­чи­востью сно­ва взя­лись каж­дый за своё ре­мес­ло: порт­ные ши­ли брю­ки, юб­ки, платья, костю­мы и всё осталь­ное, са­пож­ни­ки - все ви­ды обу­ви, причём нау­чи­лись шить хро­мо­вые са­по­ги со скри­пом, нег­лас­но обя­за­тель­ные для ува­жаю­щих се­бя ру­ко­во­ди­те­лей и ра­бот­ни­ков пра­воох­ра­ни­тель­ных ор­га­нов. Юве­ли­ры, на­чав с мел­ко­го ре­мон­та, вско­рости пе­реш­ли к из­го­тов­ле­нию дра­го­цен­ных из­де­лий. Будь в Ар­ме­нии дру­гая власть, она бы прев­ра­ти­лась в цве­ту­щую стра­ну.

 Все они ра­бо­та­ли толь­ко по ин­ди­ви­дуаль­ным за­ка­зам и бра­ли очень до­ро­го, но бла­го­да­ря вы­со­ко­му ка­чест­ву ра­бот не­достат­ка в клиен­ту­ре не ис­пы­ты­ва­ли. И в инст­ру­мен­тах то­же, пос­коль­ку пре­дус­мот­ри­тель­но при­вез­ли с со­бой всё необ­хо­ди­мое. В си­лу сло­жив­ших­ся исто­ри­чес­ких обстоя­тельств счи­та­лось, что каж­дый ар­мя­нин дол­жен вла­деть как ми­ни­мум од­ним ре­мес­лом, га­ран­ти­рую­щим ему вер­ный ку­сок хле­ба в лю­бых жиз­нен­ных обстоя­тельст­вах. Он пом­нил од­ну очень хо­ро­шую, поу­чи­тель­ную на­род­ную сказ­ку «Анаит», в ко­то­рой ге­рои­ня, простая крестьянс­кая де­вуш­ка, сог­ла­си­лась вый­ти за­муж за ца­ре­ви­ча толь­ко пос­ле то­го, как он вы­пол­нил её ус­ло­вие - нау­чил­ся ков­рот­ка­чест­ву, бла­го­да­ря че­му ему уда­лось в даль­ней­шем спастись из вра­жес­ко­го пле­на.

Но до­хо­ды ах­па­ров не ог­ра­ни­чи­ва­лись од­ним ре­мес­лом. Ар­мя­не наш­ли единст­вен­ный спо­соб по­мочь родст­вен­ни­кам, на бе­ду отп­ра­вив­шим­ся на свою исто­ри­чес­кую ро­ди­ну. По­сы­лать день­ги бы­ло ка­те­го­ри­чес­ки зап­ре­ще­но, но по­сыл­ки в ви­де по­дар­ков при­ни­ма­лись, и по­тек­ла в Ар­ме­нию ре­ка все­воз­мож­ной обу­ви и одеж­ды, все­го луч­ше­го, что бы­ло на За­па­де. Всё стои­ло, ко­неч­но, очень до­ро­го и бы­ло не­доступ­но боль­шинст­ву мест­ных жи­те­лей, но тор­гов­ля от это­го не стра­да­ла.

 Поя­ви­лись бо­га­тые по­ку­па­те­ли из Рос­сии, но боль­ше - из со­сед­ней Гру­зии, от­ку­да они приез­жа­ли ор­га­ни­зо­ван­ны­ми груп­па­ми. Пос­ле них эти ма­га­зи­ны ста­но­ви­лись по­хо­жи­ми на раз­граб­лен­ные. Кста­ти, приез­жа­ло не­ма­ло лю­дей из дру­гой со­сед­ней рес­пуб­ли­ки, ко­то­рые вместе с мест­ны­ми свои­ми соо­те­чест­вен­ни­ка­ми то­же опусто­ша­ли ма­га­зи­ны, но сов­сем дру­го­го по­ряд­ка. Это бы­ли ма­га­зи­ны то­ва­ров по сни­жен­ным це­нам, ку­да со вре­ме­нем го­ро­жа­не ста­ли стес­нять­ся за­хо­дить вооб­ще. Оно и по­нят­но, у гру­зин в семье бы­ло по од­но­му-двум де­тям, в то вре­мя как у этих их бы­ло в сред­нем по де­сят­ку, и одеть их всех из ко­мис­сио­ных ма­га­зи­нов они мог­ли раз­ве что во сне. Но это просто к сло­ву.

Ска­зать, что он не лю­бил ах­па­ров, бы­ло бы неп­рав­дой, ска­зать, что лю­бил, - то­же. Но это вов­се не зна­чи­ло, что он был к ним рав­но­ду­шен. Осо­бен­но он це­нил их вклад в бы­то­вую куль­ту­ру - фор­му об­ра­ще­ния друг к дру­гу, их ма­не­ру го­во­рить, оде­вать­ся и да­же пи­тать­ся. Доста­точ­но вспом­нить для при­ме­ра ко­фе и олив­ки, с ко­то­ры­ми мест­ное на­се­ле­ние поз­на­ко­ми­лось толь­ко бла­го­да­ря их приез­ду. В ско­ром вре­ме­ни они так проч­но вош­ли в быт, что ка­за­лись его неотъем­ле­мой частью с не­за­па­мят­ных времён.

 Он впер­вые уви­дел в жиз­ни, а не в ки­но обыч­ных муж­чин в шля­пах, причём, что бы­ло осо­бен­но уди­ви­тель­но, но­сить их мог­ли обык­но­вен­ные лю­ди и да­же ра­бо­чие. До это­го он ви­дел шля­пы толь­ко на двух клас­си­ках ли­те­ра­ту­ры, жи­ву­щих по со­седст­ву, и у не­го соз­да­лось впе­чат­ле­ние, что го­лов­ные убо­ры яв­ляют­ся чем-то вро­де зна­ка от­ли­чия. Впро­чем, это про­дол­жа­лось не­дол­го, так как улич­ные маль­чиш­ки по­че­му-то их невз­лю­би­ли и постоян­но сби­ва­ли с го­лов до тех пор, по­ка их не пе­реста­ли носить.

