ПУТЕВЫЕ ЗАМЕТКИ НЕПУТЕВОЙ АРМЯНКИ

 

В этом зна­ко­мом го­ро­де, где ули­цы ска­чут то в го­ру, то с го­ры, в этом го­ро­де, где ли­ния го­ри­зон­та обо­ро­няет­ся от гла­за то го­рой, то гор­кой, в этом го­ро­де, ко­то­рый и сам суть го­ра - наг­ро­мож­де­ние, мне предстоит про­вести бли­жай­шие три-че­ты­ре ме­ся­ца. Ес­ли не слу­чит­ся ни­че­го экст­раор­ди­нар­но­го. Ес­ли вы­дер­жу. Ес­ли ме­ня он вы­дер­жит. Ну, ни­че­го. Бог не вы­даст - свинья не съест. По­бо­рем­ся. Глав­ное, что в этом го­ро­де - не где-то, не где-ни­будь - здесь, в го­ро­де моей сер­деч­ной при­вя­зан­ности. И хоть это боль­ше не стра­на мое­го детст­ва, не го­род моей ран­ней юности, и хоть мы осто­чер­теем друг дру­гу, как бы­ва­ло не од­наж­ды, но все-та­ки я на­деюсь на но­вый ро­ман с ним - с го­ро­дом. Я на­деюсь опе­реть­ся, на­ко­нец, на ро­зо­вое ту­фо­вое пле­чо, я на­деюсь постоять, на­ко­нец, дву­мя но­га­ми на черст­вой мор­щи­нистой зем­ле - хоть ко­рот­ко, но все же доста­точ­но, что­бы пе­ре­вести дух от странст­вий, от без­домья, от из­веч­но­го мое­го пла­ча по ухо­дя­щей на­ту­ре бы­тия.

Ок­тябрь 2015 го­да, Ере­ван

 

КВАР­ТЕТ

 

Гу­бы раз­мы­кают­ся, лас­ко­во омы­вают­ся вет­ром, а сло­ва, ед­ва ро­див­шись, уже сор­ва­лись, уже унес­лись, уже ще­ко­чут шер­ша­вы­ми сог­лас­ны­ми гор­ный простор. Сло­ва, ед­ва наз­вав пред­мет, не ус­пев приг­воз­дить его к месту, к смыс­лу, уле­те­ли. Да и черт с ни­ми со сло­ва­ми, пусть раст­во­рят­ся все - они бы всё рав­но не вы­ра­зи­ли мой восторг, мой страх и мое смя­те­ние: бук­валь­но из-под зем­ли вы­рос­ла цер­ковь Карм­ра­вор («но­ся­щая крас­ный»), цер­ковь Прес­вя­той Бо­го­ро­ди­цы. Это ни мно­го ни ма­ло ко­нец VI - на­ча­ло VII ве­ка. Единст­вен­ная цер­ковь в Ар­ме­нии, ко­то­рая сох­ра­ни­лась в пер­воз­дан­ном ви­де, то есть це­ли­ком, от кров­ли до ос­но­ва­ния. Она дейст­ви­тель­но «рос­ла-рос­ла, под­ня­лась и расц­ве­ла»: я спус­ка­лась под гор­ку и сна­ча­ла уви­де­ла вер­ши­ну ко­ну­са кры­ши, увен­чан­ную скром­ным крестом, - буд­то го­ло­ву прек­рас­ной де­вы. По­том по­ка­за­лись ее то­че­ные пле­чи и строй­ное те­ло. Кста­ти, ана­ло­гия с де­вой ока­за­лась со­вер­шен­но умест­ной - лю­бовь, стран­ная, бод­ря­щая, бу­до­ра­жа­щая ка­ким-то неу­мест­ным прив­ку­сом от­чаян­ной страсти, сыг­ра­ла ог­ром­ную роль в исто­рии воз­ник­но­ве­ния этой церк­ви.

Ес­ли ве­рить мест­ной ле­ген­де (а не ве­рить у ме­ня нет ни­ка­ких ос­но­ва­ний), жи­ли-бы­ли три прек­рас­ные сест­ры. И на­до ж та­ко­му слу­чить­ся - влю­би­лись хо­ром в од­но­го кра­си­во­го пар­ня, Сар­ки­са. Мне бы хо­те­лось хоть глаз­ком, хоть краем гла­за пос­мот­реть на это­го ро­ко­во­го нес­част­лив­ца. Ведь ему не уда­лось вос­поль­зо­вать­ся пло­да­ми своей ха­риз­мы - не вы­мо­лен­но­го, не зва­но­го да­ра бо­гов. Не мог он ре­шить, кто из кра­са­виц нра­вит­ся ему боль­ше. И вот что слу­чи­лось. Две стар­шие сест­ры ре­ши­ли усту­пить Сар­ки­са млад­шей. Но, ви­ди­мо, де­вуш­ки слиш­ком лю­би­ли его, что­бы просто отой­ти в сто­ро­ну. Проб­ле­ма не мог­ла быть ре­ше­на простым вы­чи­та­нием двух из че­ты­рех. По их мне­нию, двое остав­ших­ся мог­ли быть счаст­ли­вы лишь в том слу­чае, ког­да бы да­же тень, отб­ра­сы­вае­мая де­вуш­ка­ми, взяв­ши­ми са­моот­вод, не мая­чи­ла на до­ро­ге влюб­лен­ных. Но всё жи­вое, как из­вест­но, отб­ра­сы­вает тень, и те­ни по­рой ося­зае­мей жи­во­го... И сест­ры ре­ши­ли... Од­на об­ла­чи­лась в крас­ное, дру­гая в одея­ние аб­ри­ко­со­во­го цве­та, они взош­ли на вы­со­кую го­ру, они об­ня­лись, они пос­мо­тре­ли друг на дру­га в пос­лед­ний раз, и во взгля­де этом ме­та­лись отб­лес­ки за­то­нув­шей страсти. Они взя­лись за ру­ки и шаг­ну­ли со ска­лы в про­пасть. Я ви­жу, как ле­те­ли вниз их лег­кие пок­ры­ва­ла - цве­та крас­но­го и цве­та аб­ри­ко­со­во­го.

Но это не всё.

Жерт­ва де­ву­шек ока­за­лась не то что­бы нап­рас­ной, но яв­но чрез­мер­ной. Они хо­те­ли счастья сест­ре и воз­люб­лен­но­му Сар­ки­су, но счастье - та­кая стран­ная субстан­ция, ее не­воз­мож­но спроек­ти­ро­вать. Сар­кис был в смя­те­нии: он вну­шил де­вуш­кам не толь­ко страсть, но и ато - ан­тич­ное бе­зу­мие, по­вер­нув­шее част­ную исто­рию в эпи­чес­кое рус­ло. Млад­шая сест­ра, ко­то­рая от­ны­не без­раз­дель­но вла­де­ла Сар­ки­сом, чувст­во­ва­ла лишь боль и ви­ну. Счастье не про­раста­ло сквозь ка­мень го­ря. Что де­лать? На­чать не­на­ви­деть муж­чи­ну, ко­то­ро­му го­то­ва бы­ла ро­дить де­тей? Или при­нять жерт­ву сестер, вый­ти за­муж, ро­дить де­тей и посте­пен­но на­чать не­на­ви­деть муж­чи­ну, ко­то­рый...? Мож­но ли строить дом счастья из кам­ней жерт­вен­но­го ал­та­ря? И она при­ня­ла ре­ше­ние.

На­ря­див­шись в бе­лые одеж­ды, млад­шая ки­ну­лась вслед за стар­ши­ми. И плы­ло вниз бе­лое пок­ры­ва­ло, ле­те­ло пти­цей - мед­лен­но, буд­то не­хо­тя. Ок­ру­га за­мер­ла. Лю­ди га­да­ли, что же про­изош­ло? Вер­сии бы­ли од­на дру­гой сле­зо­то­чи­вей, по­зор­ней, сом­ни­тель­ней. И по­то­му все обер­ну­лись к ви­нов­ни­ку со­бы­тий - к Сар­ки­су.

Пот­ря­сен­ный женс­ким ко­варст­вом, ду­маю, до край­ности оза­да­чен­ный от­сутст­вием ка­кой-ли­бо ло­ги­ки, опо­зо­рен­ный, смя­тен­ный Сар­кис ста­но­вит­ся от­шель­ни­ком и го­да­ми строит три церк­ви - эту са­мую Карм­ра­вор, Ци­ра­на­вор и Спи­та­ка­вор - но­ся­щую Крас­ный, но­ся­щую Аб­ри­ко­со­вый и но­ся­щую Бе­лый. Это его спо­соб диа­ло­га, об­ще­ния с де­вуш­ка­ми.

Вот та­кая опе­ра, гос­по­да. Ка­мер­ная, но эпи­чес­кая.

Я ду­маю, что до кон­ца своих дней Сар­кис мо­лил­ся и ду­мал, как же так слу­чи­лось, ка­ким об­ра­зом неок­реп­шие, не рас­пустив­шие­ся еще чувст­ва прев­ра­ти­лись в прок­ля­тие, в об­ре­чен­ность? Он мо­лил­ся и ду­мал, ка­ким же об­ра­зом оди­но­чест­во прев­ра­ти­лось в сми­ре­ние? Он мо­лил­ся и удив­лял­ся то­му, что посте­пен­но на­чи­нает ви­деть смысл в прои­зо­шед­шем. Объяс­нить, об­лечь его в сло­ва Сар­кис не смог бы, да­же ес­ли б ему поо­бе­ща­ли от­пу­ще­ние гре­хов и веч­ное бла­женст­во. Но ведь он чувст­вует, что неис­по­ве­ди­мость пу­тей при­ве­ла его к по­кою. И в этом слу­чае, мо­жет, не стоит ко­пать тон­нель в глубь не­раз­ре­ши­мых воп­ро­сов о смыс­ле? Мо­жет, стоит при­нять этот по­кой как ми­лость?

Он мо­лил­ся, шли го­ды, сту­па­ли по до­рож­кам но­ги лю­дей, но­вых при­хо­жан трех но­вых церк­вей. Лю­ди при­хо­ди­ли сю­да про­сить о счастье, о здо­ровье, о ми­ре, они пе­ли хва­лу Твор­цу, шеп­та­ли сло­ва рас­кая­ния, тор­го­ва­лись с Бо­гом, пы­таясь вы­тя­нуть из не­го то­ли­ку пре­фе­рен­ций. Но Сар­кис ви­дел лишь их но­ги, ведь он си­дел на зем­ле у сте­ны Карм­ра­вор, ху­дой, кос­ма­тый, бор­мо­чу­щий бесс­вяз­ные сло­ва - вып­лес­ки­ваю­щие­ся на­ру­жу об­рыв­ки бе­сед со свои­ми не­веста­ми. По­на­ча­лу лю­ди пом­ни­ли, что этот по­лу­бе­зум­ный ни­щий - соз­да­тель трех церк­вей в ок­ру­ге. Но по­том уже, с го­да­ми, по­за­бы­ли. Да и сам Сар­кис всё ре­же появ­лял­ся в люд­ных местах, пред­по­чи­тая для жиз­ни пе­ще­ру у ре­чуш­ки, об­ще­ние с осто­рож­ным зверьем и бе­се­ды с тре­мя прек­рас­ны­ми те­ня­ми. Но се­год­ня он здесь, си­дит у сте­ноч­ки, бор­мо­чет, пе­ред ним мель­кают но­ги иду­щих в цер­ковь. А ког­да он под­ни­мает гла­за, лиц Сар­кис не ви­дит - солн­це сле­пит. На дво­ре 608 год от Рож­дест­ва Христо­ва. Ка­жет­ся, 12 ок­тяб­ря...

