ЛЮБОВЬ

Пе­ре­ве­ла Ли­лит Ов­се­пян

 

Я жи­ву на пя­том эта­же од­но­го из до­мов, пост­роен­ных в хру­щевс­кие вре­ме­на. Хо­жу, как обыч­ные лю­ди, на ра­бо­ту, ве­че­ром возв­ра­щаюсь, ужи­наю, ред­ко завт­ра­каю, дер­жу кош­ку. Вре­мя от вре­ме­ни ко мне при­хо­дят мать или сест­ры - на­вести в квар­ти­ре по­ря­док, что­бы я мог­ла пи­сать. Ес­ли вок­руг ме­ня гряз­но, то я и не уби­раю, и не пи­шу. Пи­сать ме­шает гряз­ная квар­ти­ра, а уби­рать - моя лень. Кош­ку дер­жу по­то­му, что она са­ма се­бя моет, чистит, при­хо­ра­ши­вает. Кра­си­вая кош­ка: шерст­ка се­рая, глаз­ки - еще се­рее. Вот улег­лась под солн­цем на по­до­кон­ник. Под солн­цем она еще кра­ше. Фо­тог­ра­фи­рую - от щелч­ка жму­рит глаз­ки, под­жи­мает­ся вся. Приш­ла мать, сни­мает за­на­вес­ки, за­би­рает сти­рать. Го­во­рит: «Ле­ни­вые лю­ди эти пи­са­те­ли, им бы толь­ко це­лы­ми дня­ми без де­ла си­деть и ду­мать, ду­мать... И че­го, спра­ши­вает­ся, они столь­ко ду­мают? Дваж­ды два че­ты­ре, и все тут». А я стою пе­ред зер­ка­лом. Наш­ла у се­бя се­дые во­ло­сы, вы­дер­ги­ваю. И вы­дер­ги­ваю, и раз­го­ва­ри­ваю: «Мам, а нас­чет во­робьев что ска­жешь?» А она: «Во­ро­бей - это пти­ца, все­го лишь пти­ца», - и еще ярост­нее трет мои ок­на. По ту сто­ро­ну стек­ла так проз­рач­но, что я уда­ряюсь го­ло­вой, ког­да хо­чу выг­ля­нуть во двор.

Вы­хо­жу на бал­кон. На бал­ко­не пя­то­го эта­жа до­ма нап­ро­тив си­дит жен­щи­на. С се­ды­ми во­ло­са­ми. Ку­рит. На­ши зда­ния так близ­ко стоят друг от дру­га, что я ви­жу, как она ку­рит, но не мо­гу раз­ли­чить, си­га­ре­та толстая или тон­кая, и ды­ма то­же не ви­жу.

 

Я по-преж­не­му жи­ву как обыч­ные лю­ди - хо­жу на ра­бо­ту, возв­ра­щаюсь, чи­таю книж­ки. Мать при­нес­ла и уже по­ве­си­ла чистые за­на­вес­ки. На этот раз зе­ле­ные. У ме­ня есть кра­си­вый та­кой сун­дук с це­лой стоп­кой по­доб­ран­ных по наст­рое­нию за­на­ве­сок. Вооб­ще за­на­вес­ки - важ­ная вещь для ме­ня. Раз­ные по цве­ту, проз­рач­ности и узо­рам - цве­тастые, в чер­но-бе­лый го­ро­шек, крап­ча­тые, они по-раз­но­му за­щи­щают ме­ня. В моем сун­ду­ке есть и дру­гие ве­щи: свя­зан­ные ба­буш­кой мои детс­кие нос­ки, ша­ли, се­реб­ря­ные мои ко­леч­ки, ящи­чек с нар­ги­ле. Ря­дом с сун­ду­ком, в уг­лу, я прист­рои­ла свою вио­лон­чель. Прав­да, я так и не нау­чи­лась иг­рать, толь­ко лю­буюсь ею, по­то­му что она кра­си­вая: женс­кий изящ­ный торс - шо­ко­лад­ное те­ло нег­ри­тян­ки, уп­ру­гие стру­ны... сло­вом, кра­си­вая, мне нра­вит­ся, вот и хра­ню. Мать иног­да гру­бо вы­ти­рает с нее пыль. В ком­на­те я оста­ви­ла место для тор­ше­ра. Приг­ля­де­ла один, со­би­раюсь ку­пить - боль­шой, кра­си­вый, с ко­рич­не­вы­ми кисточ­ка­ми.