 И ещё. Так по­лу­чи­лось, что, не сго­ва­ри­ваясь, ах­па­ры изоб­ре­ли но­вый стиль пись­ма. Зная о су­щест­во­ва­нии цен­зу­ры, они, тем не ме­нее, не ог­ра­ни­чи­ва­ли се­бя в вы­бо­ре тем и пи­са­ли сво­бод­но обо всём, зная, что ад­ре­сат поймёт всё как на­до. «Здесь про­дают очень кра­си­вые туф­ли, мужс­кие и женс­кие», - пи­сал, нап­ри­мер, ах­пар и сле­дую­щей по­сыл­кой по­лу­чал и то, и дру­гое. А каж­дое пись­мо, как пра­ви­ло, за­кан­чи­ва­лось сло­ва­ми: «Приез­жай­те обя­за­тель­но, здесь очень хо­ро­шо». Не про­пустить та­кие пись­ма цен­зу­ра ни­как не мог­ла, но имен­но они оста­но­ви­ли по­ток приез­жих, при­чем преж­де, чем та­кое ре­ше­ние бы­ло при­ня­то на го­су­дарст­вен­ном уров­не.

 

***

- Ты ведёшь се­бя, как ма­лень­кий не­го­дяй, и я не хо­чу вооб­ще с то­бой раз­го­ва­ри­вать,- это был Аса­тур, фран­цузс­кий ах­пар, ко­то­ро­го он в оче­ред­ной раз довёл до бе­ло­го ка­ле­ния свои­ми глу­пы­ми шут­ка­ми и приста­ва­ния­ми. Все при­сутст­вую­щие, зная не очень спо­кой­ный ха­рак­тер обоих, за­мер­ли в ожи­да­нии худ­ше­го.

- Сог­лас­но мое­му ко­дек­су чести ты поль­зуешь­ся неп­ри­кос­но­вен­ностью по двум статьям. Во-пер­вых, ты - нес­част­ный, без­за­щит­ный ах­пар, чувст­вую­щий се­бя на ро­ди­не как на чуж­би­не. Во-вто­рых, ты поч­ти вдвое стар­ше ме­ня и по срав­не­нию со мной ста­рик, так что на­ши за­ко­ны чести, а это, кста­ти, то, о чём ты не имеешь ни­ка­ко­го по­ня­тия, не дают мне пра­ва на­ка­зать те­бя по зас­лу­гам. Толь­ко бла­го­да­ря это­му ты вер­нешь­ся до­мой нев­ре­ди­мым. На пер­вый раз я ве­ли­ко­душ­но те­бя про­щаю, но ес­ли хо­чешь ког­да-ни­будь сно­ва уви­деть свою род­ную Фран­цию, поста­рай­ся, что­бы вто­ро­го ра­за не бы­ло.

Он остал­ся до­во­лен своим выступ­ле­нием, а все осталь­ные вздох­ну­ли с об­лег­че­нием и, по его мне­нию, мог­ли бы ему да­же поап­ло­ди­ро­вать.

Аса­тур, как и все ах­па­ры, по­дал заяв­ле­ние для раз­ре­ше­ния на выезд од­ним из пер­вых и дав­но уже си­дел на че­мо­да­нах, но в от­ли­чие от дру­гих, по­кор­но ожи­дав­ших ре­ше­ния своей участи, про­дол­жал пи­сать по всем ад­ре­сам, в том чис­ле за­ру­беж­ным, что рас­це­ни­ва­лось мест­ны­ми, как пря­мое пре­да­тельст­во. При этом он всег­да был аг­рес­сив­но наст­роен и, свык­нув­шись с яр­лы­ком ан­ти­со­ветс­ко­го эле­мен­та, высту­пал без стра­ха в пуб­лич­ных местах при каж­дом удоб­ном слу­чае.

Он вспом­нил, что имен­но это обстоя­тельст­во за­де­ва­ло его боль­ше все­го ещё и по­то­му, что, ру­гая, часто да­же и спра­вед­ли­во, мест­ные по­ряд­ки, Аса­тур как бы пе­ре­во­дил всю свою злость на Ро­ди­ну, ос­корб­ляя его пат­рио­ти­чес­кие чувст­ва к ней. Сам он счи­тал, что Ро­ди­на у че­ло­ве­ка од­на, что не слу­чай­но она имеет об­щий ко­рень со сло­вом «род­ной» и по­ня­тием «род­ня», ко­то­рое, в ши­ро­ком смыс­ле сло­ва, объе­ди­няет на­цию. Так что ру­гать её мог се­бе поз­во­лить толь­ко са­мый пос­лед­ний по­до­нок.

 И нель­зя пу­тать Ро­ди­ну с её ру­ко­водст­вом, ко­то­рое мо­жет быть хо­ро­шим или пло­хим, но всег­да вре­мен­ным, в то вре­мя как Ро­ди­на остаётся веч­ной и не­за­ме­ни­мой. На­вер­ное, на­до бы­ло поста­рать­ся спо­кой­но по­го­во­рить с этим ах­па­ром, объяс­нить­ся, но и позд­нее, в бо­лее зре­лом воз­расте, ему не всег­да уда­ва­лось уп­рав­лять свои­ми чувст­ва­ми.

 

***

В пер­вый раз он дол­жен был при­сутст­во­вать на ах­парс­ком дне рож­де­ния, ку­да был приг­лашён од­ной из своих сос­лу­жи­виц, ар­мян­кой из Фран­ции, к ко­то­рой он ис­пы­ты­вал чувст­ва, нес­коль­ко от­лич­ные от слу­жеб­ных, и не мог по­жа­ло­вать­ся на от­сутст­вие взаим­ности. Его дав­но уже при­тя­ги­вал этот но­вый для не­го мир ах­па­ров, ко­то­рые всег­да дер­жа­лись особ­ня­ком, ни­ко­го близ­ко не под­пус­кая к свое­му кру­гу.

 Преж­де все­го на­до бы­ло по­ду­мать о достой­ном по­дар­ке, од­на­ко пос­ле дол­гих раз­мыш­ле­ний его фан­та­зии хва­ти­ло толь­ко на то, что­бы ку­пить боль­шо­го плю­ше­во­го мед­ве­жон­ка. У не­го был уже пе­чаль­ный опыт, ког­да, за неи­ме­нием боль­шо­го вы­бо­ра, юби­ляр по­лу­чал мно­го оди­на­ко­вых по­дар­ков и уже на сле­дую­щий день му­чил­ся, состав­ляя спи­сок, ко­му их пе­ре­да­рить по­том по слу­чаю. Поэ­то­му, зная расчётли­вость ах­па­ров, он не по­жа­лел де­нег и ку­пил свой по до­ро­гой це­не, на­деясь, что вто­ро­го та­ко­го не бу­дет.