 

 

РО­ДИ­НА ИЛИ СМЕРТЬ

 

Да­ле­ко в още­рив­ших­ся кам­нях За­кав­казья, в Ар­ме­нии, есть место, ко­то­рое еще предстоит отк­рыть не толь­ко осталь­ным бла­го­чести­вым зем­ля­нам, но и са­мим ар­мя­нам. Ма­ло кто приез­жает сю­да: да­ле­ко и опас­но - стре­ляют, гра­ни­ца ря­дом. Место это - Та­вушcкая об­ласть, рас­сы­пав­шая по ле­систым го­рам дра­го­цен­ные де­ре­вень­ки-бу­си­ны.

Путь сю­да не то что­бы до­лог - тру­ден. Шос­се от Ере­ва­на до Ид­же­ва­на пря­мо­ли­ней­но, как ут­верж­де­ние «Вы­со­ко­гор­ное озе­ро Се­ван - на­цио­наль­ное достоя­ние Ар­ме­нии». Посте­пен­но, но неук­лон­но под­ни­маясь всё вы­ше и вы­ше, трас­са вы­но­сит пу­те­шест­вен­ни­ка как раз ми­мо Се­ва­на к го­ро­ду Ид­же­ван. Он-то и яв­ляет­ся ад­ми­нист­ра­тив­ным цент­ром об­ласти, но на­ша цель - от­да­лен­ный приг­ра­нич­ный ра­йон об­ласти, Шам­ша­дин. А ту­да уж до­ро­га про­ле­гает по ле­систым го­рам и да­же сквозь них. Нам нуж­но ту­да, где пей­за­жи кра­си­вы настоль­ко, что хо­чет­ся остать­ся там нав­сег­да и ког­да-ни­будь там уме­реть. Ту­да, где это же­ла­ние впол­не ис­пол­ни­мо, но не в его мир­ной, пасто­раль­ной ин­терп­ре­та­ции - вот уже боль­ше двад­ца­ти лет здесь нет по­коя, здесь стре­ляют.

На выез­де из Ид­же­ва­на на об­лом­ке ска­лы стоит по­се­реб­рен­ная ста­туя гор­но­го коз­ла, буд­то пре­дуп­реж­дая, что доб­рать­ся до це­ли мо­жет толь­ко вы­нос­ли­вый уп­ря­мец. Под ста­туей па­сет­ся то­щая ко­ро­ва бла­го­род­но­го цве­та шам­пань. Едем-едем - ми­мо ржа­во­го осто­ва по­чив­ше­го дав­нень­ко гру­зо­ви­ка, ми­мо мо­биль­но­го подъем­но­го кра­на «Ива­но­вец», ми­мо тро­га­тель­ной ла­чуж­ки на краю фер­мерс­ко­го по­ля. Мы едем к гра­ни­це. Гра­ни­ца с Азер­байд­жа­ном хоть и на зам­ке, но за­мок этот - мест­ные жи­те­ли.

Воз­ле при­до­рож­но­го ресто­ран­чи­ка «Друж­ба» щип­лют тра­ву пест­рые ку­ры и мо­ло­день­кий пе­тух, от­ку­да ни возь­мись появ­ляет­ся кро­лик, по­том вто­рой. Под­хо­дит со­ба­ка с от­вис­ши­ми сос­ца­ми, ста­но­вит­ся ря­дом со сто­лом и ус­пеш­но ими­ти­рует просто­ду­шие - смот­рит на нас круг­лы­ми зо­ло­тисты­ми гла­за­ми, ка­жет­ся удив­лен­ной и до смер­ти го­лод­ной. Мы кор­мим, мы отв­ле­каем­ся, мы да­же шу­тим, от­го­няя тя­жесть предстоя­ще­го де­ла - едем по­се­тить семью по­гиб­ше­го на гра­ни­це сер­жан­та-конт­ракт­ни­ка. Мы - это жур­на­лист-пра­во­за­щит­ник Жан­на Алек­са­нян, опе­ра­тор Тер­ми­не Ено­кян и фо­тог­раф Ани Ге­вор­гян. Я тут с бо­ку при­пе­ка, я лишь влюб­лен­ный в Ар­ме­нию наб­лю­да­тель. Но я здесь, и мне впер­вые предстоит вой­ти в дом по­гиб­ше­го сер­жан­та, впер­вые при­дет­ся пос­мот­реть в гла­за его ро­ди­те­лям и впер­вые же прис­лу­шать­ся к об­ман­чи­вой ти­ши­не этих прек­рас­ных гор.

Вые­хав из го­род­ка Берд - ра­йон­но­го цент­ра Шам­ша­ди­на, прое­хав сов­сем чу­ток, мы стал­ки­ваем­ся с при­выч­ной проб­ле­мой лю­бо­го пу­те­шест­вия в глу­бин­ку, в ка­кой бы стра­не эта «глу­бин­ка» ни на­хо­ди­лась: вне­зап­но кон­чает­ся ас­фальт. В об­щем-то мы к это­му бы­ли го­то­вы, но здесь уже на­ча­лись дож­ди, по­ка крат­ков­ре­мен­ные, но уже настой­чи­вые, поч­ти ежед­нев­ные. А это зна­чит, что наш путь - это гли­нистая грязь, по­ка еще про­хо­ди­мая, но поч­ти от­вес­ный ук­лон до­ро­ги выг­ля­дит на мой ди­ле­тантс­кий глаз уг­ро­жаю­ще, во вся­ком слу­чае для на­ше­го по­жив­ше­го «опе­ля». На пло­щад­ке, за­вис­шей над далью и вой­ной, мы оста­нав­ли­ваем­ся: не знаем, ку­да ехать - нап­ра­во или на­ле­во, вверх или вниз. И там и тут де­рев­ни, даль­ше, впе­ре­ди - Азер­байд­жан. От­ту­да стре­ляют. Я впер­вые по­ни­маю, что оз­на­чает «как на ла­до­ни», и мо­гу обой­тись без стыд­ли­во­го «как» - здесь дейст­ви­тель­но всё рас­пах­ну­то настежь, об­зор та­кой, что мож­но стре­лять и нау­гад, всё рав­но в ко­го-ни­будь по­па­дешь. Тот па­рень, в дом ко­то­ро­го мы едем, по­гиб от снай­перс­ко­го выст­ре­ла. А вок­руг кра­со­та, зах­ва­ты­вает дух, и вооб­ра­же­ние стыд­ли­во по­мал­ки­вает: что тут до­ба­вишь, что при­ду­маешь?

Нам по­мо­гают - по­жи­лой муж­чи­на и ху­дой, гиб­кий как вет­ка мо­ло­дой па­рень на мест­ном ша­ма­ша­динс­ком диа­лек­те объяс­няют нам, ку­да ехать, по­ка­зы­вают, где ос­нов­ные вра­жес­кие фор­посты, от­ку­да ис­хо­дит бо́ль­шая опас­ность. По пря­мой до гра­ни­цы ки­ло­мет­ра два, а то и мень­ше, а на ма­ши­не, пет­ляя по го­рам, нуж­но прео­до­леть семь. Мы стоим пря­мо нап­ро­тив азер­байд­жанс­ко­го фор­поста, на той же вы­со­те меж­ду на­ми -ар­мянс­кие се­ла. И по ним стре­ляют, и 15 ян­ва­ря 2015 го­да выст­ре­лом снай­пе­ра был убит Ар­ман. Эти двое зна­ли его, свер­ху они по­ка­зы­вают на блестя­щие кры­ши и объяс­няют, в ка­кой сто­ро­не при­мер­но дом его ро­ди­те­лей.

Мы въез­жаем в де­рев­ню Чо­ра­тан. Па­рень в ка­муф­ляж­ной фор­ме что-то пи­лит в не­боль­шой мастерс­кой. Жан­на вы­хо­дит из ма­ши­ны и спра­ши­вает, где най­ти Ру­зан­ну, вдо­ву по­гиб­ше­го. Жан­на рас­по­ла­гает к се­бе лю­дей бесст­раш­ной отк­ры­тостью и спо­кой­ны­ми мо­ду­ля­ция­ми го­ло­са. Ей всег­да всё расс­ка­зы­вают с го­тов­ностью. Вот и плот­ник по­ка­зы­вает, ку­да ехать - в детс­кий сад, там ра­бо­тает Ру­зан­на. Детс­кий сад на оче­ред­ном усту­пе и хо­ро­шо прос­мат­ри­вает­ся с азер­байд­жанс­кой сто­ро­ны. Пе­ред детс­ким са­дом воен­ный гру­зо­вик. Нес­коль­ко сту­пе­нек вверх, и в застек­лен­ном ко­ри­до­ре мы ви­дим ря­док детс­ких ту­фе­лек-бо­ти­но­чек. Де­ти, а их це­лых трид­цать душ, спят - ти­хий час. За­ве­дую­щая го­во­рит, что в са­ду ре­монт и по­то­му по­ка они не мо­гут брать де­тей ясель­но­го воз­раста. Но ре­монт вот-вот за­вер­шит­ся, и тог­да де­тей ста­нет боль­ше.

- Стре­ляют?

- Стре­ляют. И вче­ра, и с ут­ра се­год­ня.

Ру­зан­ны нет, она уш­ла до­мой. Дом ее сов­сем близ­ко, и мы отп­рав­ляем­ся ту­да. С удив­ле­нием от­ме­чаем, что над вхо­дом в зда­ние быв­ше­го до­ма куль­ту­ры два фла­га - ар­мянс­кий и итальянс­кий. За­руб­ка на па­мять: спро­сить, что это оз­на­чает.

Го­ло­вы ста­ри­ков, си­дя­щих на за­ва­лин­ке у ма­га­зи­на над до­ро­гой, обо­ра­чи­вают­ся к нам. Здо­ро­ваем­ся. Еще раз све­ряем­ся, пра­виль­но ли едем. На де­ре­венс­кой пло­ща­ди - род­ник-па­мят­ник в честь по­гиб­ше­го Ар­ма­на.

