ПОСЛЕДНИЕ СТРАНИЦЫ

Эти вос­по­ми­на­ния Гоар ста­ла пи­сать за нес­коль­ко ме­ся­цев до своей смер­ти, ког­да бо­лезнь уже всту­пи­ла в за­вер­шаю­щую фа­зу. Са­ма она, как врач, зна­ла, чем всё кон­чит­ся, а я еще на­деял­ся и предп­ри­нял от­чаян­ную по­пыт­ку - на­шел для нее воз­мож­ность участ­во­вать в экс­пе­ри­мен­те по ис­пы­та­нию но­вей­ше­го пре­па­ра­та, по­ка­зав­ше­го хо­ро­шие ре­зуль­та­ты при дру­гих ви­дах ра­ка. Впро­чем, где-то в глу­би­не ду­ши, ко­неч­но, нем­но­жеч­ко на­дея­лась и она - из­вест­но же, на­деж­да уми­рает пос­лед­ней. Увы, всё обер­ну­лось ина­че, в Бар­се­ло­не ей ста­ло еще ху­же, и 10 сен­тяб­ря она умер­ла. Ве­ла она се­бя в пос­лед­ние дни край­не му­жест­вен­но, мож­но да­же ска­зать, ге­рои­чес­ки, не уро­ни­ла ни од­ной сле­зин­ки, а ров­но за не­де­лю до смер­ти, в день, ког­да чувст­во­ва­ла се­бя не так пло­хо, поп­ро­си­ла ме­ня при­нести из гости­ни­цы тет­радь и ша­ри­ко­вую руч­ку и на­пи­са­ла те са­мые стра­ни­цы, ко­то­рые пуб­ли­куют­ся тут под заг­ла­вием «Это слад­кое сло­во “манья­на”». Ко­неч­но, она не ус­пе­ла об­ра­бо­тать ни этот ку­сок, ни дру­гие, а на­до за­ме­тить, что она очень тре­пет­но от­но­си­лась к сти­лю и всег­да вно­си­ла в свои тексты не­ма­ло поп­ра­вок. Я это­го сде­лать не в си­лах и по­то­му дол­жен про­сить у нее про­ще­ния, что вооб­ще пуб­ли­кую этот текст в та­ком ви­де, но он, мне ка­жет­ся, доста­точ­но чистый и дол­жен представ­лять ин­те­рес не толь­ко как ее пос­лед­нее тво­ре­ние.

Кал­ле Кас­пер

 

МОИ ДВЕ ЖИЗ­НИ

 

Как это ни смеш­но, но вся­кий раз, ког­да я пы­таюсь со­поста­вить две реаль­ности - ар­мянс­кую и эстонс­кую, на ум при­хо­дят два эпи­зо­да, ко­то­рые те­перь уже мож­но наз­вать курьез­ны­ми. Те­перь, по исте­че­нии лет.

За го­ды на­шей сов­мест­ной жиз­ни мы с Кал­ле по­бы­ва­ли в Ере­ва­не де­сят­ки раз, всег­да вместе, за иск­лю­че­нием двух слу­чаев, ког­да я ез­ди­ла од­на. Проис­хо­ди­ло это во вто­рое мое оди­но­кое возв­ра­ще­ние. Мы с сест­рой прие­ха­ли в аэ­ро­порт, я ста­ла сда­вать ве­щи. Че­мо­дан не при­ня­ли, ве­ле­ли от­дать на упа­ков­ку, в от­вет на мои воз­ра­же­ния зая­ви­ли, что у них, ви­ди­те ли, та­кой по­ря­док - слиш­ком часто ба­гаж вскры­вают, и им же за это достает­ся, так что иди­те, это бесп­лат­но. Приш­лось ид­ти. За­чем гос­по­дам у стой­ки сия про­це­ду­ра по­на­до­би­лась, ста­ло яс­но че­рез нес­коль­ко ми­нут. Мой че­мо­дан вод­ру­зи­ли на ве­сы и конста­ти­ро­ва­ли: пе­ре­вес. А на­до ска­зать, что на­ка­ну­не ере­ванс­кий прия­тель мое­го му­жа поч­ти на­силь­но всу­чил мне две бу­тыл­ки конья­ка, бу­тыл­ки тя­же­лые, чуть ли не хрусталь­ные, и пос­коль­ку жид­кости ина­че про­во­зить ны­не (с лег­кой ру­ки то ли тер­ро­ристов, то ли лоб­бистов про­дав­цов ми­не­рал­ки) в аэ­ро­пор­тах нель­зя, коньяк приш­лось по­ло­жить в че­мо­дан. По­ло­жи­ла и по­ду­ма­ла, что, ес­ли ока­жет­ся из­бы­ток ве­са, я бу­тыл­ки изв­ле­ку и от­дам сест­ре. Но по­ди изв­ле­ки что-то из че­мо­да­на, за­вер­ну­то­го в ко­кон из пласти­ка в ты­ся­чу слоев. Од­на­ко пе­ре­вес был в ка­кие-то ки­лог­рамм-пол­то­ра, ма­ло­ва­то, и доб­лест­ные слу­жи­те­ли аэ­ро­пор­та пот­ре­бо­ва­ли, что­бы я поста­ви­ла ту­да же... руч­ной ба­гаж. Ага! Те­перь уже выш­ло ки­ло­грам­мов шесть, и нап­рас­но я пы­та­лась до­ка­зать, что вес руч­но­го ба­га­жа в рас­чет­ные кг не вхо­дит, - по­ди что-то до­ка­жи ко­му-то в пять ча­сов ут­ра, ког­да жа­ло­вать­ся не­ко­му, на­чальст­во спит, а по­сад­ка в са­мо­лет уже идет. Что даль­ше? При­ка­за­ли внести ка­кую-то со­вер­шен­но не­су­раз­ную сум­му, та­ких де­нег у ме­ня не бы­ло, и у сест­ры то­же. По­со­ве­щав­шись, мы ре­ши­ли впер­вые в жиз­ни поп­ро­бо­вать дать взят­ку, наск­реб­ли па­ру де­сят­ков дол­ла­ров, от­ве­ли од­но­го из го­ни­те­лей в сто­ро­ну, су­ну­ли ему день­ги и ска­за­ли, что боль­ше нет. Прия­тель про­сиял, ме­ня мо­мен­таль­но про­пусти­ли че­рез все фильт­ры - и весь сказ. При этом все они бы­ли впол­не веж­ли­вы и доб­ро­душ­ны, ник­то, в сущ­ности, мне зла не же­лал, просто ре­бя­там нуж­ны бы­ли день­ги, вот и всё. Ни­че­го, так ска­зать, про­тив вас не имеем, жи­ви­те, ле­ти­те, счаст­ли­во­го пу­ти, но толь­ко отстег­ни­те хоть чуть-чуть.