Его ожи­да­ния пол­ностью оп­рав­да­лись. Сюрп­ри­зы на­ча­лись с пер­вых ми­нут, и пер­вым, что он с удив­ле­нием за­ме­тил, бы­ло то, что все приш­ли без по­дар­ков. Он уви­дел, что его мед­ве­жо­нок всем пон­ра­вил­ся, но в то же вре­мя как бы под­черк­нул его чу­же­род­ность соб­рав­ше­му­ся об­щест­ву. Меж­ду де­лом он оце­нил прак­тич­ность ах­па­ров, ког­да уви­дел, что все пе­ре­дают хо­зяй­ке кон­вер­ты с день­га­ми, пре­достав­ляя ей воз­мож­ность выб­рать са­мой по­да­рок по свое­му вку­су или, мо­жет быть, пот­ра­тить их на что-ни­будь просто по необ­хо­ди­мости.

 С дру­гой сто­ро­ны, он был до­во­лен, что посту­пил не как осталь­ные, и осо­бен­но пос­ле то­го, как ему эксп­ром­том приш­ла на ум не сов­сем не­вин­ная шут­ка с ма­не­рой вру­че­ния по­дар­ка. Пе­ре­да­вая миш­ку, он взял его сза­ди так, что, как бы не­чаян­но, его ука­за­тель­ный па­лец ока­зал­ся тор­ча­щим спе­ре­ди меж­ду зад­ни­ми ла­па­ми. Кар­ти­на ока­за­лась та­кой жи­во­пис­ной, что все при­сутст­вую­щие на се­кун­ду за­мер­ли, а по­том вдруг взор­ва­лись гро­мо­вым хо­хо­том, в то вре­мя как он ог­ля­ды­вал­ся по сто­ро­нам с прит­вор­но не­по­ни­маю­щим ви­дом.

Сра­зу уста­но­ви­лась неп­ри­нуждённая, весёлая обста­нов­ка, ко­то­рая не по­ки­да­ла их по­том в те­че­ние все­го ве­че­ра, а он по­чувст­во­вал, что при­нят этим об­щест­вом без ого­во­рок. Труд­но бы­ло бы при­ду­мать луч­ший по­да­рок, осо­бен­но в сое­ди­не­нии с шут­кой, а что ка­сает­ся де­нег, он был уве­рен, что в кон­вер­тах их бы­ло не боль­ше, чем пот­ра­тил он сам. Ну, а про се­бя от­ме­тил, что ах­пар­­ский прин­цип да­ре­ния очень неп­лох, и засёк его се­бе на бу­ду­щее.

Но этим де­ло не кон­чи­лось, его ожи­дал вто­рой сюрп­риз, ко­то­рый ему то­же пон­ра­вил­ся, и с пер­во­го взгля­да. На развёрну­том, длин­ном сто­ле, застав­лен­ном сто­ло­вы­ми при­бо­ра­ми, за­кус­ка­ми, бу­тыл­ка­ми и не­боль­ши­ми цве­точ­ны­ми ком­по­зи­ция­ми, он за­ме­тил стоя­щие про­тив каж­до­го сту­ла таб­лич­ки с ука­за­нием име­ни то­го, ко­му это место пред­наз­на­че­но. Ста­ло по­нят­но, что рас­са­жи­вать­ся гости бу­дут не как по­па­ло, а по за­ра­нее об­ду­ман­ной схе­ме. Та­кое он ви­дел рань­ше толь­ко в ки­но, да и то в сце­нах аристок­ра­ти­чес­ких приёмов.

 Он поис­кал гла­за­ми своё имя и, най­дя, слег­ка по­мор­щил­ся. Место сле­ва ря­дом с ним бы­ло пре­дус­мот­ре­но для не­бе­зыз­вест­но­го Аса­ту­ра, и он, по­ду­мав, что ве­чер для не­го бу­дет ис­пор­чен, не мог по­да­вить неу­до­вольст­вия. Но его наст­рое­ние пря­мо-та­ки заш­ка­ли­ло от ра­дости, ког­да он уви­дел с дру­гой сто­ро­ны таб­лич­ку с над­писью «Ориорд Арак­сия» - име­нем де­вуш­ки, к ко­то­рой он был весь­ма не­рав­но­ду­шен. Удо­вольст­вие, ко­то­рое он ожи­дал от об­ще­ния с ней в те­че­ние все­го ве­че­ра, с лих­вой пе­рек­ры­ва­ло от­ри­ца­тель­ные эмо­ции от не­же­ла­тель­но­го со­седст­ва с дру­гой сто­ро­ны.

Ве­селье, ко­то­ро­му он по­ло­жил на­ча­ло своим по­дар­ком, про­дол­жа­лось по воз­растаю­щей, про­пор­цио­наль­но ко­ли­чест­ву от­ку­по­рен­ных бу­ты­лок. В от­ли­чие от тра­ди­цион­но­го ар­мянс­ко­го сто­ла, тостов, пос­ле пер­во­го тра­ди­цион­но­го, боль­ше не бы­ло, в ком­на­те во­ца­рил­ся гул го­ло­сов бе­се­дую­щих меж­ду со­бой гостей. Он по­вер­нул­ся к со­сед­ке спра­ва, пы­таясь пол­ностью зав­ла­деть её вни­ма­нием, сып­ля шут­ка­ми и блистая ост­роу­мием. По­нят­но, что он нап­рочь за­был о со­се­де сле­ва, по­вер­нув­шись к не­му спи­ной, точ­но так же, как, долж­но быть, и со­сед, ко­то­рый ско­рее все­го это­му был толь­ко рад.

Кто-то нег­ром­ко за­пел прият­ным бар­хат­ным ба­ри­то­ном ка­кую-то фран­цузс­кую пес­ню, и гул го­ло­сов сра­зу прек­ра­тил­ся. По­том к пев­цу посте­пен­но при­сое­ди­ни­лись осталь­ные, и к его но­вым впе­чат­ле­ниям при­ба­вил­ся хор, пою­щий на фран­цузс­ком, что его, од­на­ко, не очень уди­ви­ло, пос­коль­ку поч­ти все при­сутст­вую­щие бы­ли приез­жи­ми из Фран­ции или фран­ко­го­во­ря­щих стран.

 Мень­ше все­го ожи­дал он уви­деть во вла­дель­це ба­ри­то­на свое­го со­се­да, но это был имен­но он, Аса­тур, но дру­гой - по­мо­ло­дев­ший, весёлый, за­дор­ный, настоя­щий за­во­ди­ла, ка­ким-то вол­шебст­вом за­ме­нив­ший дру­го­го, ко­то­ро­го он хо­ро­шо знал: мрач­но­го, нерв­но­го, зло­го, по­хо­же­го ско­рее на цеп­ную со­ба­ку, ни­ко­го не под­пус­кав­шую к се­бе. По­том пош­ли дру­гие пес­ни, ве­селье за­пол­ни­ло гости­ную, и он поч­ти зри­тель­но ощу­щал, как пле­щут­ся его вол­ны.