Дом Ру­зан­ны чист и хо­ло­ден - ка­мен­ный двор, де­ся­ток сту­пе­ней с цо­коль­но­го эта­жа в жи­лые по­ме­ще­ния, идеаль­ная пос­ле­до­ва­тель­ность во всем: де­ре­венс­кий и без то­го труд­ный быт не мо­жет быть ус­лож­нен «твор­чес­ким бес­по­ряд­ком». Ру­зан­на - мо­ло­дая жен­щи­на с вздер­ну­тым не по-ар­мянс­ки про­фи­лем, сдер­жан­ная, нем­но­гос­лов­ная. Она расс­ка­зы­вает о му­же, о своем Ар­ма­не - слу­жил в ар­мии, по­том пы­тал­ся най­ти ра­бо­ту, ез­дил в Ере­ван и да­же в Моск­ву. Хо­тел пе­ре­вез­ти семью в спо­кой­ные и сы­тые края - не сло­жи­лось. Вер­нул­ся и по­шел конт­ракт­ни­ком в ар­мию, это единст­вен­ный спо­соб свести кон­цы с кон­ца­ми для мест­ных муж­чин. Слу­жил здесь же, на гра­ни­це. Два конт­рак­та по три го­да. До окон­ча­ния вто­ро­го оста­ва­лось пят­над­цать дней. Выст­рел снай­пе­ра. Всё. Трое де­тей, си­ротст­во, вдовст­во. Ру­зан­не 31 год. Что те­перь? Вспо­мо­щест­во­ва­ние в 60 ты­сяч дра­мов в ме­сяц - трид­цать от го­су­дарст­ва и еще трид­цать от об­щест­вен­ных ор­га­ни­за­ций. Я подс­чи­та­ла - 7874 руб­ля. Да, Ру­зан­на ра­бо­тает в детс­ком са­ду, но пла­тят ей не день­га­ми - му­кой и топ­ле­ным мас­лом. По окон­ча­нии конт­рак­та Ар­ман всё же ле­леял на­деж­ды про­бить­ся в достой­ную жизнь, со­вер­шить еще один ры­вок в бо­га­тую Рос­сию, воз­мож­но, по­лу­чи­лось бы на этот раз, пое­хал бы, уст­роил­ся, по­том и их бы заб­рал, но не сло­жи­лось:

- И не вер­нул­ся, и не уе­хал.

Она не пла­чет да­же, ро­няет ти­хие сле­зы. На ру­ках у нее трое де­тей - три­над­ца­ти, две­над­ца­ти и пя­ти лет. Од­на из до­че­рей, Ме­ли­не, ув­ле­че­на тан­ца­ми, но в де­рев­не та­ко­го круж­ка нет. Де­воч­ка за­ни­мает­ся - мак­ра­ме, компью­тер, ри­со­ва­ние, но очень хо­чет­ся тан­це­вать.

- По­че­му там на клу­бе итальянс­кий флаг?

- Они нам очень по­мо­гают. Все детс­кие круж­ки - это итальянс­кая бла­гот­во­ри­тель­ная прог­рам­ма.

- Ру­зан­на, че­го бы вы хо­те­ли, ка­кой по­мо­щи от го­су­дарст­ва вы жде­те? - спра­ши­вает Жан­на.

- Ра­бо­ту за день­ги, - без пау­зы от­ве­чает мо­ло­дая вдо­ва.

- Стре­ляют?

- Стре­ляют. Боим­ся.

Мы нап­рав­ляем­ся в дом ро­ди­те­лей Ар­ма­на. Ху­день­кая две­над­ца­ти­лет­няя Ме­ли­не, дочь по­гиб­ше­го сер­жан­та, си­дит впе­ре­ди, на ко­ле­нях у Жан­ны, и по­ка­зы­вает до­ро­гу.

Дом Ра­ши­да и Но­ры уст­роен так же: вни­зу под­соб­ные по­ме­ще­ния, лест­ни­ца вверх - проч­ное ве­ко­вое жилье. Боль­шой стол вдоль сте­ны, бу­фет свет­ло­го де­ре­ва, порт­рет сы­на на са­мой ма­куш­ке. С фо­тог­ра­фии смот­рит мо­ло­дой муж­чи­на с мин­да­ле­вид­ным раз­ре­зом глаз, ра­но об­на­жив­шим­ся лбом, вы­со­ки­ми ску­ла­ми и ор­ли­ным но­сом-клю­вом - ти­пич­ная внеш­ность ти­пич­но­го «кав­каз­ца». Ми­мо та­ких пар­ней мы в Рос­сии про­хо­дим каж­дод­нев­но. Часто они строят до­ма, ре­мон­ти­руют квар­ти­ры и сле­са­рят в ав­то­мастерс­ких. Но Ар­ма­ну не об­ло­мил­ся ни ку­сок, ни крош­ка от не­ле­галь­но­го рос­сийс­ко­го пи­ро­га, ему доста­лась пу­ля снай­пе­ра.

- Пу­ля вош­ла вот здесь вот, - Ра­шид по­ка­зы­вает в об­ласть ще­ки чуть по­вы­ше под­бо­род­ка, - а выш­ла здесь. Ра­зор­ва­ла ар­те­рию. Кровь вы­тек­ла стре­ми­тель­но. Суд­ме­дэкс­перт ска­зал, что умер он в счи­тан­ные ми­ну­ты: вся кровь вы­тек­ла.

Ра­шид - учи­тель исто­рии. Но­ра, его же­на, - учи­тель ри­со­ва­ния. Они расс­ка­зы­вают о сы­не и на­зы­вают его «ре­бе­нок». «Ре­бе­нок ска­зал…», «Ре­бе­нок сде­лал…» «Ре­бе­нок не вер­нул­ся…» Но­ра пла­чет постоян­но, но при этом она ни на се­кун­ду не за­бы­вает, что в до­ме гости: появ­ляют­ся на сто­ле ви­ног­рад и яб­ло­ки, ко­фе, мо­ло­дое ви­но, оре­хо­вое ва­ренье. Де­воч­ки - фо­тог­раф и опе­ра­тор - ко­фе не пьют, и им за­ва­рен чай. Но­ра гро­зит­ся за­ре­зать ку­рен­ка, мы ис­пу­ган­ным хо­ром от­ка­зы­ваем­ся. Она достает фо­тог­ра­фии Ар­ма­на, школь­ное со­чи­не­ние о нем «Я на­шел свое­го ге­роя» и го­су­дарст­вен­ную наг­ра­ду - ме­даль, ко­то­рой он был наг­раж­ден пос­мерт­но. Стоит ей при­сесть, и она сно­ва на­чи­нает пла­кать. Но она на­хо­дит се­бе за­ня­тие - ко­лет грец­кие оре­хи и ссы­пает нам в та­рел­ки све­жие яд­рыш­ки.

У Ра­ши­да то­же гла­за на мок­ром месте, но го­лос тих и ро­вен. Эти лю­ди жи­вут на вой­не уже боль­ше двад­ца­ти лет, и в семье в на­ча­ле де­вя­ностых уже бы­ли жерт­вы: по­гиб двою­род­ный брат Ра­ши­да, член доб­ро­воль­чес­ко­го соп­ро­тив­ле­ния. Но тог­да бое­вые дейст­вия частень­ко ве­лись на ар­мянс­кой тер­ри­то­рии.

- Бы­ва­ло, на­па­да­ли азер­байд­жан­цы, а иног­да лю­дей уго­ня­ли. Так у нас двух учи­те­лей вык­ра­ли - лю­ди хо­ди­ли пос­ле шко­лы на своих ви­ног­рад­ни­ках ра­бо­тать. 19 ап­ре­ля 1992 го­да двоих заб­ра­ли и увез­ли. А 30 ап­ре­ля вер­ну­ли. Вы ведь по­ни­мае­те, по­че­му?

- Нет.

- Вер­ну­ли, по­то­му что… их уже не бы­ло. Вер­ну­ли ак­ку­рат­ны­ми ку­соч­ка­ми - ли­цо от­дель­но, ру­ки-но­ги от­дель­но.

Мы мол­чим. Что ска­зать?

Но­ра расс­ка­зы­вает, что де­ти, а их в шко­ле сто де­сять че­ло­век, не мо­гут при­вык­нуть к обст­ре­лам, дро­жат.

Мы сно­ва мол­чим. Что от­ве­тить?

По­ко­ле­ние Ар­ма­на вы­рос­ло, пом­ня ту пер­вую вой­ну. Спо­кой­ные го­ды, то есть го­ды мол­ча­ли­во­го пе­ре­ми­рия, бы­ли для этих лю­дей лишь вре­мен­ным от­дох­но­ве­нием. Ра­шид на­зы­вает их «по­лу­мир-­по­лу­вой­на»:

- Мы здесь слы­шим, как ды­шит враг. Мы - гра­ни­ца.

Де­ре­венс­кий учи­тель Ра­шид то­чен в фор­му­ли­ров­ках, бес­по­ща­ден в оцен­ках. И это вов­се не от­то­го, что он зол на го­су­дарст­во, это от­то­го, что он исто­рик. Его оцен­ка те­ку­ще­го мо­мен­та, меж­ду­на­род­ной си­туа­ции, вступ­ле­ния Рос­сии в вой­ну в Си­рии и влия­ния все­го это­го на «ар­мянс­кий воп­рос» обес­ку­ра­жи­вает - взве­шен­ная ар­гу­мен­та­ция и бе­зуп­реч­ный, ло­ги­чес­ки выст­роен­ный ана­лиз затк­нут за пояс лю­бо­го «ана­ли­ти­ка» из гнус­но­го те­ле­ви­зо­ра. Его Ар­ман, его ре­бе­нок, де­ре­венс­кий па­рень с яс­ны­ми меч­та­ми - по­гиб. Ра­шид ни­ко­го не об­ви­няет. Он знает, что лю­ди здесь взя­ли на се­бя за­щи­ту своих ру­бе­жей. Он знает, что без них - этих пар­ней, каж­дый из ко­то­рых чей-то ре­бе­нок, - зем­ля эта не выстоит. Обез­лю­дев, оси­ро­тев, сги­нет в ней ар­мянст­во. Ра­шид не произ­но­сит ни брос­ких пат­рио­тич­ных фраз, ни фа­та­листи­чес­ких афо­риз­мов, ни гнев­ных оп­по­зи­цион­ных ре­чей. Но он об­ви­няет - кор­рум­пи­ро­ван­ное го­су­дарст­во, наг­лых и без­душ­ных чи­нов­ни­ков. За каж­дой его фра­зой конк­рет­ный эпи­зод, реаль­ная циф­ра.

- Про­ве­ли газ. Тру­бы идут по по­верх­ности зем­ли. Мы тут го­во­рим им: по­че­му по по­верх­ности? Это ведь стра­те­ги­чес­кая цель. Один выст­рел, од­но по­па­да­ние - и в воз­дух взле­тит всё! Но им, чи­нов­ни­кам, всё рав­но, ведь так де­шев­ле.

По­мол­чав, го­во­рит, что их обя­за­ли рыть пог­ре­ба-бом­боу­бе­жи­ща. Прие­ха­ли из Ере­ва­на и при­ка­за­ли рыть. На каж­дый двор по убе­жи­щу. У бом­боу­бе­жи­ща по ГОСТу долж­но быть два вы­хо­да. Я смот­рю на школь­но­го учи­те­ля и не знаю, что ска­зать. Зна­чит так, да? Эти лю­ди за­щи­щают, ох­ра­няют, по­ги­бают на своей зем­ле - приез­жает чи­нов­ник и го­во­рит: «Ко­пай­те».