Сей­час со­би­раю в ла­до­ни зе­ле­ную за­на­вес­ку, выг­ля­ды­ваю - в до­ме жен­щи­ны, что жи­вет нап­ро­тив, мая­чит туск­лый свет. Раз­дви­гаю за­на­вес­ки, став­лю стул пря­мо про­тив ок­на, уса­жи­ваюсь. Чистю­ля, мур­лы­ча, зап­ры­ги­вает мне на ко­ле­ни, сво­ра­чи­вает­ся клу­боч­ком; я гла­жу ее, паль­цы под шерст­кой ощу­щают виб­ра­цию. Она виб­ри­рует на моих ко­ле­нях, а я раз­ду­мы­ваю. Го­во­рят, что­бы пи­сать, необ­хо­ди­мо ду­мать, но я ведь не ду­маю - я сле­жу за моей ста­ру­шеч­кой. Мед­лен­но хо­дит взад-впе­ред по до­му. У нее нет за­на­ве­сок. Ок­на не сов­сем чистые, от му­ши­ной пач­кот­ни по­дер­ну­ты бе­лым на­ле­том. Дру­гих лю­дей в до­ме не вид­но. По­хо­же, жи­вет од­на. Вооб­ще-то оди­но­чест­во - шту­ка неп­ло­хая. Про­сы­паешь­ся ког­да хо­чешь, бро­дишь по до­му как хо­чешь - го­лая, по­лу­го­лая, де­лаешь что хо­чешь… Да, мне оди­но­чест­во нра­вит­ся.

Я по-преж­не­му жи­ву как обыч­ные лю­ди - хо­жу на ра­бо­ту, при­хо­жу до­мой, ужи­наю. Став­лю стул, разд­ви­гаю крас­ную штор­ку, со­би­раю ее в уг­лу и уса­жи­ваюсь нап­ро­тив ок­на. Ут­ром ба­буль­ка си­де­ла на бал­ко­не в ноч­нуш­ке. На­вер­ное, пи­ла чай или ко­фе. «На­вер­ное» по­то­му, что расстоя­ние меж­ду на­ши­ми зда­ния­ми та­кое, что не разг­ля­деть, кофе в чаш­ке или чай.

Те­перь я си­жу по­дол­гу. Жду. Ее нет. Бес­по­коюсь. Ком­на­ту ос­ве­тил те­ле­ви­зор - моя под­руж­ка жи­ва. Ин­те­рес­но, что она смот­рит: се­риал, фильм, муль­тик, фут­бол? В зда­нии нап­ро­тив оби­тает мно­жест­во лю­дей. На чет­вер­том эта­же есть но­во­рож­ден­ный, я ви­де­ла вче­ра, как мать кор­ми­ла его грудью на бал­ко­не. Вооб­ще, ин­те­рес­но, буд­то наб­лю­даешь мель­те­ше­ние лю­дей из ок­на ав­то­бу­са. Хо­дят ту­да-сю­да, едят, ло­жат­ся спать, про­сы­пают­ся, меч­тают, чи­хают, пла­чут, смеют­ся. Оди­на­ко­вые, скуч­ные, зау­ряд­ные лю­ди.

 Я про­си­де­ла на бал­ко­не до тех пор, по­ка жен­щи­на не вста­ла и не вык­лю­чи­ла те­ле­ви­зор. Квар­ти­ра пог­ру­зи­лась в тем­но­ту. Спо­кой­ной но­чи.

 

Поут­ру она вы­ве­си­ла ноч­нуш­ку. Спаль­ный на­ряд чисто­той не блистал. Моя мать в та­ких воп­ро­сах бди­тель­на - за­ли­вает в стир­ку столь­ко от­бе­ли­ва­те­ля, что­бы со­сед­ки нап­ро­тив пох­ва­ли­ли, мол, са­мое чистое белье в ок­ру­ге у Ано, и это де­лает ее счаст­ли­вой.

Сей­час моя бед­ная ста­ру­шеч­ка раз­ве­ши­вает белье. Мед­лен­но, мед­лен­но, ру­ки дро­жат. Я, ко­неч­но, дро­жи ви­деть не мо­гу, просто нут­ром чувст­вую. По­ка она прис­по­саб­ли­вает ноч­нуш­ку на ве­рев­ку, заш­пи­ли­вает один ко­нец и тя­нет­ся заш­пи­лить дру­гой, ве­тер сры­вает белье с уже зак­реп­лен­но­го кон­ца, и ноч­нуш­ка по­ви­сает на од­ной шпиль­ке. То же са­мое дейст­вие на­чи­нает­ся за­но­во. Креп­че на­до зак­реп­лять, ба­бу­ля, креп­че! Сло­вом, по­ка она по­ве­си­ла од­ну-единст­вен­ную ноч­нуш­ку, я изош­ла по­том и, ко­неч­но, опоз­да­ла на ра­бо­ту.