Все пе­ли вместе, ве­се­ло, ув­лечённо, на­по­ми­ная зна­ко­мые ему русс­кие ком­па­нии, а ког­да за­пе­ла ещё и его со­сед­ка спра­ва, он сно­ва, как в на­ча­ле, по­чувст­во­вал се­бя чу­же­род­ным эле­мен­том в этом друж­ном сооб­щест­ве. Прав­да, не­ко­то­рые из ме­ло­дий бы­ли ему зна­ко­мы, но и толь­ко. Вклю­чить­ся в хор он не мог и оста­вал­ся единст­вен­ным, кто си­дел с зак­ры­тым ртом. Од­на­ко у не­го был свой ко­зырь, о ко­то­ром, пог­лощённый со­сед­кой, он сов­сем бы­ло по­за­был.

 Вый­дя на ми­нут­ку в при­хо­жую, он бук­валь­но взор­вал ат­мос­фе­ру ог­лу­ши­тель­ным ак­кор­дом, ког­да вер­нул­ся со своим кра­сав­цем «Вельт­майсте­ром» на гру­ди и был встре­чен бур­ны­ми ап­ло­дис­мен­та­ми. Естест­вен­но, что он не знал нот ни од­ной из этих пе­сен, поэ­то­му каж­дый раз толь­ко роб­ко по­дыг­ры­вал, под­би­рая но­ты по слу­ху, по­ка Аса­тур не при­ду­мал. Каж­дую но­вую пес­ню он сна­ча­ла ти­хонь­ко на­пе­вал ему и ис­пол­нял в пол­ный го­лос толь­ко тог­да, ког­да но­ты бы­ли по­доб­ра­ны. В ито­ге по­лу­чил­ся настоя­щий кон­церт, а при­сутст­вую­щие вы­ра­зи­ли со­жа­ле­ние, что не зна­ли о его та­лан­тах рань­ше. С дру­гой сто­ро­ны, у не­го соз­да­лось впе­чат­ле­ние, что он ка­ким-то чу­дес­ным об­ра­зом ока­зал­ся во Фран­ции, где провёл прият­ный ве­чер, к то­му же уз­нав о ней не­ма­ло та­ко­го, че­го нель­зя бы­ло ниг­де вы­чи­тать. Но са­мым ин­те­рес­ным ока­за­лось то, что как-то не­за­мет­но они сбли­зи­лись с Аса­ту­ром, ко­то­рый, как ему ка­за­лось, до это­го ве­че­ра счи­тал его своим зак­ля­тым вра­гом.

 

***

- Ты знаешь, что су­щест­вуют тюрь­мы спе­циаль­но для жен­щин?

Это был Аса­тур, ко­то­рый со­вер­шен­но нео­жи­дан­но ре­шил с ним по­го­во­рить. В ком­на­те бы­ло уже силь­но на­ку­ре­но, и они не сго­ва­ри­ваясь выш­ли, что­бы по­ку­рить на све­жем воз­ду­хе.

- Да, я об этом слы­шал.

- А ты знаешь, что сре­ди осуж­ден­ных бы­вают иног­да бе­ре­мен­ные жен­щи­ны, ко­то­рые ро­жают пря­мо в тюрь­ме?

- Не знаю, я как-то об этом не за­ду­мы­вал­ся, - от­ве­тил он, в то же вре­мя пы­таясь по­нять, с че­го вдруг пос­ре­ди празд­нич­но­го ве­селья со­бе­сед­ни­ку приш­ли в го­ло­ву та­кие стран­ные мыс­ли.

- Я ду­маю, что ты не та­кой пло­хой, как мне ка­за­лось рань­ше. Но ты глуп, со­вер­шен­но глуп, - пов­то­рил Аса­тур. - Не хо­чу те­бя оби­жать, но пов­то­ряю, что ты глуп и, в то же вре­мя, умён.

Не­сом­нен­но, па­рень вы­пил лиш­не­го, - по­ду­мал он и ре­шил в этот ве­чер ни в чём кол­ле­ге не про­ти­во­ре­чить, тем бо­лее, что этот пле­ши­вый фран­цу­зик, как он на­зы­вал его за гла­за, ему всё боль­ше нра­вил­ся.

- Ты ду­маешь, что умён, по­то­му что с детст­ва толь­ко это и слы­шал о се­бе и при­вык к это­му. Ты счи­тал­ся хо­ро­шим уче­ни­ком в шко­ле, был силён в ма­те­ма­ти­ке, на ра­бо­те вы­даёшь неп­ло­хие идеи. Но по­верь, че­ло­век, ум­ный в ма­те­ма­ти­ке, мо­жет быть глу­пым в жиз­ни. Стоит толь­ко ос­мот­реть­ся пов­ни­ма­тель­ней, что­бы уви­деть, как мно­го ум­ных лю­дей де­лают неп­рости­тель­ные глу­пости. Ду­маю, что та­кая мысль те­бе не при­хо­ди­ла в го­ло­ву.

- Приз­наюсь, дейст­ви­тель­но не при­хо­ди­ла, я об этом просто ни­ког­да не за­ду­мы­вал­ся. Всег­да ду­мал, что мож­но быть или ум­ным, или глу­пым, и не представ­ляю, как мож­но сов­ме­щать оба этих ка­чест­ва. Но я те­бе ве­рю.

Он ни­ког­да не спо­рил ни с кем и тем бо­лее не со­би­рал­ся де­лать это с пья­ным.

- Че­ло­век мо­жет быть ум­ным по рож­де­нию, ге­не­ти­чес­ки, обыч­но го­во­рят о врождённом уме, а глу­пость за­ви­сит от про­жи­той жиз­ни и яв­ляет­ся ка­чест­вом приоб­ретённым. Вна­ча­ле он глуп, по­то­му что ещё мал или слиш­ком мо­лод, а по­том - из-за не­достат­ка жиз­нен­но­го опы­та или нес­по­соб­ности де­лать из не­го пра­виль­ные вы­во­ды. Но боюсь, что ты ме­ня не по­ни­маешь. Не оби­жай­ся, ты глуп по мо­ло­дости, так что для те­бя ещё не всё по­те­ря­но. А что мож­но ска­зать обо мне и об осталь­ных ах­па­рах, прие­хав­ших сю­да? От­ку­да та­кая по­валь­ная глу­пость?

Он ни­че­го не от­ве­тил, но по­ду­мал, что его со­бе­сед­ник не так уж и пьян и что ему да­же ин­те­рес­но слу­шать его разг­ла­гольст­во­ва­ния.