Я вы­хо­жу в сад. Вар­дан, млад­ший сын Ра­ши­да и Но­ры, чи­нит ав­то­мо­биль. Он улы­бает­ся че­рез си­лу, он мол­ча­лив и не хо­чет го­во­рить о бра­те. Он вооб­ще не хо­чет го­во­рить - ма­лос­ло­вен и застен­чив от при­ро­ды. В са­ду буль­кает чан, тя­нет­ся змее­вик, го­то­вит­ся ви­ног­рад­ная вод­ка. Швы в этой конст­рук­ции тра­ди­цион­но за­леп­ле­ны хле­бом. Тя­нет ду­хом бу­ду­щих сва­деб, крестин и по­хо­рон. Не­воль­но ищу гла­за­ми место для бом­боу­бе­жи­ща. Не на­хо­жу.

Мы вы­хо­дим на ули­цу - по­ра ехать, стре­ми­тель­но ухо­дит солн­це, над­ви­гают­ся су­мер­ки. Воз­ле на­шей ма­ши­ны нео­жи­дан­ная гостья, кра­си­вая креп­кая ста­ру­ха, гром­ким го­ло­сом ар­тистич­но ком­мен­ти­рует жизнь. Мест­ный го­вор, хоть и род­ной мне по баб­ке, но уже труд­ный в по­ни­ма­нии, при­дает мо­но­ло­гу этой жен­щи­ны вос­хи­ти­тель­ную не­пов­то­ри­мость:

- Ты ме­ня на ки­но сни­маешь?

- Да, - от­ве­чает опе­ра­тор Тер­ми­не.

- Очень хо­ро­шо! Сни­май! И за­кинь ме­ня в те­ле­ви­зор, путь все знают, что я ска­жу. Мне 81 год. Мо­ло­то­ва ви­де­ла - прог­на­ла. Ста­ли­на ви­де­ла - выг­на­ла. Пу­ти­на уви­жу, то­же ска­жу - по­шел вон. И на­ши не луч­ше. Всё зло от них от всех.

Жен­щи­на смеет­ся, ни на что не жа­лует­ся, из­го­няет из ми­ра зло вой­ны - зло, сот­во­рен­ное по­ли­ти­ка­ми. Она стоит пос­ре­ди род­но­го се­ла, и ка­жет­ся, нет ни­че­го бо­лее естест­вен­но­го здесь, чем эта ве­се­лая ста­ру­ха. Она как вет­ка ту­то­во­го де­ре­ва, как еже­вич­ный куст, как эхо в го­рах. Жен­щи­на по оче­ре­ди це­лует нас всех, при­тя­ги­вает к се­бе силь­ны­ми ру­ка­ми, об­ни­мает. Ее ру­ки не хо­тят от­пус­кать, от­ка­зы­вают­ся раз­мы­кать­ся. Это ру­ки веч­ной ба­буш­ки, веч­ной ма­те­ри, ее ост­рый язык и гром­кий го­лос - это хо­хо­ток при­ро­ды.

- Приез­жай­те! Приез­жай­те еще! - не­сет­ся вдо­гон­ку. Обер­нув­шись, я ви­жу, как умень­шает­ся ее си­луэт и ис­че­зает за по­во­ро­том. Де­рев­ня Чо­ра­тан на ар­мя­но-азер­байд­жанс­кой гра­ни­це еще жи­ва.

 

 

ТА­ВУШ

 

Она сни­лась мне всю жизнь - дол­гие го­ды, про­ве­ден­ные в дру­гих кон­цах све­та. Сны бы­ли тре­вож­ны­ми или бла­го­дат­ны­ми, но всег­да под вуалью стран­но­го жем­чуж­но­го све­та, ко­то­рый бы­вает лишь во сне и в су­мер­ках. Она сни­лась мне го­да­ми - и это бы­ла моя реаль­ность. Я по­па­ла сю­да вче­ра - и это был мой сон. Она сни­лась мне, бу­до­ра­жа воп­ро­сы «кто ты?», «что ты?», «за­чем ты?». Она сни­лась мне, и в пло­хо под­даю­щих­ся опи­са­нию кад­рах, в за­пу­тан­ных сю­же­тах тех снов она всег­да - без еди­но­го иск­лю­че­ния всег­да - бы­ла на­ме­ком на спа­се­ние, на­по­ми­на­нием, что часть моей ду­ши всё еще не­вин­на. И ес­ли есть в моей жиз­ни ус­лов­ная «крас­ная зем­ля Та­ры», то она здесь. Толь­ко я, в от­ли­чие от ге­рои­ни «Уне­сен­ных вет­ром», не сде­ла­ла ров­ным сче­том ни­че­го, что­бы сох­ра­нить свою обе­то­ван­ную оби­тель.

Эта де­рев­ня на­зы­вает­ся Та­вуш. Здесь ро­ди­лась и вы­рос­ла моя сме­лая ба­буш­ка, от­сю­да она дви­ну­лась в свою до­ро­гу, сю­да она вер­ну­лась, что­бы восста­но­вить ку­со­чек свое­го прош­ло­го: отст­роить за­но­во дом своих ро­ди­те­лей - па­мять для нее, лет­нее убе­жи­ще для всех нас. Здесь мы вы­рос­ли - трое вну­ков неу­то­ми­мой Ар­пик, жен­щи­ны с го­лу­бы­ми гла­за­ми и то­че­ным гре­чес­ким про­фи­лем и силь­ны­ми ру­ка­ми веч­но­го строи­те­ля.

Лет­нее пе­ре­се­ле­ние в де­рев­ню каж­дый раз ста­но­ви­лось со­бы­тием эпо­халь­ным, срод­ни ис­хо­ду ев­реев из Егип­та, а дол­гая до­ро­га, опас­но об­ви­ваю­щая го­ры, впол­не адек­ват­но от­ра­жа­ла со­рок лет Мои­сее­ва поб­ро­дяж­ни­чест­ва. Здесь, в Та­ву­ше, оста­нав­ли­ва­лось вре­мя. Оно из­ме­ря­лось ут­рен­ней ро­сой, ноч­ны­ми звез­да­ми, по­лу­ден­ны­ми ци­ка­да­ми, вне­зап­ным взвиз­гом бен­зо­пи­лы на ле­со­пил­ке. В Та­ву­ше за­рож­да­лись са­мые сме­лые меч­ты - осо­бен­но дерз­кие, ког­да ты ле­тишь на ка­че­лях над ов­раж­ком, а за­тем возв­ра­щаешь­ся к твер­дой зем­ле под гру­ше­вое де­ре­во. Ту­да - я хо­чу стать, сю­да - я обя­за­тель­но ста­ну! Ту­да - мир ве­лик, сю­да - он обо мне уз­нает. Ту­да - ночь над го­ло­вой, и кто-то не­ви­ди­мый ко­по­шит­ся в вы­со­кой тра­ве, сю­да - яр­кий день, и солн­це ед­ва про­би­вает­ся сквозь лист­ву ста­рой ди­кой гру­ши. Ту­да - за­па­хи ноч­ных цве­тов. Сю­да - пе­ту­ши­ный крик. Ту­да - я меч­таю. Сю­да - у ме­ня всё по­лу­чит­ся. Ты са­ма се­бе и вре­мя, и маят­ник, аминь.

И это был наш рай.

Но рай был по­ки­нут - расс­ка­жи­те мне исто­рию по­но­вей, дай­те мне из­гиб сю­же­та, что­бы я не сму­ти­лась от пла­гиа­та или не встре­во­жи­лась от де­жа вю. По­ки­нут. При­не­сен в жерт­ву и по­ки­нут. Отец мой, та­лант­ли­вый, но всег­да неуст­роен­ный ар­хи­тек­тор и ху­дож­ник, нуж­дал­ся в фи­нан­со­вой по­мо­щи. Его мать, моя бесст­раш­ная баб­ка, без внеш­них ко­ле­ба­ний и ви­ди­мо­го гла­зу стра­да­ния про­да­ла тот дом и от­да­ла сы­ну вы­ру­чен­ные день­ги. Она бы­ла в своем пра­ве, мы да­же не писк­ну­ли в воз­ра­же­ние. Не знаю по­че­му. На­вер­ное, то­ро­пи­лись воп­ло­тить меч­ты, по­рож­ден­ные на кри­во­бо­ких ули­цах де­рев­ни, в ко­лю­чих мож­же­ве­ло­вых ее за­рос­лях, в мят­но-чеб­ре­цо­вых го­рах, си­нею­щих к но­чи. День­ги не из­ме­ни­ли судь­бы мое­го от­ца, а нам, осталь­ным чле­нам семьи, оста­лись сми­рен­ные вос­по­ми­на­ния и сны. Мы пре­да­ли наш рай. Мы уш­ли.

«Ба­буш­ки­на де­рев­ня» на внут­ри­се­мей­ном язы­ке ста­ло вы­ра­же­нием идио­ма­ти­чес­ким, за­ме­нив­шим не толь­ко наз­ва­ние, но и под­лин­ную геог­ра­фию. Де­рев­ня Та­вуш на­хо­дит­ся в не­пос­редст­вен­ной бли­зости от ар­мя­но-азер­байд­жанс­кой гра­ни­цы. По счастью, она за­жа­та в ще­поть ска­листы­ми го­ра­ми и обст­ре­лы «с той сто­ро­ны» не слиш­ком эф­фек­тив­ны - пря­мой на­вод­кой ее не раз­ру­шить, как дру­гие де­ре­вень­ки приг­ра­нич­но­го смер­тель­но­го поя­са. Но она уми­рает. Мой рай, мой сон, мои сло­ва, па­мять, ка­мень, моя ви­на, моя чисто­та, опо­ра, бе­рег, щит, всё еще жи­вая кап­ля в серд­це и от­ра­ва на­деж­ды - она уми­рает. Я по­па­ла сю­да в тот пред­ве­чер­ний су­ме­реч­ный час, ког­да солн­це-куз­нец по­ве­си­ло на гвоздь ко­жа­ный фар­тук и отп­ра­ви­лось про­пустить с друзья­ми ста­кан­чик ви­на. Я прие­ха­ла сю­да в тот час, ког­да две­ри в «тот мир» стоят на­рас­паш­ку, ни­кем не ох­ра­няе­мые. Я по­па­ла в свой сон - пустые до­ма, пустые ули­цы, тре­вож­ные взгля­ды двух те­ту­шек у ма­га­зи­на. Че­ло­век неоп­ре­де­лен­но­го воз­раста сло­няет­ся воз­ле ржа­вых во­рот, ко­то­рых здесь не бы­ло. Ни ос­ли­ков, ни пы­ля­щих гру­зо­ви­ков, ни доб­рей­ших на све­те ста­ри­ков со сле­зя­щи­ми­ся гла­за­ми.