Дру­гой эпи­зод прои­зо­шел в тал­линс­ком аэ­ро­пор­ту. Мы ле­те­ли рей­сом «Ра­йа­нэйр», ли­мит ве­са у них пят­над­цать ки­лог­рам­мов. Ког­да муж поста­вил на ве­сы че­мо­дан, они по­ка­за­ли сем­над­цать. Да, но вто­рой ба­гаж, мой сак­вояж, ве­сил все­го во­семь. Та­кая у нас систе­ма: муж­чи­на та­щит боль­ше, жен­щи­на мень­ше, би­лет один, и ни в од­ном аэ­ро­пор­ту Ев­ро­пы ни­ко­му еще не при­хо­ди­ло в го­ло­ву счи­тать вес раз­дель­но. А вот в тал­линс­ком приш­ло. Мо­ло­дой че­ло­век за стой­кой су­ро­во сдви­нул бро­ви и ска­зал, что про­пустить та­кой че­мо­дан не мо­жет. «Но ведь об­щий вес...» - «Это не имеет зна­че­ния! Пе­ре­ло­жи­те лиш­ние ве­щи из че­мо­да­на в сак­вояж!» И вот я от­пи­раю че­мо­дан, пря­мо на по­лу, стоя на кор­точ­ках, вы­ни­маю, что по­па­дет­ся под ру­ку, пе­рек­ла­ды­ваю в сак­вояж - всё это под удов­лет­во­рен­ным взгля­дом са­диста, ко­то­ро­му до смер­ти хо­чет­ся ко­го-то уни­зить, над кем-то по­ку­ра­жить­ся. Ему не нуж­ны день­ги, ему нуж­но ощу­ще­ние власти, мел­кой, низ­кой, под­лой власти: как слад­ко заста­вить лю­дей вдвое стар­ше не­го пол­зать по по­лу, пуб­лич­но па­ко­вать ве­щи, крях­теть, хва­тать­ся за пояс­ни­цу.

Ко­неч­но, ес­ли взять две исто­рии в су­хом, так ска­зать, ви­де, без во­ды вся­ких эмо­ций, то не­по­нят­но, что ху­же, что луч­ше: в пер­вом слу­чае об­ма­ном вы­ма­ни­ли день­ги, во вто­ром всё вро­де бы­ло по за­ко­ну, но я, собст­вен­но, и не пы­таюсь выя­вить луч­ше-ху­же, а просто пре­под­нести раз­ни­цу в мен­та­ли­те­те.

В те счаст­ли­вые вре­ме­на я не пред­по­ла­га­ла, как мне при­дет­ся из-за это­го мен­та­ли­те­та на­тер­петь­ся в кри­ти­чес­кий, ду­маю, мож­но ска­зать с оп­ре­де­лен­ностью, ко­неч­ный пе­риод своей жиз­ни. Но об этом не сра­зу.

 

За со­рок лет счаст­ли­во или не очень про­жи­той жиз­ни мне ни ра­зу не при­хо­ди­ла в го­ло­ву мысль, что я мо­гу вдруг сор­вать­ся с места, бро­сить ро­ди­те­лей, под­руг, ра­бо­ту и ри­нуть­ся в неиз­вест­ность. Прав­да, в ас­пи­рантс­кие го­ды я не­ко­то­рое вре­мя ле­лея­ла меч­ту пе­реб­рать­ся в Моск­ву, но это бы­ла лишь меч­та, до­воль­но расп­лыв­ча­тая. Вооб­ще я ни­ког­да осо­бой ре­ши­тель­ностью не от­ли­ча­лась. И вдруг... Как я позд­нее уз­на­ла, мой шаг осо­бен­но вспо­ло­шил под­руг свек­ро­ви, ко­то­рые убеж­да­ли ее, что я выс­ко­чи­ла за­муж за ее сы­на с даль­ней целью раз­вестись и от­су­дить по­ло­ви­ну квар­ти­ры, да­бы уко­ре­нить­ся... Где? В этом хо­ло­диль­ни­ке, фи­зи­чес­ком и пси­хо­ло­ги­чес­ком? Ко­неч­но, я тог­да не представ­ля­ла се­бе, сколь­ко сю­да пе­рее­ха­ло на­ро­ду из Рос­сии, ну да русс­ким что - сме­ни­ли один хо­ло­диль­ник на дру­гой, луч­ше­го ка­чест­ва, да и то фи­зи­чес­ки тог­да ведь свой «русс­кий мир» они прих­ва­ти­ли с со­бой. Кто же тог­да знал, чем это обер­нет­ся. Впро­чем, да­же в ны­неш­них ус­ло­виях этот «русс­кий мир» все-та­ки су­щест­вует - их же мно­го. В лю­бом слу­чае, ни­ка­ких кон­так­тов ни с эстонс­ким ми­ром, ни с русс­ким у ме­ня здесь так и не сло­жи­лось. На­до ска­зать, я че­ло­век от при­ро­ды не слиш­ком об­щи­тель­ный, а уж ко­му-то на­вя­зы­вать­ся... Как-то свек­ровь спро­си­ла ме­ня, по­че­му я не дру­жу с мест­ны­ми ар­мя­на­ми, я ей объяс­ни­ла, что не по­ни­маю друж­бы по на­цио­наль­но­му приз­на­ку, она чуть уди­ви­лась, но уг­луб­лять­ся не ста­ла. К то­му вре­ме­ни у нас с ней сло­жи­лись впол­не доб­рые от­но­ше­ния. Я че­ло­век не­конф­ликт­ный, нао­бо­рот, и она бы­ла доста­точ­на ин­тел­ли­гент­на, она да­же ста­ла за ме­ня всту­пать­ся, как-то пе­рес­ка­за­ла мне раз­го­вор с со­се­дя­ми: те ин­те­ре­со­ва­лись, не со­би­раюсь ли я уе­хать ту­да, от­ку­да яви­лась. Свек­ровь от­ве­ти­ла, что я за­кон­ная же­на ее сы­на, те­перь моя семья здесь, на что по­лу­чи­ла ти­пич­ный эстонс­кий от­вет: «Ну и что?» Да, со­се­ди это... со­се­ди.