- Поль­зуясь слу­чаем, хо­чу об­ра­тить­ся к ум­ной части твоей го­ло­вы, на­деясь, что ты ме­ня поймёшь пра­виль­но. Не бес­по­кой­ся, я не со­би­раюсь те­бя вос­пи­ты­вать. Это толь­ко ка­жет­ся, что че­ло­ве­ка вос­пи­ты­вают, - на де­ле он вос­пи­ты­вает се­бя сам, от­би­рая то, что счи­тает нуж­ным, из все­го, что ему на­вя­зы­вают. Как ви­дишь, я не спра­ши­ваю, по­че­му ты постоян­но ме­ня прес­ле­дуешь и не про­шу прек­ра­тить это де­лать. На­деюсь, ты сам пе­реста­нешь, ког­да поймёшь, как это глу­по.

Аса­тур за­мол­чал, за­ку­рил вто­рую си­га­ре­ту и стал нерв­но за­тя­ги­вать­ся. По­том вдруг рез­ко по­вер­нул­ся к не­му и спро­сил:

- О чём я те­бе го­во­рил вна­ча­ле?

- О бе­ре­мен­ных жен­щи­нах, - не за­ду­мы­ваясь от­ве­тил он.

- Я хо­тел бы, что­бы ты отнёсся серьёзнее к на­ше­му раз­го­во­ру. Не ста­рай­ся выстав­лять се­бя бо­лее глу­пым, чем ты есть на са­мом де­ле. Я го­во­рил о тюрь­мах, где рож­дают­ся де­ти, ко­то­рые там растут и жи­вут, нес­мот­ря на свою пол­ную не­ви­нов­ность, в оп­ре­делённых слу­чаях вплоть до со­вер­шен­но­ле­тия. На­деюсь, ты сог­ла­сишь­ся с тем, что, не ви­дя ни­че­го дру­го­го, они счи­тают та­кой об­раз жиз­ни впол­не нор­маль­ным.

- Не мо­гу воз­ра­зить про­тив твоих умо­зак­лю­че­ний, но ни­как не мо­гу по­нять, с че­го вдруг ты завёл весь этот раз­го­вор?

- Ни­че­го слож­но­го в моих сло­вах нет. Мне ка­жет­ся, что при твоём уме нет­руд­но бы до­га­дать­ся, что не­ко­то­рым об­ра­зом, в пе­ре­нос­ном смыс­ле, я го­во­рил о те­бе. Как те де­ти, ты не по­ни­маешь, что ро­дил­ся и вы­рос в тюрь­ме, толь­ко тюрь­ма здесь по­боль­ше, на це­лую стра­ну. Всё вок­руг ка­жет­ся те­бе естест­вен­ным, и ты не мо­жешь да­же предста­вить се­бе иной жиз­ни - сво­бод­ной, в сво­бод­ной стра­не. И речь здесь не о кус­ке хле­ба, как те­бе ка­жет­ся, хо­тя и это то­же не­ма­ло­важ­но.

Есть по­ня­тия, о ко­то­рых я не ста­ну го­во­рить, по­то­му что это бу­дет пустая тра­та вре­ме­ни и не твоя ви­на, ес­ли ты ни­че­го не поймёшь. Просто по­верь на сло­во, что в этой стра­не мне не хва­тает воз­ду­ха, я здесь бук­валь­но за­ды­хаюсь, как ры­ба, выб­ро­шен­ная на бе­рег. И не на­до от­но­сить все мои ру­га­тель­ные сло­ва к Ар­ме­нии - нет та­кой стра­ны на кар­те ми­ра, это та­кой же об­ман, как и всё осталь­ное, что нас ок­ру­жает. А что ка­сает­ся пат­рио­тиз­ма, ник­то не имеет мо­раль­но­го пра­ва об­ви­нять нас в его от­сутст­вии.

Мы от­ка­за­лись от все­го, что име­ли, и прие­ха­ли, зная, что едем не на празд­ник. Мы бы­ли го­то­вы пе­ре­нести все труд­ности, но труд­ности ма­те­риаль­ные, и прив­нести свою до­лю в де­ло проц­ве­та­ния Ро­ди­ны, од­на­ко, к со­жа­ле­нию, столк­ну­лись сов­сем с дру­ги­ми проб­ле­ма­ми и не смог­ли сми­рить­ся с ус­ло­вия­ми тю­рем­ной жиз­ни. До­бав­лю ещё ма­лень­кий штрих. Мы со свои­ми ар­мянс­ки­ми име­на­ми ока­за­лись чуть ли не единст­вен­ны­ми на своей Ро­ди­не, сре­ди мест­ных пат­рио­тов, но­ся­щих име­на чуть ли не всех на­ро­дов ми­ра, но при этом счи­таю­щих се­бя впра­ве об­ви­нять нас в от­сутст­вии пат­рио­тиз­ма. Как, к при­ме­ру, ты со своим русс­ким име­нем.

Ког­да они вер­ну­лись в дом, там уже прои­зош­ла сме­на де­ко­ра­ций. Свет был при­ту­шен, сто­лы прид­ви­ну­ты к сте­нам, что­бы ос­во­бо­дить место для тан­цев, но не уб­ра­ны, так что в лю­бое вре­мя мож­но бы­ло по­дой­ти вы­пить рю­моч­ку и за­ку­сить для под­дер­жа­ния фор­мы. Чем они с Аса­ту­ром и за­ня­лись, про­пустив по од­ной сна­ча­ла за мир, по­том за друж­бу меж­ду мест­ны­ми и ах­па­ра­ми, а по­том за мир и друж­бу во всём ми­ре...

 

***

Прош­ло мно­го лет, в стра­не прои­зош­ли за­мет­ные пос­лаб­ле­ния ре­жи­ма, и ах­па­ры, за ред­ким иск­лю­че­нием, вер­ну­лись в свои стра­ны, уво­зя с со­бой не са­мые лест­ные вос­по­ми­на­ния о Ро­ди­не. За­то оста­ви­ли неп­ло­хое нас­ледст­во. Лю­ди ста­ли об­ра­щать боль­ше вни­ма­ния на свой внеш­ний вид, и не толь­ко жен­щи­ны. Все, у ко­го бы­ла хоть не­боль­шая воз­мож­ность, от­ка­за­лись от ма­га­зин­но­го шир­пот­ре­ба и ста­ра­лись за­ка­зы­вать одеж­ду и обувь, вспо­ми­ная с носталь­гией уе­хав­ших класс­ных порт­ных и са­пож­ни­ков ах­па­ров. И имен­но при них нау­чи­лись есть не­весть от­ку­да поя­вив­шие­ся олив­ки и по­пи­вать настоя­щий чёрный ко­фе вместо тра­ди­цион­но­го ци­ко­рия.