- Что вы ище­те? Здравст­вуй­те.

- Здравст­вуй­те. Я не ищу. Я знаю, что от­сю­да дол­жен быть ви­ден наш дом - просто рань­ше вот это­го зда­ния не бы­ло, и был ви­ден наш дом. А те­перь не вид­но.

Пер­вая: - Да, но это зда­ние здесь с дав­них пор.

Вто­рая: - А кто вы?

- Я внуч­ка Ар­пик Гюрд­жи­нян, и я вас уве­ряю, трид­цать два го­да на­зад это­го зда­ния здесь не бы­ло.

- Ах, трид­цать два... Ну, мо­жет быть, - го­во­рит од­на из жен­щин, и тут я по­ни­маю, что обе зна­чи­тель­но мо­ло­же ме­ня. Де­ре­венс­кая жизнь сги­бает лю­дей до сро­ка.

А вто­рая жен­щи­на вдруг ожив­ляет­ся:

- Гюрд­жи­нян Ар­пик жи­вет во-о-он там. Я ведь то­же из Гюрд­жи­ня­нов.

Она по­ка­зы­вает на бе­лею­щие кры­ши, за реч­ку. Я же при­выч­но улы­баюсь. Сколь­ко раз в детст­ве мне при­хо­ди­лось уточ­нять:

- Нет, это не та Ар­пик. Моя ба­буш­ка - дочь Ам­бар­цу­ма.

И обыч­но ме­ня по­ни­ма­ли, ки­ва­ли, спра­ши­ва­ли, как там моя ба­буш­ка, ее муж и де­ти, пе­ре­да­ва­ли при­вет. Эти жен­щи­ны не зна­ли моих пред­ков. Та, что из Гюрд­жи­ня­нов, сму­щен­но приз­на­лась, что ее муж - а имен­но он ос­нов­ной но­си­тель фа­ми­лии, воз­мож­но, знает моих родст­вен­ни­ков. Я за­ве­ри­ла ее, что это не важ­но. Важ­но, что я здесь. У ме­ня бы­ло очень ма­ло вре­ме­ни, и я по­бе­жа­ла к «на­ше­му» до­му дру­гой до­ро­гой. Ми­мо ста­рой церк­ви, ко­то­рая стран­но про­се­ла и раз­да­лась вширь. Ми­мо быв­ше­го до­ма пра­ба­буш­ки, ми­мо оша­лев­ших кур и за­мер­шей от воз­му­ще­ния ин­дюш­ки. Че­го бе­жишь, приш­лая? Ку­да то­ро­пишь­ся, чу­жая?

Дом стоял. За вы­со­ким ме­тал­ли­чес­ким за­бо­ром поб­лес­ки­вал но­вень­кий ме­талл кров­ли и ра­дост­ные крас­ные кам­ни ту­фо­вых стен. Гос­по­ди, ка­кое счастье, здесь жизнь! Пос­ре­ди об­ще­го уми­ра­ния здесь кло­ко­чет бур­ная жизнь, здесь теп­ло, здесь яв­ный доста­ток. Я вста­ла на брев­но у во­рот и заг­ля­ну­ла вниз - дом был пе­рест­роен, прост­ранст­во ря­дом так густо об­ви­то ви­ног­ра­дом, что и не вид­но боль­шо­го са­да вни­зу. Но здесь бы­ла жизнь! В двер­ном прое­ме бол­та­лась за­на­вес­ка, слы­шал­ся нег­ром­кий звук ра­бо­таю­ще­го те­ле­ви­зо­ра, на под­но­сах, пок­ры­тых бе­лос­неж­ной тканью, су­шил­ся ши­пов­ник. Жизнь! Ми­лый бо­же или кто ты там свер­ху, спа­си­бо те­бе за то, что здесь лю­ди, за то, что им хо­ро­шо. Я пой­ду сей­час даль­ше, я бу­ду ви­деть свои сны, на­пи­шу еще па­ру книг, я бу­ду пом­нить, как бы­ла маят­ни­ком собст­вен­ных ча­сов, как бы­ла вре­ме­нем и меч­той, как уга­ды­ва­ла в скаль­ных релье­фах про­фи­ли вы­мыш­лен­ных ге­роев, как ста­но­ви­лась са­ма пер­со­на­жем собст­вен­ных исто­рий. Я бу­ду пом­нить это и мно­гое дру­гое. Я бу­ду жить, по­то­му что смерть вдруг от­пусти­ла ме­ня в этот жем­чуж­ный час меж­ду све­том и ночью.

Не­бо ста­ло бли­же, и мне по­ка­за­лось, что об­ла­ко мяг­ко опусти­лось мне на ли­цо. Я чувст­во­ва­ла вкус и теп­ло­ту не­ве­до­мых по­це­луев.

На об­рат­ном пу­ти об­ла­ка сгру­ди­лись, буд­то ре­ши­ли ук­рыть еще и свер­ху де­ре­вень­ку Та­вуш. Шли пасту­хи со сме­шан­ным ста­дом - ко­ро­вы, быч­ки, ко­зы, ота­ра стри­же­ных овец.

- Вы нас сни­мае­те?

- Да, прости­те.

 

 

НАД ВСЕЙ АР­МЕ­НИЕЙ БЕ­ЗОБ­ЛАЧ­НОЕ НЕ­БО

 

 

Се­год­ня обе­щают теп­ло. Вче­ра по офи­циаль­но­му те­ле­ви­зо­ру ска­за­ли. Подт­вер­ди­ли по нейт­раль­но­му ра­дио. И оп­по­зи­цион­ный Ин­тер­нет сог­ла­сил­ся. По всей стра­не бу­дет прек­рас­ный сол­неч­ный день. Над всей Ар­ме­нией бе­зоб­лач­ное не­бо. Неж­ный ро­зо­вый расс­вет об­ман­чив - на де­ле в шесть ут­ра про­ни­зы­ваю­щий хо­ло­док и тре­вож­ное ожи­да­ние ско­рой зи­мы. Но се­год­ня по­ве­рим объе­ди­нен­ным уси­лиям ме­диа - бу­дет теп­ло. Над всей Ар­ме­нией под­ни­мет­ся лас­ко­вое солн­це.

Се­год­ня груп­пе из «Journalist for human rights» («Жур­на­листы за пра­ва че­ло­ве­ка») предстоит поезд­ка в го­ро­док Ноем­бе­рян Та­вушс­кой об­ласти, а за­тем в со­сед­нюю об­ласть Ло­ри, в па­ру дру­гих мест. «Па­ра мест» - это, на­по­ми­наю се­бе, еще двое по­гиб­ших воен­нос­лу­жа­щих. Солн­це посте­пен­но под­ни­мает­ся, рас­сеи­вая ноч­ные кош­ма­ры. Я за­ме­чаю в ко­то­рый раз, что рос­кош­ная при­ро­да ка­те­го­ри­чес­ки рав­но­душ­на к стра­да­ниям лю­дей.

По офи­циаль­ным дан­ным в го­ро­де Ноем­бе­рян про­жи­вает 5529 че­ло­век. Те­перь уже 5528, так как один из го­ро­жан - ма­йор Сар­кис - уже не вер­нет­ся до­мой, и не зак­ре­пит его в де­мог­ра­фи­чес­кой таб­ли­це гря­ду­щая пе­ре­пись на­се­ле­ния. По дан­ным Ми­нистерст­ва обо­ро­ны, при­чи­на смер­ти не об­на­ро­до­ва­на. По­пыт­ка жур­на­листов най­ти хоть ка­кие-то сле­ды Сар­ки­са в Ин­тер­не­те на­ка­ну­не выез­да ни к че­му не при­ве­ла: был че­ло­век - и нет че­ло­ве­ка. И это стран­но. А по­ка под теп­лым осен­ним солн­цем мы въез­жаем в один из мно­жест­ва приг­ра­нич­ных на­се­лен­ных пунк­тов - в Ноем­бе­рян. И вот что ока­за­лось: Сар­кис не был убит в пе­рест­рел­ке, он умер от ин­фарк­та на своем ра­бо­чем месте - в воинс­кой части.

«Journalist for human rights» за­ни­мают­ся проб­ле­ма­ми ар­мии и осо­бен­но важ­ным для се­бя счи­тают сбор ма­те­риа­лов обо всех по­гиб­ших - как в хо­де воен­ных дейст­вий, так и по при­чи­не внут­рен­них ар­мейс­ких проб­лем. Это длин­ный спи­сок, слиш­ком длин­ный для ма­лень­кой Ар­ме­нии. И обыч­но в этом пе­чаль­ном свит­ке зна­чат­ся име­на и ад­ре­са, но от­сутст­вуют те­ле­фон­ные но­ме­ра род­ных по­гиб­ших. Вот по­че­му жур­на­листы просто са­дят­ся в ма­ши­ну и едут по офи­циаль­но­му ад­ре­су в на­деж­де, что кто-то ока­жет­ся до­ма, кто-ни­будь отк­роет дверь, за­хо­чет по­го­во­рить. Нет ни­ка­кой га­ран­тии, что отк­роют, впустят, по­го­во­рят.

Най­ти в кри­вых улоч­ках нуж­ный дом, да­же об­ла­дая точ­ным ад­ре­сом, до­воль­но труд­но - ту­пи­ки и уха­бы, стран­но, без вся­кой ло­ги­ки постав­лен­ные зда­ния де­лают мест­ную то­по­ни­ми­ку поч­ти не чи­тае­мой. Но мы на­хо­дим. Все вок­руг знают Сар­ки­са и где он жил. Не знаю, то ли один из на­ших доб­ро­воль­ных по­мощ­ни­ков ус­пел поз­во­нить вдо­ве, то ли она что-то серд­цем по­чувст­во­ва­ла, но вдруг из ок­на чет­вер­то­го эта­жа по­ка­за­лась жен­щи­на.

- Све­та, это к вам идут, - опо­вестил весь двор ста­рик со стро­гой вып­рав­кой.

- Под­ни­май­тесь, - спо­кой­но пред­ло­жи­ла Све­та.

Ее простор­ная свет­лая квар­ти­ра, с ок­на­ми на две сто­ро­ны, произ­во­дит впе­чат­ле­ние вре­мен­но­го жи­ли­ща, места, в ко­то­ром ник­то боль­ше не ждет ни счастья, ни бла­го­по­лу­чия. Да и ка­кое уж тут бла­го­по­лу­чие? Про­жит день - да и лад­но.

В расс­ка­зе Све­ты Сар­кис ожи­вал, а Све­та, расс­ка­зы­вая, уми­ра­ла. Та­кой вот па­ра­докс. Ее Сар­кис слу­жил в ар­мии, а по­том учил­ся в Моск­ве, в Уни­вер­си­те­те уп­рав­ле­ния. И всё же вер­нул­ся в Ноем­бе­рян, что­бы не остав­лять преста­ре­лых ро­ди­те­лей. Ни­ку­да не смог от них уе­хать. Стал ра­бо­тать в шко­ле учи­те­лем фи­зи­ки, а по­том и воен­ру­ком. Ког­да жизнь ста­ла не­вы­но­си­мо труд­ной, по­шел в ар­мию по конт­рак­ту. Был по­лит­ру­ком, дос­лу­жил­ся до ма­йо­ра, ждал по­вы­ше­ния и не дож­дал­ся.