В Ар­ме­нии со­се­ди не­ред­ко бли­же родст­вен­ни­ков, не толь­ко в бук­валь­ном смыс­ле сло­ва. Са­ма я, прав­да, ни­ког­да с ни­ми осо­бен­но не об­ща­лась, толь­ко в детст­ве, ког­да мне бы­ло лет один­над­цать-две­над­цать, под­ру­жи­лась с де­воч­кой из до­ма нап­ро­тив, не та­ко­го, как наш, - собст­вен­но­го. Ког­да мы по­лу­чи­ли квар­ти­ру в но­вом до­ме, на­ше зда­ние бы­ло на Ко­ми­та­са пос­лед­ним, со­сед­нее су­щест­во­ва­ло толь­ко в ви­де фун­да­мен­та, но со сто­ро­ны дво­ра поч­ти впри­тык стоя­ли особ­няч­ки, ес­ли так мож­но наз­вать скром­ные со­ветс­кие жи­ли­ща, со свои­ми са­да­ми. Сов­сем не­дав­но тут бы­ли при­го­ро­ды, поч­ти де­рев­ня. Как-то мой стар­ший дя­дя по­лу­шу­тя так и вы­ра­зил­ся: «ва­ша де­рев­ня», так ма­ма расп­ла­ка­лась, она при­вык­ла жить в серд­це го­ро­да, ря­дом с цент­раль­ной пло­щадью, как в де­ви­чест­ве, так и в пер­вое де­ся­ти­ле­тие за­му­жест­ва, и ей бы­ло обид­но: как так де­рев­ня?.. Те­перь Ко­ми­тас счи­тает­ся цент­ром и од­ним из са­мых же­лан­ных ра­йо­нов для про­жи­ва­ния, а тог­да - тог­да бы­ли са­ды с ту­то­вы­ми де­ревья­ми, где я часто бы­ва­ла, бол­та­ла с со­сед­кой, моей ро­вес­ни­цей, иг­ра­ла в нар­ды с ее млад­шим бра­том. О чем мы раз­го­ва­ри­ва­ли, не при­пом­ню, она бы­ла хо­ро­шей де­воч­кой, но, ко­неч­но, не проч­ла и де­ся­той до­ли то­го, что я, но тог­да это, ви­ди­мо, зна­че­ния не име­ло. По­том-то ста­ло иметь. Че­рез па­ру лет, ког­да особ­ня­чок снес­ли, са­ды поч­ти пол­ностью вы­ру­би­ли, а жиль­цов пе­ре­се­ли­ли в та­кие же до­ма, как наш, но по­даль­ше, мы с Ано ста­ли об­щать­ся ред­ко, а по­том посте­пен­но и вов­се пе­реста­ли. И боль­ше я с со­се­дя­ми не сбли­жа­лась, ес­ли не счи­тать та­ко­вой школь­ную под­ру­гу, ко­то­рая жи­ла то­же в со­сед­нем до­ме. Но ма­ма моя всег­да под­дер­жи­ва­ла с со­се­дя­ми теп­лые от­но­ше­ния, осо­бен­но они сбли­зи­лись в тя­же­лые вре­ме­на, ког­да насту­пил - насту­пил, мож­но ска­зать, на те­ла и ду­ши лю­дей своей же­лез­ной пя­той - «див­ный но­вый мир» и приш­лось вы­жи­вать. При­шел этот мир и сю­да, но реак­цию выз­вал сов­сем дру­гую. При­ня­ли за­кон о рести­ту­ции, и на­ши «ми­лые» со­се­ди ре­ши­ли вы­жить нас из до­му. Де­ло в том, что квар­ти­ра, в ко­то­рой на­ше се­мейст­во оби­та­ло, из­на­чаль­но бы­ла клу­бом до­ма. Нас­коль­ко я по­ни­маю, ее ис­поль­зо­ва­ли для сва­деб, по­ми­нок и про­чих мно­го­люд­ных тор­жеств. Пос­ле со­ве­ти­за­ции же воз­ник­ла опас­ность, что ту­да все­лят ка­ко­го-ни­будь русс­ко­го ком­му­ниста, и клуб пе­ре­да­ли под жилье от­цу Кал­ле ре­ше­нием, за­меть­те, не ка­ко­го-то ис­пол­ко­ма, а са­мо­го квар­тир­но­го то­ва­ри­щест­ва в том ви­де, в ка­ком оно тог­да су­щест­во­ва­ло. С тех пор ми­ну­ло со­рок лет, ко­то­рые моя свек­ровь и мой муж, мож­но ска­зать, в этом до­ме ро­див­ший­ся, про­жи­ли сре­ди лю­дей, ко­то­рых иск­рен­не счи­та­ли доб­ры­ми со­се­дя­ми. И эти доб­рые лю­ди (как не вспом­нить олу­ха Ие­шуа?) об­ра­ти­лись в суд, да­бы от­нять эти не­счаст­ные 57 или 58 мет­ров у очень не­мо­ло­дой вдо­вы (пло­щадь бы­ла за­пи­са­на на нее), от­нять и... и? Сдать ли­бо ей са­мой, ли­бо еще ко­му-то? По­лу­чив при этом до­ход не бо­лее ста крон на квар­ти­ру? (В до­ме их бы­ло, кро­ме на­шей, еще двад­цать во­семь.) Ко­неч­но, сто крон бы­ли день­ги, это не ны­неш­ние шесть ев­ро, ко­то­ры­ми мож­но под­те­реть­ся в туа­ле­те и да­же не за­ме­тить по­те­рю, и всё же это не день­ги, ра­ди ко­то­рых стои­ло ого­род го­ро­дить. К то­му же в до­ме до сих пор есть сво­бод­ное по­ме­ще­ние - быв­шая пра­чеч­ная, сда­вать его, ска­жем, под офис, ник­то не то­ро­пит­ся... Так что не­по­нят­но, в день­гах ли бы­ло де­ло, - ско­рее в прин­ци­пе, ведь не са­ми те­пе­реш­ние жиль­цы, ко­неч­но, но их ро­ди­те­ли или де­ды свои квар­ти­ры ког­да-то ку­пи­ли, а отец Кал­ле нет. И по­че­му бы, в кон­це кон­цов, не по­ку­ра­жить­ся над тем, кто сда­чи дать не мо­жет, не упот­ре­бить власть... В тот раз у них ни­че­го не выш­ло, со­вер­шен­но слу­чай­но за­кон ока­зал­ся не в их поль­зу: будь в до­ме на де­сять квар­тир мень­ше, тог­да да, Кас­пе­ры по­лу­чи­ли бы пи­нок под зад, но при том раск­ла­де у них ни­че­го не выш­ло. Од­на­ко доб­рые лю­ди есть доб­рые лю­ди, по­дож­дав со­рок лет, мож­но выж­дать еще двад­цать. К то­му вре­ме­ни свек­ровь моя умер­ла, как и мно­гие дру­гие жиль­цы, не­ко­то­рые про­да­ли квар­ти­ры, но, ви­ди­мо, доб­рых лю­дей в до­ме оста­лось доста­точ­но, что­бы уто­лить пот­реб­ность по­ку­ра­жить­ся и власть упот­ре­бить.