 Он пом­нил, что осо­бое вни­ма­ние об­ра­ща­лось на обя­за­тель­ное на­ли­чие пен­ки, толь­ко не пом­нил, а ско­рее все­го не знал, кто при­ду­мал под­ме­ши­вать к ко­фе мо­ло­тый жа­ре­ный го­рох, что­бы пен­ка по­лу­ча­лась по­боль­ше и по­гу­ще. Прош­ло ещё нем­но­го вре­ме­ни, и ис­сяк по­ток мод­ных то­ва­ров из-за гра­ни­цы, и при­лав­ки ко­мис­сион­ных ма­га­зи­нов по­те­ря­ли свой лоск, а вместе с ним и своих приез­жих рес­пек­та­бель­ных по­ку­па­те­лей. Как-то не­за­мет­но и го­род по­те­рял свой ко­ло­рит, вер­нув­шись на кру­ги своя. А на­род упустил - и, ка­жет­ся, на­дол­го - исто­ри­чес­кий мо­мент так нео­жи­дан­но поя­вив­шей­ся воз­мож­ности вос­сое­ди­не­ния на своей ро­ди­не.

Лёжа с по­луп­рик­ры­ты­ми гла­за­ми, он сно­ва и сно­ва прок­ру­чи­вал в своей па­мя­ти тот счаст­ли­вый от­ре­зок своей жиз­ни, ког­да был мо­лод, ещё хо­лост, без осо­бых за­бот и хло­пот, а жизнь ка­за­лась бес­ко­неч­ной. Мно­гие из его то­ва­ри­щей уже пе­ре­же­ни­лись и ста­ли от­ца­ми, не­ко­то­рые за­щи­ти­ли дис­сер­та­ции, а он ни­как не мог осте­пе­нить­ся и по­ду­мать о своём бу­ду­щем, ко­то­рое, как-то не­за­мет­но для не­го, но уже насту­пи­ло. Он пы­тал­ся вспом­нить ещё что-ни­будь, что­бы как-то по­тя­нуть вре­мя и остать­ся по­доль­ше в том вре­ме­ни, но ни­че­го не при­хо­ди­ло ему на ум.

- Неу­же­ли те­бе дейст­ви­тель­но боль­ше не­че­го вспом­нить? Так в жиз­ни не бы­вает, всег­да что-то, мо­жет не­су­щест­вен­ное, но проис­хо­дит, как, нап­ри­мер, пос­ле ко­ме­ты всег­да наб­лю­дает­ся шлейф от неё.

Ко­неч­но, это был Гер, ко­то­рый в этот ве­чер не от­хо­дил от не­го ни на шаг.

- Вспо­ми­нать и впрямь осо­бо не­че­го, но ты на­пом­нил мне не­боль­шой эпи­зод, и это бы­ло и впрямь как шлейф про­ле­тев­шей ко­ме­ты.

 Прош­ло мно­го лет, ког­да од­наж­ды у ме­ня заз­во­нил те­ле­фон. Зво­ни­ла моя быв­шая сос­лу­жи­ви­ца с за­во­да, ко­то­рая вер­ну­лась из Па­ри­жа, ку­да пое­ха­ла ту­рист­кой. Здесь со­вер­шен­но слу­чай­но она встре­ти­лась с Аса­ту­ром, ко­то­рый очень об­ра­до­вал­ся встре­че, провёл мно­го вре­ме­ни с ней и под ко­нец ку­пил для ме­ня не­боль­шой су­ве­нир­чик, пе­ре­дав его вместе с шут­ли­вым приг­ла­ше­нием прие­хать к не­му, что­бы за­кон­чить на­ча­тый на том па­мят­ном ве­че­ре раз­го­вор. Я дейст­ви­тель­но прие­хал в Па­риж, но спустя не­сколь­ко де­ся­ти­ле­тий, уже в пен­сион­ном воз­расте, од­на­ко по­го­во­рить нам не уда­лось, Аса­ту­ра уже дав­но не бы­ло в жи­вых.

 

***

Он сно­ва вспом­нил детст­во. Он не лю­бил вос­по­ми­на­ния о тех вре­ме­нах, но отог­нать их ему не уда­лось.

Дав­но уже из­но­си­лись его кра­си­вая мат­рос­ка и ко­жа­ные бо­тин­ки, место ко­то­рых посте­пен­но за­нял дешёвый шир­пот­реб, и уже в этом воз­расте он по­чувст­во­вал, как за­ви­сит по­ло­же­ние че­ло­ве­ка от его одеж­ды и вооб­ще от его внеш­не­го ви­да. Прав­да, он был от­лич­ни­ком и поль­зо­вал­ся осо­бым рас­по­ло­же­нием пре­по­да­ва­те­лей, но в то же вре­мя иног­да ло­вил на се­бе их жа­лост­ли­вые взгля­ды, силь­но за­де­вав­шие его са­мо­лю­бие. Учил­ся в их клас­се маль­чик Су­рик, ко­то­рый оде­вал­ся так же бед­но, как он, но все зна­ли, что Су­рик си­ро­та, сын фрон­то­ви­ка, по­гиб­ше­го на вой­не. Что ка­сает­ся его, он жил в постоян­ном нап­ря­же­нии, боясь, что ему вдруг нач­нут за­да­вать воп­ро­сы об от­це, по­то­му что ни­как не мог ре­шить, как на них от­ве­чать. Ска­зать, что отец по­гиб на вой­не, как он де­лал в дру­гих по­доб­ных слу­чаях, бы­ло не­воз­мож­но - в шко­ле о нём зна­ли все.

Но боль­ше все­го он опа­сал­ся так на­зы­вае­мо­го ро­ди­тельс­ко­го ко­ми­те­та клас­са. Как го­во­ри­ло са­мо наз­ва­ние, он состоял из ро­ди­тель­ниц уче­ни­ков, но не всех, а жен­щин бо­га­то оде­тых, бла­гоу­хаю­щих вся­кой пар­фю­ме­рией, ко­то­рые ниг­де не ра­бо­та­ли, но пос­вя­ща­ли всё своё до­ро­гое (как и всё, что у них бы­ло) вре­мя бла­го­род­ной мис­сии по­мо­щи учи­те­лям в их труд­ном де­ле вос­пи­та­ния де­тей.