 

Те­перь у ме­ня но­вый рас­по­ря­док жиз­ни. Кро­ме ра­бо­ты, на ко­то­рую я хо­жу как обыч­ные лю­ди, есть что-то по­важ­нее - моя прек­рас­ная ста­ру­шеч­ка, моя тай­на. Меж­ду моим и ее бал­ко­на­ми растут ака­ции. Расц­ве­ли бе­лым цве­том. Умей я хо­дить по воз­ду­ху, я, ша­гая по ака­циям, пе­реш­ла бы до­ро­гу и, сно­ва ша­гая по ака­циям, очу­ти­лась бы у нее на бал­ко­не. Вот та­кое расстоя­ние меж­ду моим и ее до­ма­ми - ака­ция, до­ро­га, ака­ция.

Ага, у на­шей но­вой под­руж­ки се­год­ня гости. Го­тов­лю нар­ги­ле, тор­жест­вен­но став­лю ря­дом, бе­ру в охап­ку кош­ку и при­ни­маюсь наб­лю­дать за дви­же­нием в до­ме нап­ро­тив. На­вер­ное, это ее вну­ки. Выш­ли на бал­кон. Ба­бу­ля за ни­ми - ле­ни­во так, нес­пеш­но. Рас­се­лись. Са­мый вы­со­кий из них неж­но гла­дит ба­бу­лю по го­ло­ве, по се­дой как лунь го­ло­ве. Я глу­бо­ко втя­ги­ваю в се­бя го­ря­чий, аро­мат­ный ды­мок нар­ги­ле, от­даю­щий клуб­ни­кой, млею. То ли не­вест­ка, то ли дочь ста­руш­ки раз­ве­ши­вает белье. Лов­кие ру­ки за ка­кую-то па­ру-дру­гую ми­нут пок­ры­вают че­ты­ре ря­да ве­ре­вок. Это все ста­руш­ки­на одеж­да - кру­жев­ные пан­та­ло­ны, нес­коль­ко чер­ных платьев и ха­лат па­рад­жа­новс­ких от­тен­ков. Бра­во, ба­бу­ля, чувстуешь цвет!

 

Ве­че­ром то­роп­ли­во, с ма­лень­ким те­ле­ви­зо­ром под мыш­кой, при­хо­жу до­мой. Обыч­ные лю­ди долж­ны иметь до­ма те­ле­ви­зор, ве­че­ра­ми семьей смот­реть филь­мы и, глав­ное, -  слу­шать или смот­реть но­вости. Лю­дям ка­жет­ся, что ес­ли они не бу­дут ос­ве­дом­ле­ны, то в ми­ре пе­реста­нут про­па­дать са­мо­ле­ты, не слу­чат­ся на­вод­не­ния, вул­ка­ны не из­верг­нут ла­ву, прек­ра­тят­ся ма­рио­не­точ­ные вой­ны. Эти но­вости оп­ре­де­ляют их жизнь. Сын мое­го дя­ди нес служ­бу, а его мать доб­ро­со­вест­но смот­ре­ла «Зи­нуж»*. Сын слу­жил на од­ном краю стра­ны, а по­ка­зы­ва­ли воен­ные уче­ния на дру­гом, но дя­ди­на же­на упор­но ис­ка­ла сре­ди солдатиков свое­го сы­на, рас­по­ло­жив­шись поб­ли­же к те­ле­ви­зо­ру. Од­наж­ды, ког­да я бы­ла у них, она вро­де бы уз­ре­ла его - и да­вай пля­сать пе­ред те­ле­ви­зо­ром.