Квар­ти­ра на­ша, увы, в цо­коль­ном эта­же, с од­ной сто­ро­ны ок­на поч­ти что под зем­лей, раз­бил стек­ло и влез - па­ра пустя­ков. Раз­го­во­ры о ре­шет­ках шли дав­но, но идеи у моей свек­ро­ви бы­ли бе­зум­ные, нап­ри­мер, что­бы ре­шет­ку мож­но бы­ло ста­вить и уби­рать или хо­тя бы от­пи­рать. Те­перь, мо­жет, это и осу­щест­ви­мо, но по­доб­ные ин­но­ва­ции обой­дут­ся до­ро­же са­мой квар­ти­ры - по­смот­ри­те-ка, сколь­ко де­рут за обыч­ные пласти­ко­вые ра­мы. Да и нуж­ны ре­шет­ки бы­ли не по­за­рез, ибо свек­ровь ни­ку­да не ез­ди­ла и квар­ти­ра бы­ла как бы под ох­ра­ной. Ме­ня хоть убей, я тут од­на не оста­нусь, но свек­ровь при­вык­ла и, на­вер­но, бы­ла пох­раб­рее. Од­на­ко пос­ле ее смер­ти си­туа­ция из­ме­ни­лась, и, нео­жи­дан­но став об­ла­да­те­лем не­ко­то­рой сум­мы де­нег - всё та же рести­ту­ция, - муж вло­жил ее в окон­ные ре­шет­ки. Обош­лось не­де­ше­во, но в не­ко­то­рой сте­пе­ни ре­ши­ло столь мод­ную ны­не проб­ле­му бе­зо­пас­ности, и пят­над­цать лет мы от­но­си­тель­но спо­кой­но остав­ля­ли пустую квар­ти­ру... То есть не сов­сем пустую (в том-то и де­ло) квар­ти­ру со всем на­шим скром­ным, но необ­хо­ди­мым для жиз­ни и ра­бо­ты иму­щест­вом... Остав­ля­ли и уез­жа­ли. Но в прош­лом го­ду бе­зу­держ­ная страсть то­ва­ри­щест­ва к ре­мон­там вся­ко­го ро­да доб­ра­лась на­ко­нец до фа­са­да до­ма, и, те­перь уже не уз­наешь, с чьей по­да­чи, прав­ле­ние ре­ши­ло, что на­ши ре­шет­ки не ук­ра­шают их прек­рас­ное зда­ние, и поста­но­ви­ло их снять. Просто так снять и вы­ки­нуть, без вся­кой за­ме­ны или ком­пен­са­ции. Нет, ес­ли уж вам они так нуж­ны, мо­же­те за­ка­зать се­бе но­вые пок­ра­сив­ше, ко­ва­ные, естест­вен­но - бе­зум­но до­ро­гие. Муж пы­тал­ся отстоять на­ше пра­во на бе­зо­пас­ность - ка­кое там! Все со­се­ди еди­ног­лас­но под­дер­жа­ли всё, что пред­ло­жи­ло прав­ле­ние, как всег­да. И ни од­на со­ба­ка... прости­те, ни один из этих доб­рых лю­дей не соиз­во­лил за­ду­мать­ся, ка­ко­во жить в цо­коль­ном эта­же в див­ном но­вом ми­ре, пол­ном во­ров и гра­би­те­лей. Вот я ду­маю, воз­мож­но ли бы­ло та­кое в Ере­ва­не? Что­бы все со­се­ди нап­ле­ва­ли на ин­те­ре­сы лю­дей... нет, я не в счет!.. че­ло­ве­ка, ко­то­рый жи­вет с ни­ми ря­дом те­перь уже шесть­де­сят лет, и ду­ма­ли бы при­мер­но так: «Ва­ши ре­шет­ки смот­рят в проезд (меж­ду дву­мя сте­на­ми), по ко­то­ро­му я каж­дый день про­ка­ты­ваюсь ту­да-об­рат­но на своей ма­ши­не, иног­да и взгля­ну слу­чай­но, и они ос­корб­ляют мое эсте­ти­чес­кое чувст­во... Да еще од­на - наг­лость ка­кая! - смот­рит пря­мо во двор, за­би­тый на­ши­ми дра­го­цен­ны­ми ав­то­мо­би­ля­ми, ка­кая-то же­ле­зя­ка воз­ле на­ших мер­се­де­сов, фу!... Ну ог­ра­бят вас, ну и что? Убьют ка­кие-ни­будь нар­ко­ма­ны - тем луч­ше, ко­му нуж­ны вся­кие пи­са­те­лиш­ки, у ко­то­рых да­же на при­лич­ные ре­шет­ки де­нег нет? Нет, ду­маю, в Ере­ва­не та­кое не­воз­мож­но, там умеют вой­ти в по­ло­же­ние дру­гих. Ко­неч­но, там свои ра­дости: впол­не воз­мож­но, что­бы кто-то ут­ром ра­но стал орать на весь двор, пы­таясь док­ри­чать­ся до ко­го-то на пя­том эта­же, или сиг­на­лить вов­сю в са­мое не­под­хо­дя­щее вре­мя, но, сог­ла­си­тесь, это не сов­сем то, что фак­ти­чес­ки от­нять у те­бя твое иму­щест­во, за ко­то­рое зап­ла­че­ны твои кров­ные де­неж­ки, и вы­ки­нуть... нет, не сов­сем, ес­ли хо­ти­те, мо­же­те сох­ра­нить их, нап­ри­мер, на да­че - ко­то­рой у нас нет... Но черт с ни­ми, с доб­ры­ми людь­ми!