Де­ти, од­на­ко, бы­ли слиш­ком лег­ко­мыс­лен­ны и по­че­му-то не прояв­ля­ли осо­бой ра­дости от об­ще­ния с ни­ми, вся­чес­ки ста­раясь не по­па­дать­ся им на гла­за. Од­наж­ды слу­чи­лось так, что он по неосто­рож­ности по­пал­ся под ру­ку од­ной из них и та, пох­ва­лив за хо­ро­шие от­мет­ки, по­пы­та­лась как-то снис­хо­ди­тель­но пог­ла­дить его по го­ло­ве, как пог­ла­ди­ла бы, на­вер­ное, котёнка. И нео­жи­дан­но для неё он взбрык­нул и чуть не уку­сил ее ру­ку, пос­ле че­го, к пре­ве­ли­ко­му его удо­вольст­вию, вся эта сю­сю­каю­щая ко­ман­да пе­реста­ла за­ме­чать не­вос­пи­тан­но­го ди­ка­ря.

Это бы­ло так дав­но, но один слу­чай вре­зал­ся в его па­мять нав­сег­да и, как ос­ко­лок, заст­ряв­ший в те­ле, на­по­ми­нал о се­бе всю жизнь. Од­наж­ды, прер­вав урок, в класс тор­жест­вен­но вошёл с ка­ким-то боль­шим свёртком ро­ди­тельс­кий ко­ми­тет в пол­ном соста­ве, соп­ро­вож­дае­мый ма­терью бед­ня­ги Су­ри­ка.

 Ког­да встав­шие уче­ни­ки сно­ва се­ли, к учи­тельс­ко­му сто­лу по­дош­ла пре­дсе­да­тель­ни­ца ко­ми­те­та, по­ло­жи­ла свёрток и в во­ца­рив­шей­ся ти­ши­не произ­нес­ла тор­жест­вен­ную речь, пос­вящённую му­жест­вен­ным лю­дям, от­дав­шим жизнь за на­ше свет­лое бу­ду­щее, чем выз­ва­ла слёзы у ма­те­ри Су­ри­ка. По­том раз­вер­ну­ла свёрток, вы­та­щи­ла от­ту­да гру­бые, по­хо­жие на сол­датс­кие, бо­тин­ки и вру­чи­ла их Су­ри­ку в ка­чест­ве по­дар­ка, куп­лен­но­го на день­ги, соб­ран­ные ро­ди­те­ля­ми уче­ни­ков.

 Он пом­нил мать Су­ри­ка, рас­сы­пав­шую­ся в бла­го­дар­ностях, и съёжив­ше­го­ся, став­ше­го сра­зу та­ким ма­лень­ким, жал­ко­го Су­ри­ка, ко­то­ро­го заста­ви­ли тут же при­ме­рить бо­тин­ки, куп­лен­ные на вы­рост, боль­ше на два раз­ме­ра, что­бы он но­сил их по­доль­ше. Даль­ше он ни­че­го не пом­нил - толь­ко то жесто­кое пот­ря­се­ние, ко­то­рое ис­пы­тал от со­чувст­вия к нес­част­но­му си­ро­те за та­кое бес­че­ло­веч­ное уни­же­ние.

При­дя до­мой, он расс­ка­зал ма­те­ри всё с мель­чай­ши­ми под­роб­ностя­ми и, ска­зав, что сог­ла­сен ид­ти зи­мой на уро­ки бо­си­ком, впер­вые не поп­ро­сил, а пот­ре­бо­вал, что­бы она ог­ра­ди­ла его от это­го ко­ми­те­та, в про­тив­ном слу­чае он бро­сит шко­лу нав­сег­да. Мать, не ме­нее гор­дая жен­щи­на, поо­бе­ща­ла, что са­ма бу­дет хо­дить бо­си­ком, но он окон­чит эту шко­лу, пос­ле че­го жизнь сно­ва вош­ла в свою ко­лею.

То тут, то там ему при­хо­ди­лось не­воль­но подс­лу­ши­вать об­рыв­ки раз­го­во­ров нем­но­го­чис­лен­ных родст­вен­ни­ков и близ­ких зна­ко­мых о нём и о его бо­лез­нен­ной гор­дости, ко­то­рую при­пи­сы­ва­ли пло­хой нас­ледст­вен­ности, по­лу­чен­ной им от пред­ков, ка­ра­бахс­ких ме­ли­ков*. Он не сра­зу по­нял, ка­кое со­дер­жа­ние несёт в се­бе сло­во «ме­лик», но ре­шил, что оно не долж­но нести от­ри­ца­тель­но­го смыс­ла, по­то­му что часто слы­шал ещё и ар­мянс­кую пос­ло­ви­цу, го­во­ря­щую, что ме­лик мо­жет стать слу­гой, но всег­да оста­нет­ся кня­зем.

 Обо всём этом го­во­ри­ли толь­ко шёпо­том, осо­бен­но о родст­ве, боясь да­же стен, у ко­то­рых бы­ли уши в твоём собст­вен­ном до­ме. А до­жи­вать свой век в Си­би­ри как-то ни­ко­му не хо­те­лось. Ни­ка­ким князьям, в том чис­ле и их родст­вен­ни­кам, в нор­маль­ном об­щест­ве де­лать бы­ло не­че­го. В об­щем, он пришёл к вы­во­ду, что гор­дость - ка­чест­во по боль­шо­му счёту по­ло­жи­тель­ное, од­на­ко ес­ли ты ро­дил­ся кня­зем, но не вов­ре­мя и не в нуж­ном месте, луч­ше об этом за­быть.

Но ку­да де­ва­лась его гор­де­ли­вая неп­риступ­ность, ког­да при­хо­ди­ла тётя Оля, со­сед­ка с ниж­не­го эта­жа, же­на на­род­но­го ар­тиста! Она, как жи­вая, и сей­час стоя­ла пе­ред его гла­за­ми - сред­не­го роста, кра­си­вая, в ме­ру пол­нень­кая, всег­да улыб­чи­вая и очень, очень доб­рая. Так что да­же вол­шеб­ный под­нос в её ру­ках с гор­кой пи­рож­ков, пи­рож­ных, и дру­гой вы­печ­ки, ко­то­рый она с со­бой при­но­си­ла, не мог зас­ло­нить её до­ро­гой об­раз.

В те вре­ме­на, ког­да лиш­ний ку­сок хле­ба, осо­бен­но бе­ло­го, был пре­де­лом меч­та­ний, тётя Оля восп­ри­ни­ма­лась как настоя­щая ска­зоч­ная фея. Она из­ред­ка пек­ла для своих троих де­тей, но ни­ког­да не за­бы­ва­ла, что эта­жом вы­ше жи­вут ещё шесте­ро веч­но го­лод­ных, ма­ло ли, что не своих. Вот ко­го он под­пустил бы близ­ко к се­бе, тай­но же­лая, что­бы она об­ра­ти­ла на не­го хоть нем­но­го боль­ше вни­ма­ния, но она пред­по­чи­та­ла гла­дить го­лов­ки его сестёр, а его мог­ла иног­да пот­ре­пать по щёчке.