Слу­шаю вдо­ву, чир­каю руч­кой по бу­ма­ге и ди­ву даюсь: ка­кие раз­ные бы­вают муж­чи­ны на све­те. Этот но­сил всё в се­бе. Слу­жил он в Ба­га­ни­се - это гра­ни­ца, и это опас­но. Ба­га­нис часто бом­бят, и Све­та спра­ши­ва­ла му­жа, ког­да он возв­ра­щал­ся до­мой: «Как там?» А он ей: «Ког­да я при­хо­жу до­мой, про­шу не пы­тать ме­ня раз­го­во­ра­ми на воен­ную те­му». И еще стран­ная де­таль, ког­да им до­во­ди­лось проез­жать на ма­ши­не ми­мо воинс­кой части, он всег­да под­ни­мал звук маг­ни­то­лы. Я представ­ляю се­бе эту пре­да­тельс­ки-пле­ни­тель­ную до­ро­гу и слу­чай­ную ме­ло­дию, вдруг не к месту гре­мев­шую по ок­ру­ге.

Умер Сар­кис за два дня до окон­ча­ния пят­над­ца­тид­нев­ной сме­ны. Ве­че­ром го­во­рил с же­ной по те­ле­фо­ну. Го­во­рил хо­ро­шо, чувст­во­вал се­бя то­же хо­ро­шо. Но раз­ве та­кой скрыт­ный че­ло­век стал бы де­лить­ся, ес­ли бы вдруг ста­ло пло­хо? А пло­хо ста­ло. Де­ло бы­ло ве­че­ром. Ска­зал: ни­че­го, дав­ле­ние, на­вер­ное сей­час прой­дет. Во­шел в ка­би­нет и не вы­шел. Зво­нят то­ва­ри­щи ма­йо­ру-по­лит­ру­ку, а он не от­ве­чает, в дверь сту­чат, сно­ва нет от­ве­та. Обес­по­кои­лись - вош­ли в ка­би­нет, а он на по­лу ле­жит. И на вис­ке след от уда­ра, при па­де­нии, ви­дать, уда­рил­ся.

У Све­ты двое сы­но­вей - шестик­ласс­ник и вось­мик­ласс­ник. Хо­ро­шие маль­чи­ки, и отец Сар­ки­са жи­вет с ни­ми. Ста­рик, он ед­ва спра­вил­ся с го­рем, уте­шает­ся ви­ног­рад­ни­ком и ви­но­де­лием и ра­дует­ся то­му, что мать не до­жи­ла до это­го дня и не скор­бит по умер­ше­му сы­ну.

- Спи­на моя бы­ла силь­на им, - го­во­рит Све­та. - Я ро­ди­те­лей по­те­ря­ла, но я всег­да зна­ла, что за мной стоит Сар­кис, - она мнет ру­ки, длин­ные паль­цы быв­шей му­зы­кант­ши. Она счи­тает, что ее Сар­кис был ан­ге­лом. - Так мы и не по­ня­ли, за­чем он спустил­ся с не­бес, за­чем ушел, оста­вил нас. На­вер­ное, Бо­гу то­же нуж­ны хо­ро­шие лю­ди.

Мы едем даль­ше. Сияет солн­це, по­то­му что над всей Ар­ме­нией бе­зоб­лач­ное не­бо. Мы уте­шаем­ся на­деж­дой на то, что эта жен­щи­на най­дет хоть од­ну ду­хо­подъем­ную идею и сно­ва нач­нет жить, тем бо­лее, что, ка­жет­ся, это тот ред­кий слу­чай, ког­да по­со­бие до­воль­но круп­ное - пен­сия на обоих де­тей и на от­ца. Я не по­ни­маю со­цио-эко­но­ми­чес­ких нюан­сов, по­че­му од­ним мно­го, дру­гим ма­ло, но при бедст­вен­ном по­ло­же­нии, в ко­то­ром пре­бы­вает Ар­ме­ния, пусть ко­му-то бу­дет ес­ли не хо­ро­шо, то хоть снос­но.

Мы едем даль­ше и, со­вер­шив не­боль­шой крюк, по­па­даем в Ах­патс­кий мо­настырь. Это нуж­но всей груп­пе - нуж­но вы­дох­нуть пе­ред сле­дую­щим рыв­ком, нуж­но прео­до­леть сто три ки­ло­мет­ра по пет­ляю­щей трас­се к го­ро­ду Та­шир, и Гугл по­ка­зы­вает идеаль­ные 1 час и 48 ми­нут. Сто три ки­ло­мет­ра, а по­том две смер­ти, две ги­бе­ли в ре­зуль­та­те азер­байд­жанс­кой ди­вер­сии. Это труд­но - слу­шать род­ных по­гиб­ших. Это труд­но - не пе­реста­вая со­чувст­во­вать, сох­ра­нять про­фес­сио­наль­ное рав­но­ве­сие. От это­го и воз­ни­кает пот­реб­ность пе­ре­заг­руз­ки. Поэ­то­му и воз­ник Ах­пат на на­шем пу­ти. Мо­настырь ос­но­ван в 976 го­ду, се­год­ня вклю­чен в спи­сок все­мир­но­го нас­ле­дия ЮНЕС­КО. Но бог с ним, с ЮНЕС­КО, глав­ное, что вок­руг райс­кая, неп­рав­до­по­доб­ная кра­со­та, изум­руд­ная тра­ва и го­ры, по­хо­жие на мно­гос­лой­ные де­ко­ра­ции к ка­кой-ни­будь опе­ре с тра­ги­чес­ким фи­на­лом. Мы разб­ре­даем­ся по сто­ро­нам, и Тер­ми­не - жур­на­лист и опе­ра­тор груп­пы, за­ви­дев на лу­жай­ке ры­же­го ко­та, спус­кает­ся с хол­ма, что­бы нем­но­го по­тис­кать его. На ска­мей­ку, где де­вуш­ка уст­рои­лась с Ры­жим, под­са­жи­вают­ся две жен­щи­ны лет под семь­де­сят, они го­во­рят лишь по-фран­цузс­ки и нем­но­го русс­ко­го в до­ве­сок. Од­на из них сооб­щает, что у нее до­ма так­же жи­вет кот, и зо­вут его Пу­тин. Ин­те­рес­ный по­во­рот сю­же­та. В го­ло­ву ле­зут раз­ные воп­ро­сы - не каст­рат ли ее кот, умен ли, ло­вит ли мы­шей? Но как-то не хо­чет­ся ер­ни­чать сей­час, и, по­ло­жа ру­ку на серд­це, как-то мне всё рав­но.

В этот мо­настырь был сос­лан ашуг Саят-Но­ва, чья жизнь оку­та­на ле­ген­да­ми. Од­ни вот ут­верж­дают, что сос­лан был Саят-Но­ва по по­ли­ти­чес­ким мо­ти­вам, а дру­гие го­во­рят, что из-за люб­ви к сест­ре ца­ря Ирак­лия Вто­ро­го. Копья све­та про­ни­зы­вают ка­мен­ные объе­мы и ча­со­вен, и церк­вей, бьет­ся в них на­деж­да на то, что ког­да-ни­будь мы смо­жем за­ду­шить в се­бе ночь. Над всей Ар­ме­нией бе­зоб­лач­ное не­бо.

Аль­пийс­кие лу­га за ок­ном ма­ши­ны. Сом­не­ния под ви­дом бла­го­да­ти. Ехать бы вот так, лю­бо­вать­ся и не поз­во­лять се­бе уг­луб­лять­ся в пе­ще­ры собст­вен­ных вос­по­ми­на­ний. Наш во­ди­тель - тер­пе­ли­вый Гур­ген, че­ло­век с боль­шу­щи­ми ру­ка­ми, - сом­не­вает­ся: даль­ше до­ро­га вро­де бы пло­хая. Он был здесь до­воль­но дав­но, но слы­шал, что прое­хать к Та­ши­ру труд­но. У обо­чи­ны низ­кое строе­ние, воз­ле ко­то­ро­го топ­чут­ся муж­чи­ны. Справ­ляем­ся, пра­виль­но ли едем? От груп­пы от­де­ляет­ся один, са­мый лю­бо­пыт­ный, и за­со­вы­вает го­ло­ву в са­лон. Не спе­ша от­ве­чает:

- Вер­но еде­те.

- А до­ро­га нор­маль­ная?

- Нор­маль­ная, - дядь­ка от­ве­чает од­нос­лож­но, буд­то тя­нет вре­мя.

- Нас­коль­ко нор­маль­ная, - пы­тает­ся уточ­нить Гур­ген.

- На­по­ло­ви­ну.

Хо­ро­ший от­вет. Сколь ук­лон­чи­вый, столь же, как ока­за­лось чуть поз­же, до смеш­но­го прав­ди­вый. Прое­хав па­ру ки­ло­мет­ров, мы ви­дим: на ле­вой по­ло­се до­ро­ги ас­фальт уже по­ло­жен, на пра­вой - еще го­ры щеб­ня. Стран­ный тем­по-ритм пу­ти вдруг сно­ва вып­ле­вы­вает глад­кое но­вень­кое пок­ры­тие, ко­то­рое нео­жи­дан­но окан­чи­вает­ся ас­фаль­тоук­лад­чи­ком и но­вой груп­пой ра­бо­чих. Это муж­чи­ны, чей воз­раст на глаз оп­ре­де­лить поч­ти не­воз­мож­но - то ли двад­цать, то ли со­рок, ху­дые, вы­сох­шие лю­ди с за­го­ре­лы­ми, ни­ког­да не свет­лею­щи­ми ли­ца­ми - от ве­ко­во­го солн­ца и неп­ро­хо­дя­щих тя­гот. Скрестив ру­ки вы­со­ко над го­ло­вой, они по­ка­зы­вают: даль­ше пу­ти нет, толь­ко в объезд. Объезд прев­ра­щает­ся в рал­ли по пе­ре­се­чен­ной мест­ности. Навст­ре­чу ка­тит ста­рень­кая, буд­то то­же ис­ху­дав­шая двад­цать чет­вер­тая «Вол­га». Во­ди­тель ее от­че­го-то улы­бает­ся нам во все свои трид­цать два зо­ло­тых зу­ба. По­рав­няв­шись с Гур­ге­ном ок­но в ок­но, он спра­ши­вает:

- Хо­ро­шо бы­ло? - ки­вает на до­ро­гу и про­дол­жает ши­ро­ко улы­бать­ся, слов­но гор­дит­ся труд­ностя­ми род­но­го пу­ти.

- От­лич­но. Толь­ко сколь­ко еще мне бу­дет так хо­ро­шо? - уточ­няет Гур­ген.