Возв­ра­щаясь к ере­ванс­ким со­се­дям, долж­на упо­мя­нуть, что бы­ли еще ка­кие-то мо­мен­ты об­ще­ния, сов­сем уже в детст­ве, ког­да мы еще жи­ли в ста­ром до­ме. Там бы­ли две-три де­воч­ки при­мер­но мое­го воз­раста, и с ни­ми я в ка­кие-то иг­ры иг­ра­ла, те­перь уже не пом­ню ка­кие, да и де­во­чек представ­ляю се­бе бо­лее чем смут­но, но всё же. Ста­рый дом наш яв­лял со­бой конг­ло­ме­рат од­но- и дву­хэ­таж­ных пост­роек, соб­рав­ших­ся вок­руг дво­ра-са­да, поч­ти как па­тио. Ког­да-то всё это скоп­ле­ние при­над­ле­жа­ло од­ной семье, но со­ветс­кая власть рас­по­ря­ди­лась ина­че. В те вре­ме­на, о ко­то­рых идет речь, хо­зяе­ва за­ни­ма­ли лишь од­но не­боль­шое кры­ло или, ско­рее, центр, а в про­чих жи­ли раз­ные лю­ди. Мы оби­та­ли в двух­ком­нат­ной, ес­ли мож­но так вы­ра­зить­ся, квар­ти­ре на вто­ром эта­же вы­хо­дя­ще­го на ули­цу кры­ла, ули­ца на­зы­ва­лась Сверд­ло­ва, ид­ти по ней до глав­ной пло­ща­ди го­ро­да, тог­да Ле­ни­на, на­до бы­ло ми­нут пять. В боль­шой ком­на­те спа­ли па­па, ма­ма, сест­ра и я, а в ма­лень­кой про­ход­ной - ба­буш­ка с де­душ­кой, там же стоял обе­ден­ный стол, еще пом­ню бур­жуй­ку зи­мой, а ке­ро­син­ка, на ко­то­рой го­то­ви­ли, на­хо­ди­лась в об­щем ко­ри­до­ре. Был, прав­да, еще боль­шу­щий де­ре­вян­ный бал­кон. Туа­лет «ти­па сор­тир» на­хо­дил­ся вни­зу во дво­ре, а ря­дом стоял боль­шой во­доп­ро­вод­ный кран на длин­ной но­ге, во­да из ко­то­ро­го тек­ла в це­мент­ное подб­рюшье. Умы­ва­лись, прав­да, на­вер­ху, в ко­ри­до­ре, под ру­ко­мой­ни­ком - та­кой би­дон из жести с клю­ви­ком вни­зу, на­жи­маешь - те­чет во­да. Мыть­ся хо­ди­ли в ба­ню, мет­ров при­мер­но за 500-700. Те­перь это­го до­ма нет, снес­ли весь квар­тал. Лет, ес­ли не оши­баюсь, во­семь-де­вять на­зад, во вре­мя оче­ред­но­го ви­зи­та в Ере­ван, мы заг­ля­ну­ли ту­да и да­же сфо­тог­ра­фи­ро­ва­лись с сест­рой у по­лу­раз­ру­шен­ной лест­ни­цы. Сам дом уже был не­жи­лой. Ког­да мне ис­пол­ни­лось де­сять, мы по­лу­чи­ли квар­ти­ру на Ко­ми­та­са, де­душ­ка за два го­да до то­го умер, так что нас оста­лось пя­те­ро. Что вош­ло в се­мей­ную ле­ген­ду, это па­пин де­марш: ког­да ему да­ва­ли квар­ти­ру, спро­си­ли, сколь­ко ком­нат он хо­чет, две или три, он от­ве­тил: двух доста­точ­но. В этом весь мой отец - ве­ду­щий со­лист опер­но­го теат­ра, по-мое­му, тог­да пред­се­да­тель мест­ко­ма, с ма­терью, же­ной, дву­мя до­черь­ми и роя­лем... «Дя­дя, ты сов­сем не умеешь жить», - го­во­рил ему мой двою­род­ный брат, строи­тель, лет че­рез уже не ска­жу сколь­ко застек­лив­ший наш хо­зяйст­вен­ный бал­кон, прев­ра­тив­ший­ся та­ким об­ра­зом как бы в ком­на­ту и став­ший для нас с сест­рой pied a terre* на мно­гие го­ды. Но это слу­чи­лось не сра­зу, вна­ча­ле мы жи­ли в двух ком­на­тах, прав­да, на сей раз с удобст­ва­ми, с туа­ле­том и ван­ной. В ван­ной был так на­зы­вае­мый куб - же­лез­ный бак, ко­то­рый по­ла­га­лось то­пить дро­ва­ми. Позд­нее про­ве­ли газ и поста­ви­ли ко­лон­ку, пе­ре­местив нас в сов­ре­мен­ность. Но, нес­мот­ря на бла­гоп­риоб­ре­тен­ные удобст­ва, при­вык­нуть к но­во­му месту жи­тельст­ва ока­за­лось не­лег­ко. Имен­но к месту. Мне, нап­ри­мер, приш­лось ез­дить в шко­лу на ав­то­бу­се. Рань­ше-то я хо­ди­ла пеш­ком - по Сверд­ло­ва, за­тем по пло­ща­ди Ле­ни­на, ря­дом с ко­то­рой и рас­по­ла­га­лась 58-я шко­ла, в ко­то­рой я учи­лась. Не ска­жу, что в те вре­ме­на я соз­на­ва­ла, нас­коль­ко кра­си­ва цент­раль­ная пло­щадь Ере­ва­на, но под­соз­на­тель­но, быть мо­жет... Я ез­ди­ла на ав­то­бу­се в шко­лу еще пять лет, не хо­те­ла пе­ре­хо­дить в дру­гую. Я бы­ла не­ве­роят­но застен­чи­вым ре­бен­ком и, хо­тя ни с кем в клас­се не дру­жи­ла, всё-та­ки ме­нять при­выч­ное ок­ру­же­ние на нез­на­ко­мое не спе­ши­ла и толь­ко по­то­му, что 58-я бы­ла вось­ми­лет­кой, в де­вя­тый класс пош­ла уже поб­ли­же к до­му. Ез­дить, впро­чем, всё рав­но частень­ко при­хо­ди­лось, осо­бен­но ут­ром. Об­рат­но мы с под­ру­гой не­ред­ко про­гу­ли­ва­лись пеш­ком, ибо я быст­ро об­за­ве­лась под­ру­гой, с ко­то­рой, как выяс­ни­лось, мы жи­ли в со­сед­них до­мах. Мы быст­ро сош­лись и дру­жи­ли мно­го лет, мож­но ска­зать, до сих пор, по край­ней ме­ре мыс­лен­но, по­сколь­ку пос­лед­ние па­ру де­сят­ков лет поч­ти не ви­де­лись: я в Тал­ли­не, она пе­реб­ра­лась в Моск­ву... При­вык­нуть к транс­пор­ту приш­лось и ро­ди­те­лям: от на­ше­го ста­ро­го до­ма до опер­но­го теат­ра пеш­ком при­хо­ди­лось ид­ти ми­нут де­сять-две­над­цать, а из но­во­го на­до бы­ло ехать, мень­ше, чем мне, но всё же. Ко­неч­но, по сов­ре­мен­ным по­ня­тиям шесть оста­но­вок - это ру­кой по­дать, но тог­да по­ня­тия бы­ли иные, к то­му же вся на­ша не­бо­га­тая род­ня то­же оби­та­ла в цент­ре го­ро­да, ба­буш­ка, ма­ми­на ма­ма, - на ули­це Або­вя­на, в нес­коль­ких ми­ну­тах ходь­бы от нас, те­тя, па­пи­на сест­ра, с семьей - на со­сед­ней ули­це Ами­ря­на. Прав­да, они то­же пе­рее­ха­ли, но не столь да­ле­ко, то ли од­нов­ре­мен­но с на­ми, то ли чуть рань­ше или позд­нее, не пом­ню. Ес­ли и рань­ше, то не боль­ше, чем на год, пос­коль­ку за два го­да до это­го умер дед, и это я пом­ню до­воль­но от­чет­ли­во. У моей па­мя­ти есть неп­рият­ное свойст­во нак­реп­ко за­пе­чат­ле­вать со­бы­тия пе­чаль­ные, и хо­тя мне бы­ло тог­да во­семь лет, я и сей­час ви­жу, как па­па при­вел до­мой ба­буш­ку. У де­да был рак же­луд­ка без ме­таста­зов, кста­ти, его опе­ри­ро­ва­ли, вро­де бла­го­по­луч­но, но че­рез день он умер. В чем бы­ло де­ло - ошиб­ка при опе­ра­ции или он просто че­рес­чур ос­лаб, - не знаю, в Ар­ме­нии при­ня­то во всем ви­нить хи­рур­гов, так посту­пил и па­па, но кто знает? Кто ему сооб­щил о слу­чив­шем­ся и как (те­ле­фо­на у нас не бы­ло), не пом­ню, а ско­рее, при этом не при­сутст­во­ва­ла, но то, как ба­буш­ка вош­ла, при­жи­мая к гру­ди одея­ло, ко­то­рое бра­ла с со­бой в боль­ни­цу (оно бы­ло ска­та­но в тю­чок), се­ла на кро­вать и зап­ла­ка­ла, оста­лось в па­мя­ти креп­ко. По­том мы с па­пой хо­ди­ли на Ами­ря­на, не под­ни­маясь на­верх, на чет­вер­тый, ка­жет­ся, этаж, вык­ли­ка­ли сни­зу те­тю, ко­то­рая выш­ла на бал­кон, а вот что па­па ей ска­зал, уже не пом­ню. Как, естест­вен­но, и по­хо­рон: де­ти в Ар­ме­нии на по­доб­ных ме­роп­рия­тиях не при­сутст­вуют.