Бо­гу бы­ло угод­но, что­бы сам он по­чувст­во­вал на се­бе, до ка­кой сте­пе­ни чувст­ви­тель­на эта субстан­ция, на­зы­вае­мая гор­достью бед­ных. Уже взрос­лым он часто за­ме­чал, как бо­лез­нен­но восп­ри­ни­мает бед­ный че­ло­век ма­лей­ший намёк на его бед­ность, тог­да как бо­га­тый в по­доб­ной си­туа­ции толь­ко ус­мех­нул­ся бы. Что ка­сает­ся кня­жес­ко­го проис­хож­де­ния, он так ни­че­го досто­вер­но­го и не смог уз­нать, как и не смог выяс­нить та­кой важ­ный для не­го воп­рос: проис­хо­ди­ла ли его гор­дость на са­мом де­ле от кня­жес­ких кор­ней или просто от бед­ности?

 

***

Бы­ло вре­мя, ког­да он силь­но бо­лел, причём бо­лезнь дли­лась дол­го и му­чи­тель­но, на­чав­шись ещё в детст­ве, зах­ва­ти­ла всю юность, пе­рей­дя даль­ше в мо­ло­дость. Про­те­ка­ла она очень тяжёло и на­зы­ва­лась комп­лек­сом не­пол­но­цен­ности, и хо­ро­шо бы - его лич­но, но речь шла о всей на­ции в це­лом. С тех пор, как он уз­нал о ге­но­ци­де свое­го на­ро­да, он сты­дил­ся до глу­би­ны ду­ши быть его предста­ви­те­лем, не по­ни­мая, как мог­ло слу­чить­ся, что чуть ли не це­лый на­род вы­ре­за­ли, как ба­ра­нов, не встре­чая соп­ро­тив­ле­ния. Он мно­го чи­тал, вос­хи­щал­ся ге­роя­ми, бо­рю­щи­ми­ся за сво­бо­ду, прояв­ляю­щи­ми чу­де­са храб­рости и всё в этом ро­де, но это бы­ли дру­гие лю­ди: не бы­ло сре­ди них ни од­но­го предста­ви­те­ля его на­ро­да. Он и на Го­ру сты­дил­ся смот­реть, не­воль­но чувст­вуя се­бя ви­но­ва­тым, ви­дя в ней сви­де­тель­ни­цу по­зо­ра на­ции.

 Он му­чил­ся, но ни­как не мог при­нять то обстоя­тельст­во, что це­лый на­род, как бы трус­лив он ни был, не оста­вил в исто­рии хо­тя бы од­но­го ге­роя. Да и лю­ди, с ко­то­ры­ми он об­щал­ся в по­всед­нев­ной жиз­ни, ни­коим об­ра­зом не произ­во­ди­ли впе­чат­ле­ния по­томст­вен­ных тру­сов. Ху­же то­го, не он один, но всё его по­ко­ле­ние жи­ло с по­ка­ле­чен­ной пси­хи­кой. Это мно­го поз­же, взрос­лея, он стал по­доз­ре­вать, что что-то здесь не так, по­ка на­ко­нец не доб­рал­ся до тща­тель­но скры­вае­мых в то вре­мя источ­ни­ков ин­фор­ма­ции. И опять он удив­лял­ся, но уже по-дру­го­му, об­на­ру­жив та­кое мно­жест­во прояв­ле­ний са­моот­вер­жен­ности и ге­роиз­ма, та­кую плея­ду на­род­ных ге­роев, ко­то­рая мог­ла выз­вать за­висть и прек­ло­не­ние лю­бо­го на­ро­да ми­ра. А еще удив­лял­ся своей глу­пости, то­му, что под­дал­ся влия­нию, в прин­ци­пе, при­ми­тив­ной про­па­ган­дистс­кой ма­ши­ны.

 

***

Он чувст­во­вал, как неу­мо­ли­мо течёт вре­мя, и по­ни­мал, что у не­го уже не хва­тит боль­ше сил, что­бы пе­реб­рать ещё столь­ко лиц и за­но­во пе­ре­жить столь­ко со­бы­тий. Он ре­шил по­ле­жать и просто от­дох­нуть, но в пос­лед­ний мо­мент вспом­нил, что всю жизнь не тре­во­жил Бо­га, ста­раясь осо­бо не об­ре­ме­нять его свои­ми де­лиш­ка­ми, од­на­ко те­перь наста­ло вре­мя для то­го, что нель­зя бы­ло боль­ше отк­ла­ды­вать.

Во-пер­вых, он поб­ла­го­да­рил Гос­по­да за то, что не ро­дил­ся де­воч­кой. Вто­рое же зак­лю­чалось в од­ной-единст­вен­ной прось­бе, ко­то­рую он не уста­вал пов­то­рять в те­че­ние всей своей жиз­ни. Он про­сил взять его в лю­бое вре­мя, но сде­лать это мгно­вен­но, не да­вая ему дол­го бо­леть и му­чить­ся, а тем бо­лее му­чить дру­гих. Он не знал, чем зас­лу­жил та­кую ми­лость, но Бог ис­пол­нил его прось­бу да­же луч­ше, чем он про­сил. На де­ле Бог да­ро­вал ему вто­рую жизнь, поз­во­лив за­но­во про­жить её в вос­по­ми­на­ниях. И он сно­ва, во вто­рой раз, поб­ла­го­да­рил его.

- Ес­ли бы те­бя спро­си­ли, о чём из все­го, что сде­лал в жиз­ни, ты боль­ше все­го жа­леешь?

Ну ко­неч­но же это не мог быть ник­то иной, кро­ме как Гер.

- Я об этом в пос­лед­нее вре­мя часто ду­мал, и пусть те­бе по­ка­жет­ся стран­ным, но я не жа­лею ни о чём, что сде­лал, и ес­ли жа­лею, то толь­ко о том, че­го не сде­лал.

 

Он сно­ва отк­рыл гла­за, сно­ва уви­дел же­ну, при­кор­нув­шую ря­дом на сту­ле, в пос­лед­ний раз вгля­дел­ся в неё дол­гим взгля­дом, по­том прик­рыл отя­же­лев­шие вдруг ве­ки. И сра­зу во весь свой ве­ли­чест­вен­ный рост пе­ред ним вста­ла Го­ра с Солн­цем, яр­ко ос­ве­щав­шим её гор­дую бе­лос­неж­ную вер­ши­ну, и они ста­ли пос­лед­ни­ми, ко­му бы­ло ад­ре­со­ва­но его пос­лед­нее «Про­щай­те».

?>