- Ну прое­хал же, - пы­тает­ся шу­тить зла­то­зу­бый во­ди­тель. А по­том, по­жа­лев соб­ра­та по ба­ран­ке, всё же вы­дает тай­ну. - Вот сколь­ко прое­хал, три ра­за по столь­ко.

Мы въе­ха­ли в Та­шир. Ищем дом под­пол­ков­ни­ка Ар­та­ка. Сно­ва сра­ба­ты­вает на­род­ная поч­та из уст в уста, и нам сооб­щают, что вдо­вы его, как и ро­ди­те­лей, в го­род­ке нет. Ро­ди­те­ли в Моск­ве, у вто­ро­го сы­на и у до­че­ри, а вдо­ва Лу­си­нэ жи­вет в Ере­ва­не. Но мы мог­ли бы встре­тить­ся с дя­дей и те­тей по­гиб­ше­го Ар­та­ка. Нам по­ка­зы­вают на боль­шой ка­мен­ный дом. Прео­до­ле­ваем ши­ро­кое кры­ло, сту­чим. Креп­кий пе­чаль­ный ста­рик отк­ры­вает нам дверь. Жан­на Алек­са­нян представ­ляет­ся. Ста­рик - он-то и есть дя­дя Ар­та­ка - го­во­рит, что по­зо­вет сей­час же­ну. Из на­топ­лен­ной ком­нат­ки по­за­ди гости­ной вы­хо­дит по­жи­лая жен­щи­на с вы­ли­няв­ши­ми от слез гла­за­ми. Еще да­же не ра­зоб­рав, в чем де­ло, она пред­ла­гает ко­фе. Мы от­ка­зы­ваем­ся. Уже че­ты­ре ча­са по­по­луд­ни, мы про­ве­дем здесь час, не мень­ше, а еще ехать в де­рев­ню на «тре­тий эпи­зод», а еще возв­ра­щать­ся в го­род: трас­сы хо­ро­ши, но меж­ду на­се­лен­ны­ми пунк­та­ми всё тот же «Camel trophy»*. Ста­ри­ки ве­дут нас в ро­до­вой дом Ар­та­ка. В нем хо­лод­но, как в скле­пе, и без вся­ких ме­та­фор. Здесь дав­но ник­то не жи­вет, дом не топ­лен. В од­ной из ком­нат учи­ни­ли настоя­щий му­зей - здесь лич­ные ве­щи Ар­та­ка, фо­тог­ра­фии, воен­ная фор­ма. Дя­дя го­во­рит, что од­на из двух школ Та­ши­ра те­перь но­сит имя Ар­та­ка. Те­туш­ка пла­чет, го­во­рит поч­ти неч­ле­но­раз­дель­но, из­ви­няет­ся - пос­ле смер­ти пле­мян­ни­ка от стрес­са она по­те­ря­ла зу­бы. Бах! - и все вы­па­ли. Поэ­то­му расс­ка­зы­вает об Ар­та­ке дя­дя. В юности Ар­так хо­тел стать по­ли­цейс­ким, но кто-то уго­во­рил его посту­пать в Воен­ную ака­де­мию. Так и стал за­щит­ни­ком ро­ди­ны.

Что же слу­чи­лось? Под­пол­ков­ник Ар­так слу­жил в На­гор­ном Ка­ра­ба­хе. В тот день с во­ди­те­лем и тре­мя ря­до­вы­ми он пое­хал на ка­кую-то пла­но­вую инс­пек­цию бли­же к гра­ни­це. Бли­же, но не са­мые ру­бе­жи. Во­ди­тель - мо­ло­дой па­рень из их же го­род­ка, он устал в тот день, и Ар­так, по­жа­лев маль­чиш­ку, по­ме­нял­ся с ним места­ми: сел за руль, а юный Айк за­нял место ко­ман­ди­ра. Вдруг стрель­ба. Ма­ши­на по­па­ла в за­са­ду азер­байд­жанс­кой ди­вер­сион­ной груп­пы. Они би­ли по пра­вой сто­ро­не, ду­мая, что стре­ляют в офи­це­ра. Во­ди­те­ля-маль­чиш­ку, ко­неч­но, за­це­пи­ло. Ар­так от­дал при­каз от­хо­дить к ле­су. Но Айк крик­нул, что не мо­жет дви­гать­ся. Ар­так вер­нул­ся к пар­ню, и оба бы­ли уби­ты. Так и оста­лись там вдвоем…

Мно­го стран­но­го в этом расс­ка­зе, то есть мно­го та­ко­го, что хо­те­лось бы уточ­нить, но так расс­ка­зы­вает по­жи­лой че­ло­век, сог­ну­тый го­рем, и вы­пы­ты­вать у не­го под­роб­ности как-то бес­че­ло­веч­но.

Раз­го­вор при­выч­но пе­ре­хо­дит на тяж­кий быт. Труд­но в Ар­ме­нии нын­че де­ло поста­вить. Всё от­ни­мают алч­ные лю­ди - не вра­ги, вро­де свои же соо­те­чест­вен­ни­ки, но ху­же вра­гов. Вот в на­ча­ле двух­ты­сяч­ных лю­ди вод­ку пы­та­лись до­маш­нюю гнать и де­ло это на про­мыш­лен­ные рель­сы поста­вить. От­ня­ли. Есть в ра­йо­не око­ло трид­ца­ти сы­ро­ва­рен - тут со ста­рых вре­мен произ­во­ди­ли да­же твер­дые сор­та сы­ров. Крестья­не на эти произ­водст­ва мо­ло­ко сдают. Но вот как по­лу­чает­ся, пол-лит­ро­вая бу­тыл­ка во­ды сто пять­де­сят дра­мов стоит, а литр мо­ло­ка - сто… Жан­на Алек­са­нян спра­ши­вает, как те­перь жи­вет вдо­ва Ар­та­ка, оста­лись ли у не­го де­ти?

Ока­зы­вает­ся, что вдо­ва под­пол­ков­ни­ка жи­вет с дву­мя сы­новья­ми в Ере­ва­не, сни­мает квар­ти­ру. Своей-то квар­ти­ры не бы­ло, Ар­так в оче­ре­ди стоял на жилп­ло­щадь. Те­перь его нет, и всё расст­рои­лось. В свя­зи с 2750-ле­тием Ере­ва­на трид­ца­ти семьям воен­ных да­ли квар­ти­ры - в этом спис­ке был и Ар­так, но ка­ким-то мисти­чес­ким об­ра­зом те­перь ис­чез. Не доста­лось вдо­ве Лу­си­нэ квар­ти­ры. Что ж, мерт­вый ге­рой удо­бен властям во всех от­но­ше­ниях.

В 2016-м Ар­так бы окон­чил служ­бу и, на­вер­ное, смог бы неп­ло­хо уст­роить­ся на граж­дан­ке. Ведь у не­го один­над­цать ме­да­лей (пос­лед­няя - пос­мерт­но), а еще имен­ной писто­лет от пре­зи­ден­та. Ка­кое не­бы­ва­лое счастье, ви­ди­мо, те­перь имен­но этот писто­лет спа­сет семью от гря­ду­щих невз­год. А по­ка семья по­лу­чает всё те же 30 ты­сяч дра­мов. Двое де­тей, вось­ми и де­вя­ти лет, не знают, что от­ца нет в жи­вых. Им го­во­рят, что он да­ле­ко и вы­со­ко - при­мер­но где не­бо. А иной раз, что глу­бо­ко - так глу­бо­ко, что не доб­рать­ся.

Я слу­шаю этих лю­дей и уже не ве­рю, что стра­да­ние - это спо­соб ис­пы­тать свою лю­бовь. И преж­де все­го к ми­ру. Не ве­рю.

А над Ар­ме­нией бе­зоб­лач­ное не­бо. Всё еще поб­лес­ки­вает солн­це, хоть де­ло и ка­тит­ся к ве­че­ру.

Дру­гой наш ад­рес - се­ло, рас­по­ло­жен­ное в не­пос­редст­вен­ной бли­зости от Та­ши­ра. Дом то­го са­мо­го де­вят­над­ца­ти­лет­не­го во­ди­те­ля Ай­ка, по­гиб­ше­го вместе с Ар­та­ком, со своим ко­ман­ди­ром. Но вдруг выяс­няет­ся, что семья по­гиб­ше­го маль­чи­ка лет семь на­зад пе­рее­ха­ла сю­да же, в Та­шир, и жи­вет на ок­раи­не го­род­ка. Просто в до­ку­мен­тах был на­пи­сан ад­рес про­пис­ки в де­рев­не.

Со­сед­ка ста­ри­ков знает, где жи­вут род­ные Ай­ка. Под­сев к нам в ма­ши­ну, она по­ка­зы­вает до­ро­гу. Ас­фальт ле­жит толь­ко на глав­ных ули­цах, на бо­ко­вых - гли­на, грязь и неп­ро­хо­ди­мые лу­жи. Это ведь се­год­ня над всей Ар­ме­нией бе­зоб­лач­ное не­бо, а вче­ра здесь шли обиль­ные дож­ди. «Опель» с во­ди­те­лем и пятью пас­са­жи­ра­ми про­се­дает в ямах, скре­бет брю­хом по вяз­ко­му грун­ту, подс­ка­ки­вает на уха­бах. Единст­вен­ная ра­дость - вы­ва­лить­ся мы не смо­жем.

Подъез­жаем к боль­шо­му ка­мен­но­му до­му на ок­раи­не. Пе­ред до­мом ог­ром­ный стог се­на и трак­тор. Сту­чим. Вхо­дим. Вок­руг жен­щи­ны в чер­ном. Нас приг­ла­шают, но без вся­ко­го ра­ду­шия, насто­ро­жен­но, скорб­но. От­чая­ние про­растает из глу­бо­кой пе­ча­ли.

На вто­ром эта­же простор­ная ком­на­та с при­ме­та­ми со­ветс­ко­го бла­го­состоя­ния - стен­ка, ко­вер, ди­ван, те­ле­ви­зор.

Круп­ная кра­си­вая жен­щи­на с се­ды­ми вис­ка­ми - мать Ай­ка, са­дит­ся сна­ча­ла на стул воз­ле порт­ре­та сы­на, ку­да ей ука­зы­вает на­ша опе­ра­тор Тер­ми­не. Но, по­няв, что ей при­дет­ся го­во­рить, жен­щи­на вдруг сры­вает с се­бя мик­ро­фон и вми­нает­ся в угол ди­ва­на. На ру­ки ей са­дит­ся хо­ро­шо оде­тый маль­чик лет пя­ти и не схо­дит с ко­лен. Ока­зы­вает­ся, что это ее млад­ший ре­бе­нок - позд­ний дар не­бес. Здесь гос­под дал, а тут взял, и нет та­ких ве­сов, что­бы из­ме­рить ра­дость и го­ре. Жен­щи­на дол­го мол­чит, нас не вы­го­няет, пла­чет и сооб­щает, что ско­ро при­дет муж и он от­ве­тит на на­ши воп­ро­сы. Жан­на пы­тает­ся за­вя­зать хоть ка­кой-то диа­лог.