Дед неж­но ме­ня лю­бил, как, впро­чем, и я его, я про­си­жи­ва­ла у не­го на ко­ле­нях це­лые ча­сы, в до­ме шу­ти­ли, что я про­тер­ла ему все шта­ны до дыр. Он чи­тал мне вслух вся­кие книж­ки, то­чил ка­ран­да­ши ост­рым са­пож­ным но­жом. Что я та­кое ри­со­ва­ла, не пом­ню, но нас­чет ка­ран­да­шей всё чет­ко. Ког­да па­па вы­зы­вал­ся их по­то­чить, я его пред­ло­же­ния от­вер­га­ла: «Не умеешь». Дед был хо­рош со­бой, да­же в ста­рости. Ма­ма моя ут­верж­да­ла, что, ког­да гу­ля­ла с се­ми­де­ся­ти­лет­ним свек­ром, все жен­щи­ны на не­го обо­ра­чи­ва­лись. Воз­мож­но, это преу­ве­ли­че­ние, к коим ма­ма бы­ла склон­на: как-то труд­но предста­вить ар­мянс­ких жен­щин, та­ра­щив­ших­ся на муж­чи­ну, но факт, что дед был вы­сок и строен, к то­му же имел яр­ко-си­ние гла­за, в Ар­ме­нии ред­кие, до­бы­тые не­по­нят­но как. Где взя­лись два ре­цес­сив­ных ге­на, нео­жи­дан­но встре­тив­шие­ся и вы­дав­шие по­доб­ные гла­за, неиз­вест­но. Умер он еще не ста­рым, в семь­де­сят два. Не слу­чись той под­лой бо­лез­ни, на­вер­но, про­жил бы еще дол­го, ибо в осталь­ном был кре­пок и, уж ко­неч­но, до­жил бы до воз­мож­ности ку­пать­ся в собст­вен­ной квар­ти­ре без обя­за­тель­но­го еже­не­дель­но­го по­се­ще­ния ба­ни. Впро­чем, и пос­ле счаст­ли­во­го об­ре­те­ния ку­ба мы еще не­ред­ко мы­лись вне до­ма, в... опер­ном теат­ре. Там бы­ла ду­ше­вая, боль­шая и обиль­ная во­дой, с хо­ро­шим на­по­ром, я имею в ви­ду, - для Ере­ва­на де­таль весь­ма ак­туаль­ная. Ар­тисты мы­лись там пос­ле спек­так­лей, осо­бен­но пос­ле «Спар­та­ка» - наи­силь­ней­ше­го ху­до­жест­вен­но­го впе­чат­ле­ния мое­го детст­ва, муж­чи­ны в нем но­си­ли костю­мы по­лу­сим­во­ли­чес­кие: ра­бы - на­бед­рен­ные по­вяз­ки, рим­ля­не бы­ли прик­ры­ты чуть боль­ше, но с го­лы­ми ру­ка­ми-но­га­ми, и, что­бы выг­ля­деть поим­по­зант­нее, им по­ла­га­лось кра­сить отк­ры­тые места в цвет за­га­ра, для че­го слу­жи­ла так на­зы­вае­мая «ма­зил­ка», остав­ляв­шая пят­на вез­де, в том чис­ле на бе­лых те­лах парт­нерш. Пос­ле спек­так­ля ее сле­до­ва­ло смыть под ду­шем, и весь мужс­кой состав ба­ле­та отп­рав­лял­ся под оный. Мы, ко­неч­но, в смыс­ле моя ма­ма, вы­би­ра­ла дни дру­гие, но во­ди­ла нас с сест­рой в театр в ка­чест­ве ба­ни до­воль­но часто, по­ка куб не пе­ре­де­ла­ли под ке­ро­син. «Спар­так», пов­то­рю, был наи­силь­ней­шим ху­до­жест­вен­ным впе­чат­ле­нием мое­го детст­ва, и, на­чи­ная с премье­ры, я слез­но про­си­лась поч­ти на каж­дый спек­такль, не вся­кий раз, но до­воль­но часто на не­го по­па­дая. Собст­вен­но, по­че­му бы и нет - я всю жизнь бы­ла от­лич­ни­цей, уро­ки де­ла­ла на хо­ду, у ме­ня бы­ла фан­тасти­чес­кая па­мять, и сооб­ра­жа­ла я то­же быст­ро, так что вре­ме­ни для по­хо­дов в театр у ме­ня бы­ло доста­точ­но, тем бо­лее, что по­хо­ды эти, естест­вен­но, бы­ли бесп­лат­ны­ми: ма­ма с па­пой во­ди­ли нас в театр че­рез «ко­мен­да­ту­ру», как тра­ди­цион­но, со ста­линс­ких, на­до по­ла­гать, вре­мен, на­зы­ва­ли слу­жеб­ный вход. Меж­ду па­пой и ма­мой - я имею в ви­ду, опе­рой и ба­ле­том, шла скры­тая кон­ку­рен­ция, в бо­лее неж­ном воз­расте я ча­ще по­се­ща­ла ба­лет, по­том ста­ла брать свое опе­ра. А по­се­тить бы­ло что: в те вре­ме­на гаст­ро­ли бы­ли яв­ле­нием доста­точ­но обы­ден­ным. Ко­неч­но, Па­ва­рот­ти или До­мин­го в Ере­ван не ез­ди­ли, но иног­да появ­ля­лись да­же тан­цов­щи­ки из па­рижс­кой опе­ры, уже не го­во­ря о Боль­шом или Ки­ровс­ком. Пом­ню Струч­ко­ву, ма­ма моя, ко­то­рая пос­лед­ние два го­да оту­чи­лась в мос­ковс­ком хо­реог­ра­фи­чес­ком, бы­ла с ней од­но­го воз­раста и чуть ли не в од­ном клас­се. По край­ней ме­ре, бол­та­ли они как две ста­рые под­руж­ки, и ког­да ма­ма сок­ру­шен­но за­ме­ти­ла, что в от­ли­чие от Раи она не сде­ла­ла карье­ры, Струч­ко­ва кив­ну­ла на ме­ня и ска­за­ла: «Ах, Вио­лет­та, за­то у те­бя та­кая де­воч­ка растет, а у ме­ня...» Приез­жа­ли в Ере­ван и Мак­си­мо­ва с Ва­силье­вым, тан­це­ва­ли «Дон Ки­хот» и «Жи­зель». С пос­лед­ней нам по­вез­ло боль­ше, чем моск­ви­чам, - в Боль­шом Ва­сильев «Жи­зель» прак­ти­чес­ки не тан­це­вал. Тог­да моя ма­ма уже пе­реш­ла на ро­ли, на­зы­вае­мые воз­раст­ны­ми, собст­вен­но го­во­ря, сце­ни­чес­кой карье­ры, как упо­ми­на­лось вы­ше, она не сде­ла­ла, че­му при­чи­ной па­па счи­тал ее страх пе­ред сце­ной. Есть та­кое по­ня­тие, не­ма­ло му­зы­кан­тов не достиг­ли то­го, че­го мог­ли до­бить­ся при своих дан­ных, из-за это­го стра­ха. Страх этот расп­рост­ра­ня­ла она и на па­пу, он, уже бу­ду­чи на пен­сии, жа­ло­вал­ся мне, что она не да­ла ему петь Фи­лип­па в «Дон Кар­ло­се». На премье­ре он пел Ве­ли­ко­го Инк­ви­зи­то­ра, по­том стал го­то­вить пар­тию Фи­лип­па. Мно­гие ба­сы поют и то­го, и дру­го­го, но ма­ма столь­ко ны­ла: «За­чем это те­бе на­до, поешь Инк­ви­зи­то­ра - и пой», что в ито­ге он мах­нул ру­кой, о чем бес­ко­неч­но по­том со­жа­лел. Я тог­да уже креп­ко за­ру­би­ла се­бе на но­су, что нель­зя рас­хо­ла­жи­вать муж­чи­ну в его често­лю­бии, стрем­ле­ниях, на­до под­дер­жи­вать. Впро­чем, страх стра­хом, но мне ка­за­лось, что изоб­ра­жать Ко­ро­ле­ву в «Ле­бе­ди­ном» или мать Жи­зе­ли ма­ме нра­ви­лось боль­ше, чем ле­бе­дя или ви­ли­су*. В лю­бом слу­чае, ког­да Жи­зель тан­це­ва­ла Мак­си­мо­ва, моя мать иг­ра­ла роль Бер­ты, тем са­мым ока­зав­шись со звез­дой на ку­да бо­лее ко­рот­кой но­ге, чем со­лист­ка. Они от­ве­ли ме­ня к Ка­тю­ше, чьей вер­ной пок­лон­ни­цей я ста­ла с то­го дня и по сей день та­ко­вой остаюсь. Она над­пи­са­ла мне фо­тог­ра­фию, ко­то­рая мно­го лет ви­се­ла над моей кро­ватью: «рыб­ка» из «Дон Ки­хо­та» (это та­кая под­держ­ка). Над­пись гла­си­ла: «Гоар на па­мять. Же­лаю счастья». Рас­пи­сал­ся там и Ва­сильев, вре­зая, как сам по­шу­тил, над­пись в фо­то ша­ри­ко­вой руч­кой, ко­то­рая от­ка­зы­ва­лась вы­да­вать чер­ни­ла. Вооб­ще-то склон­ности к кол­лек­цио­ни­ро­ва­нию ав­тог­ра­фов я ни­ког­да не име­ла, то был осо­бый слу­чай, хо­тя на сце­не на­шей опе­ры не толь­ко тан­це­ва­ли, но и пе­ли са­мые что ни на есть из­вест­ные лю­ди - Ар­хи­по­ва, нап­ри­мер, или Об­раз­цо­ва, Бие­шу. Ар­хи­по­ву па­па счи­тал хо­ро­шей пе­ви­цей, а Об­раз­цо­ву за­бра­ко­вал. Вер­нув­шись со спек­так­ля (он пел Рам­фи­са, та - Ам­не­рис), он отоз­вал­ся, пом­ню, о ее во­каль­ной тех­ни­ке весь­ма пре­неб­ре­жи­тель­но. Итальян­цы, прав­да, в Ар­ме­нию не ез­ди­ли, но за­то в Ере­ва­не пе­ре­бы­ва­ло мно­жест­во ар­мян, пев­ших в Ев­ро­пе и Аме­ри­ке, сре­ди них не­ма­ло впол­не достой­ных ис­пол­ни­те­лей. Впро­чем, от­нюдь не вто­ро­сорт­ные пев­цы бы­ли и в са­мой Ар­ме­нии, во вре­ме­на же­лез­но­го за­на­ве­са все си­де­ли там, где име­ли счастье или нес­частье поя­вить­ся на свет, и ук­ра­ша­ли со­бой мест­ную сце­ну. Доста­точ­но од­ной Гоар Гас­па­рян. Ро­ди­лась она, прав­да, вне Ар­ме­нии, но жи­ла и пе­ла там, и пе­ла не ху­же са­мых круп­ных опер­ных звезд ми­ра, что факт, то факт. Ме­ня в не­ко­то­ром ро­де наз­ва­ли в ее честь. Па­па расс­ка­зы­вал, что пос­ле мое­го рож­де­ния они с ма­мой нес­коль­ко дней спо­ри­ли, не в си­лах сой­тись во мне­ниях нас­чет име­ни. Она воз­ра­жа­ла про­тив каж­до­го им пред­ло­жен­но­го. И вот при оче­ред­ном ви­зи­те в род­дом - или к род­до­му, пос­коль­ку внутрь му­жей тог­да не пус­ка­ли, - он уви­дел по до­ро­ге афи­шу кон­цер­та Гоар Гас­па­рян, и его осе­ни­ло: имен­но так долж­ны звать его дочь. Как ни стран­но, ма­ма с этим сог­ла­си­лась не­мед­лен­но, и так я ста­ла Гоар.

 

 

ЭТО СЛАД­КОЕ СЛО­ВО «МАНЬЯ­НА»*

 

Нео­жи­дан­но в две мои жиз­ни на ис­хо­де и той, и дру­гой, то есть жиз­ни как та­ко­вой, вторг­лась третья, нев­ра­зу­ми­тель­ная, не­ра­дост­ная и, на­деюсь, ко­рот­кая. Бар­се­лонс­кая или ка­та­лонс­кая, как угод­но. В Бар­се­ло­ну мне не хо­те­лось, ес­ли вы­би­рать в са­мой Ис­па­нии, пред­поч­ла бы кастиль­цев, хо­тя в Касти­лии мы бы­ли лишь од­наж­ды, а в Ка­та­ло­нии - три ра­за, но впе­чат­ле­ние от пер­вой оста­лось ку­да бо­лее при­тя­га­тель­ное. Ко­неч­но, мне по вку­су ка­та­лонс­кий мо­дерн с вер­ши­ной в об­ра­зе Гау­ди. Муж на­зы­вает его пос­лед­ним ар­хи­тек­то­ром в исто­рии, что так и есть, но бо­лее то­го, мо­дерн - это пос­лед­няя ар­хи­тек­ту­ра, а поя­вив­шие­ся пос­ле не­го вол­ны за­вер­шив­ше­го­ся пол­ной по­бе­дой бун­та масс вверг­ли нас в урод­ли­вый мир спаль­ных ра­йо­нов и не­боск­ре­бов. И тем не ме­нее я пред­по­чи­таю кастиль­цев. Труд­но ска­зать, что тех и дру­гих объе­ди­няет или раз­де­ляет, но тут у ме­ня вдруг воз­ник­ло в мыс­лях сло­во «инк­ви­зи­ция».

Инк­ви­зи­ция в вы­вер­ну­том наиз­нан­ку ви­де есть и те­перь, но ес­ли преж­ние инк­ви­зи­то­ры вооб­ра­жа­ли, что спа­сают ду­ши, уро­дуя и раз­ру­шая те­ла, то сов­ре­мен­ные вооб­ра­жают, что спа­сают те­ла, уни­жая ду­ши. Что я имею в ви­ду? Боль­ни­цу. Ог­ром­ную бар­се­лонс­кую боль­ни­цу. Ког­да нес­коль­ко лет на­зад мы очу­ти­лись на мы­се Са­лу, где стоя­ло боль­шое-боль­шое зда­ние, и не од­но, муж ок­рестил их фаб­ри­ка­ми от­ды­ха. И впрямь по­хо­же: мно­жест­во по­ме­ще­ний, тол­пы лю­дей, тон­ны яич­ни­цы с бе­ко­ном... не­боль­шой пляж, па­ра бас­сей­нов, хо­лод­ная во­да. Ну вот, а здесь фаб­ри­ка здо­ровья.