- Сколь­ко вам лет?

- Со­рок шесть.

- Расс­ка­жи­те по­жа­луйста, как вы уз­на­ли о ги­бе­ли сы­на?

- Слу­чай­но.

- Как по­гиб Айк?

- Слу­чай­но.

Расс­мат­ри­ваю ко­вер. Слу­шаю пау­зы, и пау­зы, и пау­зы меж­ду ка­ки­ми-то опас­ны­ми сло­ва­ми, меж­ду тяж­ки­ми воп­ро­са­ми. Нес­коль­ко щелч­ков фо­тоап­па­ра­та Ани. Жен­щи­на про­сит не сни­мать ее. Мол­чим. На сту­ле ря­дом со мной си­дит су­хонь­кая ста­руш­ка с длин­ным мя­систым но­сом - ба­буш­ка Ай­ка. Она в цве­тистом плат­ке, по­вя­зан­ном на­зад и не зак­ры­ваю­щем шею. Ста­руш­ка со­пит и всё вре­мя взды­хает. Расс­мат­ри­ваю ее, по­ни­маю, что она ти­хо и бесп­рестан­но пла­чет, но ли­цо ее не ис­ка­же­но, не смор­ще­но. Мне да­же ка­жет­ся, я уга­ды­ваю улыб­ку.

На­ко­нец вхо­дит отец Ай­ка, креп­кий муж­чи­на с се­ди­ной в ко­рот­ко стри­жен­ных во­ло­сах - соль с пер­цем. Он наст­роен ре­ши­тель­но и да­же, ка­жет­ся, враж­деб­но. Бы­ва­ли тут раз­ные жур­на­листы, а по­том та­ко­го по­на­пи­са­ли. Жан­на расс­ка­зы­вает, чем за­ни­мает­ся ор­га­ни­за­ция «Journalist for human rights», что они го­то­вят кни­гу и хо­те­ли бы наи­луч­шим об­ра­зом предста­вить сы­на. Но муж­чи­на вдруг взры­вает­ся:

- Предста­вить мое­го сы­на?! Вы луч­ше это го­су­дарст­во представь­те! Да так, чтоб все уз­на­ли! - гнев от­ца, его ярость сдер­жи­вают на­ка­ты­ваю­щие ры­да­ния.

- Пять че­ло­век там бы­ло! Пять че­ло­век! Под­пол­ков­ник, мой Айк, ко­то­рый у не­го во­ди­те­лем был, и трое сол­дат-сроч­ни­ков. Еха­ли «на ин­же­нер­ные ра­бо­ты». На ин­же­нер­ные ра­бо­ты! Без ору­жия, без бро­не­жи­ле­тов. На всех один ав­то­мат, и тот без ма­га­зи­на. Пять че­ло­век, и все бе­зо­руж­ные. Как же это так?! Спро­си­те это го­су­дарст­во, по­че­му это так?! Вдруг от­ве­тит? По­че­му им дают ста­рые спи­сан­ные кол­хоз­ные вил­ли­сы (так тра­ди­цион­но в ар­мянс­ких де­рев­нях на­зы­вают УА­Зи­ки). По­че­му? От­ку­да там за нес­коль­ко ки­ло­мет­ров от гра­ни­цы поя­ви­лись азер­байд­жан­цы?! Средь бе­ла дня! Вы по­ни­мае­те, средь бе­ла дня!!! В два ча­са двад­цать пять ми­нут. Днем! По­че­му их про­пусти­ли пог­ра­нич­ни­ки?! Приг­ра­нич­ная по­ло­са долж­на бы­ла быть за­ми­ни­ро­ва­на.

Муж­чи­на пла­чет. Муж­чи­на кри­чит:

- Я от­дал ре­бен­ка, жи­во­го, здо­ро­во­го. Я от­дал его го­су­дарст­ву. А он умер, по­гиб ни за что ни про что! Я при­зы­ваю всех, у ко­го де­ти при­зыв­но­го воз­раста, не от­да­вай­те своих де­тей.

Утк­нув­шись в пле­чо свое­го позд­не­го ма­лы­ша, пла­чет мать Ай­ка. В ухо мне со­пит но­са­тая ста­руш­ка. А отец про­дол­жает вы­тал­ки­вать свою боль:

- Кто зап­ла­тил за свое­го ре­бен­ка, дал взят­ку, тот мо­жет быть спо­коен, маль­чиш­ка гра­ни­цы не уви­дит. Поез­жай­те в лю­бую приг­ра­нич­ную часть - там ведь толь­ко де­ти бед­но­ты. Что нам де­лать, что­бы из ни­ще­ты выб­рать­ся и де­тей своих сох­ра­нить? При­хо­дит один пре­зи­дент, го­во­рит: по­тер­пи­те, ско­ро бу­дет хо­ро­шо. При­хо­дит дру­гой пре­зи­дент, го­во­рит: еще по­тер­пи­те, дай­те исп­ра­вить ошиб­ки пре­ды­ду­ще­го пра­ви­те­ля, и ско­ро всё бу­дет хо­ро­шо. А мы боль­ше тер­петь не мо­жем, мы де­тей своих те­ряем. Мне го­во­рят: гор­ди­тесь, ваш сын - ге­рой! Ка­кой ге­рой?! Он не­вин­ная жерт­ва. Вы по­ни­мае­те, ес­ли бы мой сын в бою по­гиб, то я бы гор­дил­ся, я бы так не стра­дал, я бы знал, что мой маль­чик ро­ди­ну за­щи­щал и по­гиб как ге­рой, но он не­вин­ный, не­вин­ный, вы по­ни­мае­те! Ав­то­мат один на пя­те­рых - ав­то­мат без ма­га­зи­на!

Он пе­ре­во­дит дух. Но оста­но­вить­ся уже не мо­жет.

- Де­нег нет, го­во­рят, ар­мию ре­фор­ми­ро­вать. Нет де­нег - от­дай тур­ку свою зем­лю. Нет де­нег - русс­ко­му от­дай, пусть уп­рав­ляет. Гру­зи­ну от­дай - пусть уп­рав­ляет. Нет де­нег у них! Есть день­ги, что­бы церк­ви на каж­дом пе­рек­рест­ке ста­вить? Плю­нуть не­ку­да - каж­дый бо­га­тей цер­ковь ста­вит, то свое­го име­ни, то име­ни свое­го от­ца, то име­ни свое­го сы­на. Ты на эти день­ги ку­пи об­мун­ди­ро­ва­ния нор­маль­но­го, ма­ши­ны за­ку­пи бро­ни­ро­ван­ные, на гра­ни­цу пош­ли.

Вдруг муж­чи­на де­лает нес­коль­ко су­до­рож­ных вдо­хов и с шу­мом вы­ды­хает воз­дух. В ком­на­те ося­зае­мо ви­сит его боль, иск­рит­ся его ярость.

- Я в Рос­сии был, на за­ра­бот­ках, ког­да уз­нал, что слу­чи­лось. Со­шел в Ере­ва­не с са­мо­ле­та и в морг по­шел. Я ви­дел свое­го ре­бен­ка - он был го­лый, под просты­ней. Я от­ки­нул просты­ню и уви­дел страш­ное - на нем жи­во­го места не бы­ло. То есть в Ай­ка и Ар­та­ка - в под­пол­ков­ни­ка-то - они не толь­ко стре­ля­ли, но и гра­на­ту в них мет­ну­ли, всё те­ло в ос­кол­ках, да­же ку­соч­ка ко­жи це­ло­го не бы­ло. А по­том, уже, ви­ди­мо, мерт­вые, они по­лу­чи­ли по конт­роль­но­му выст­ре­лу в го­ло­ву. С Ар­та­ка еще по­го­ны сре­за­ли, мне ска­за­ли. Го­во­рить - боль­но, не го­во­рить - боль­но. Не знаю, что де­лать.

Он зо­вет дочь и про­сит при­нести план­шет. Он за­пус­кает ка­кое-то ви­део и дер­жит кро­хот­ный план­шет на ко­ле­нях изоб­ра­же­нием к нам. На эк­ра­не ро­лик, сня­тый и по­ка­зан­ный по од­но­му из цент­раль­ных проп­ра­ви­тельст­вен­ных ка­на­лов Ар­ме­нии. Пол­ный па­фо­са, он расс­ка­зы­вает о том, как без­за­вет­но му­жест­вен­ные лю­ди в фор­ме за­щи­щают ру­бе­жи своей ма­лень­кой, но гор­дой ро­ди­ны. И как гор­дая ро­ди­на гор­до гор­дит­ся свои­ми ге­роя­ми. Ко­неч­но же, то­же гор­ды­ми. В этих усып­ляю­щих гип­но­ти­чес­ких мант­рах нет ни смыс­ла, ни сост­ра­да­ния.

- Гор­дят­ся они! Дней че­рез со­рок-пять­де­сят при­дут ре­бя­та, с ко­то­ры­ми мой сын слу­жить ухо­дил. Все ска­жут ро­ди­те­лям: свет твоим очам - ре­бе­нок твой вер­нул­ся! А мне что де­лать? Мое де­ло - клад­би­ще. Ид­ти ту­да и возв­ра­щать­ся. Ид­ти и возв­ра­щать­ся…

- Бы­ло ли следст­вие. Что расс­ка­зал вам сле­до­ва­тель? - спра­ши­вает Жан­на.

Отец ус­ме­хает­ся.

- Всё на Ар­та­ка по­ве­си­ли, на под­пол­ков­ни­ка. Ког­да я спра­ши­вал, по­че­му на ре­бя­тах бро­не­жи­ле­тов не бы­ло, го­во­рят, спро­си у Ар­та­ка. По­че­му ору­жия не бы­ло - спро­си у Ар­та­ка. Трое сол­дат оста­лись жи­вы, двое ра­не­ны бы­ли, а один це­ле­хонь­кий. Я с ним в Ере­ва­не встре­чал­ся, он-то и расс­ка­зал всё как бы­ло. Не сле­до­ва­тель. Сле­до­ва­тель просто об­щи­ми сло­ва­ми от­де­лы­вал­ся. А я те­ло ви­дел…

Я ду­маю, не ро­вен час, отец Ай­ка или дру­гой та­кой же от­дав­ший­ся го­рю отец сам возь­мет­ся за ору­жие. Это прои­зой­дет толь­ко по­то­му, что лю­ди, сог­ну­тые ни­ще­той, при­пе­ча­та­ны к месту свои­ми лич­ны­ми по­те­ря­ми, слиш­ком ощу­ти­мы­ми в ма­лень­кой стра­не. И на­до приз­нать, что жи­вут они в ус­ло­виях впол­не уз­на­вае­мой дес­по­тии. А единст­вен­ное, че­го дейст­ви­тель­но не вы­но­сит дес­по­тизм, так это стрем­ле­ния своих жертв к обыч­ной че­ло­ве­чес­кой спра­вед­ли­вости.

Мы едем в ночь, не­бо усы­па­но звез­да­ми - ведь над Ар­ме­нией бе­зоб­лач­ное не­бо.

?>