Не­ве­роят­ная мас­са от­де­лов и от­де­ле­ний, что вы­ра­жает­ся в бес­ко­неч­ных ко­ри­до­рах, про­хо­дах-пе­ре­хо­дах и ком­на­туш­ках, наг­лу­хо за­ку­по­рен­ных, да­бы, не дай бог, ка­пель­ка кис­ло­ро­да не по­па­ла бы внутрь. Кис­ло­род в кон­ди­цио­ни­ро­ван­ном ми­ре по­че­му-то рас­це­ни­вает­ся как страш­ный яд, и ты­ся­чи лю­дей в бла­го­дат­ном сре­ди­зем­но­морс­ком кли­ма­те ды­шат ис­кусст­вен­ным воз­ду­хом бом­боу­бе­жищ. Най­ти в этом скоп­ле­нии по­ме­ще­ний нуж­ное ре­ши­тель­но не­воз­мож­но, ука­за­те­лей ни­ка­ких, ник­то из ра­бот­ни­ков не имеет по­ня­тия не толь­ко о кол­ле­гах, но и о це­лых от­де­лах. Боль­шинст­во по­жи­мает пле­ча­ми, не­ко­то­рые ука­зы­вают нап­рав­ле­ние, идешь ту­да, возв­ра­щаешь­ся, сво­ра­чи­ваешь нап­ра­во, на­ле­во. Прав­да, есть ин­фор­ма­цион­ный сто­лик, где те­бе на­ри­суют до­ро­гу, но по­че­му бы не на­чер­тить пла­ны и раз­ве­сить?.. Нет от­ве­та.

По ко­ри­до­рам снует мно­жест­во лю­дей в бе­лом, бе­гают са­ни­та­ры, ве­зу­щие не что-ни­будь, а це­лые кро­ва­ти с па­циен­та­ми, ка­тят их из па­ла­ты в рент­ген, на то­мог­ра­фию, в дру­гую па­ла­ту. Спра­ши­вает­ся, по­че­му не пе­ре­са­жи­вать их на вре­мя в крес­ла? Но это, ви­ди­мо, ли­шит са­ни­та­ров воз­мож­ности де­монст­ри­ро­вать свою уни­каль­ную сно­ров­ку. Вот, нап­ри­мер, в то­мог­ра­фии па­циен­та с кро­ва­ти, вместе с просты­ней и по­душ­кой, пе­ре­ва­ли­вают на спе­циаль­ный лист пласт­мас­сы раз­ме­ра­ми со сред­ний че­ло­ве­чес­кий эк­земп­ляр, по­том - раз, два, взя­ли! - всё это пе­ре­ва­ли­вают на ку­шет­ку то­мог­ра­фа, спо­ро и рав­но­душ­но, как ме­шок с му­со­ром. И страш­но злят­ся, ког­да па­циент но­ро­вит пе­ре­лезть с места на место сам. По­че­му? Да, на­вер­но, им пла­тят сдель­но, как, ви­ди­мо, и са­ни­та­рам ско­рой. А са­ни­та­ры ско­рой - это... для со­ветс­ко­го че­ло­ве­ка зре­ли­ще фан­тасти­чес­кое.

Пом­ню, как всег­да все ру­га­ли со­ветс­кую ско­рую по­мощь, мол, опаз­ды­вают, то, сё. Не знаю, как здеш­ние, по­то­му что в боль­ни­цу я яви­лась са­ма, но за этот пе­чаль­ный год ус­пе­ла поз­на­ко­мить­ся и с дру­гой, итальянс­кой, не ду­маю, что тут всё ор­га­ни­зо­ва­но ина­че.

Да, насту­пает мо­мент, ког­да ты об­на­ру­жи­ваешь, что мо­ло­дая кра­са­ви­ца (спортс­мен­ка, ком­со­мол­ка) прев­ра­ти­лась в ста­рую боль­ную жен­щи­ну и вместо ту­ристи­чес­ких достоп­ри­ме­ча­тель­ностей зна­ко­мит­ся с боль­нич­ны­ми. То, что я, при своей про­фес­сии вра­ча, не­на­ви­де­ла всег­да: меч­та­ла уме­реть сра­зу, зас­нуть - и ни­ка­ких снов, по­кой и пусто­та. Увы! Го­во­рят, что лег­кой смертью уми­рают лю­ди безг­реш­ные. Уж не знаю, что за гре­хи я со­вер­ши­ла, прия­тель­ни­ца за­ве­ря­ла ме­ня, что по­ду­маю и вспом­ню, - ду­маю, но на па­мять ни­как не при­хо­дит, ко­го уби­ла, обо­кра­ла, у ко­го му­жа уве­ла... Впро­чем, в на­ше вре­мя это не гре­хи, ме­ло­чев­ка, как пи­шут в кри­ми­наль­ных ро­ма­нах, а что тот по­до­нок, что си­дит на об­ла­ках, счи­тает гре­хом, ни­ко­му не ве­до­мо. Но возв­ра­щаюсь к ско­рой по­мо­щи.

Зи­мой в Ита­лии я за­бо­ле­ла грип­пом, пе­ре­шед­шим в тя­же­лую двусто­рон­нюю пнев­мо­нию и во­зы­ме­ла счастье быть достав­лен­ной в боль­ни­цу на той са­мой ско­рой по­мо­щи, и да­же дваж­ды. Сия шту­ка - это два дю­жих раз­ве­се­лых са­ни­та­ра, не ус­пеешь поз­во­нить - они уже тут, гро­мы­хают но­сил­ка­ми, хва­тают те­бя как есть - бла­го­да­ри бо­га, что ты ус­пел на­деть шта­ны. Я, нап­ри­мер, бы­ла без обу­ви. На­деть не да­ли, «нак­роем». Нак­ры­ли - одея­лом, сло­жен­ным во мно­го слоев, по­ло­соч­кой, ко­то­рая прик­ры­вает толь­ко се­ре­ди­ну. Хва­тают, бац на но­сил­ки и бе­гом, хоть с 14-го эта­жа. Ни­ка­ких воп­ро­сов, да и ка­кие воп­ро­сы к боль­но­му мо­гут быть у са­ни­та­ра? Суют в ма­ши­ну, на­зад, где не­топ­ле­но, са­ми в теп­лую ка­би­ну - и с ве­тер­ком. В пунк­те, так ска­зать, достав­ки мас­са на­ро­да в са­мом стран­ном ви­де - по­лу­го­лые, хо­тя на ули­це 9 гра­ду­сов, по­лу­жи­вые и впол­не бод­рые. По­нят­но, дай этим ре­бя­там яр­ма­роч­но­го си­ла­ча, толь­ко что взяв­ше­го приз, - они и его за­бе­рут.

Но вер­нем­ся в Бар­се­ло­ну. У ме­ня взя­ли кровь, из­ме­ри­ли тем­пе­ра­ту­ру и - о чу­до! - по­ве­ли пря­мо в по­ме­ще­ние ско­рой. Единст­вен­ный, на­до по­ни­мать, слу­чай, ког­да те­бя не застав­ляют прож­дать ча­сик-дру­гой. И не то что­бы опаз­ды­вают или за­дер­жи­вают­ся, а просто в го­ло­ву не при­хо­дит: ну да, наз­на­че­но в де­вять, ну и что? Ку­да то­ро­пить­ся, да при­мут те­бя, не в де­сять, так в один­над­цать. Это и есть сущ­ность слад­ко­го сло­ва «манья­на». Не де­лай се­год­ня то, что мож­но пе­ре­нести на па­ру ча­сов…



[1]             В сентябре этого года из Эстонии пришла к нам горькая весть: скончалась Гоар Маркосян-Каспер, прекрасный писатель, многолетний добрый друг и постоянный автор нашего журнала. Последние записки Гоар прислал нам ее муж, эстонский прозаик и публицист Калле Каспер, также известный нашим читателям по эссе “Армянки: (ЛА, N3, 2013).

?>