На­ши уви­де­ли, что я ку­пи­ла те­ле­ви­зор, уди­ви­лись, мол, где ты - где «ящик»... Жду, по­ка стем­неет, вык­лю­чаю свет в моей ком­на­те, что­бы смот­реть те­ле­ви­зор вместе со ста­руш­кой. Под­го­няю яр­кость эк­ра­на под свет, мер­цаю­щий в ее ком­на­те. Не то, не то, не то… Вот! Ка­жет­ся, сов­па­ло! Бра­во ба­бу­ле - «Куль­ту­ру» смот­рит! О, этот фильм я ви­де­ла - «Лю­бовь» Ха­не­ке. Знаю его наи­зусть. Он убьет мою ба­буль­ку. Ну что же ты, ми­лая, не смот­ри, про­шу те­бя. Ин­те­рес­но, ви­де­ла она кад­ры, где суп­ру­ги завт­ра­кают и же­на ох­лаж­дает для му­жа яй­цо? Или те, где муж пу­гает­ся пусто­го взгля­да же­ны? Фу, не нуж­но это те­бе, вык­лю­чи, моя кра­са­ви­ца, не смот­ри, по­жа­луйста. Хо­чу, что­бы во всем ми­ре отк­лю­чи­ли свет… Сбо­ри­ще ста­ри­ков: ак­те­ру во­семь­де­сят пять, акт­ри­се во­семь­де­сят, ре­жис­се­ру семь­де­сят. Все они, бес­ко­неч­но лю­бя жизнь, на про­тя­же­нии двух ча­сов мед­лен­но уга­сают по ту сто­ро­ну эк­ра­на… Сей­час та сце­на, где муж раз­ра­ба­ты­вает па­ра­ли­зо­ван­ную но­гу же­ны-ин­ва­ли­да… В филь­ме нет шо­ки­рую­щих кад­ров, но ре­жис­сер слов­но подк­ра­ды­вает­ся, са­дит­ся те­бе под ухо и два ча­са ше­по­том объяс­няет, дес­кать, пой­ми­те, все мы ум­рем, смерть - шту­ка постыд­ная, так что ста­рость - это под­лость по от­но­ше­нию к че­ло­ве­ку, а смерть вов­се не боль, а ос­корб­ле­ние, на­бив­шее ос­ко­ми­ну ос­корб­ле­ние… Я бы­ла настоль­ко про­ник­ну­та этим филь­мом, что офор­ми­ла свою квар­ти­ру под жилье этих ста­ри­ков - поч­ти та­кие же книж­ные пол­ки, гости­ная, кух­ня, за­на­вес­ки, за­ка­за­ла по­хо­жие де­ре­вян­ные стулья. Дом был та­кой кра­си­вый! Дом, где с тру­дом уми­ра­ла жен­щи­на... В кра­си­вом до­ме тя­же­ло уми­рать.

Хо­чу, что­бы она не смот­ре­ла этот фильм, ни­ког­да не смот­ре­ла. Что мне де­лать? Пой­ти к ней до­мой? Ска­жу, что в тем­но­те ошиб­лась дверью, при­ки­нусь поп­ро­шай­кой…

А те­перь кад­ры, где муж Ан­ны пы­тает­ся пой­мать за­ле­тев­ше­го в дом го­лу­бя. Же­на его од­наж­ды точ­но так же упа­ла в ко­ри­до­ре. Ко­лен­ки у му­жа дро­жат, бо­лят, он устал, он в от­чая­нии. Жизнь слу­чай­но за­ле­те­ла к не­му в дом, а у не­го нет боль­ше сил... Ин­те­рес­но, что чувст­вует моя сим­па­тич­ная ста­ру­шеч­ка? Она не вы­дер­жит - фильм так или ина­че и о ней са­мой. Бед­няж­ка не вы­дер­жит, на­до ее спа­сать. Все! Бе­ру кош­ку в охап­ку, вы­бе­гаю…

Про­сы­паюсь еще бо­лее груст­ная и уста­лая, чем да­же обыч­ные… чем да­же са­мые обыч­ные лю­ди. На­ка­ну­не я, ко­неч­но, пош­ла ту­да. Дош­ла до ее две­ри. Из­нут­ри до­но­си­лись зву­ки му­зы­ки - ще­мя­щая го­речь вио­лон­че­ли. Я знаю фильм наи­зусть - там та­кой му­зы­ки нет, там Шу­берт. На­вост­ряю слух, но кош­ка ер­зает в моих объя­тиях, но­ро­вит убе­жать. Я взя­ла ее с со­бой, что­бы не быть од­ной в тем­но­те. А она вер­тит­ся как юла, сер­ди­то ур­чит. Рас­ца­ра­па­ла мне ру­ки и шею. Я гла­жу ее - она сви­ре­пеет еще боль­ше. Взвизг­ну­ла, выр­ва­лась из рук, убе­жа­ла. Ощу­пы­вая в тем­но­те сте­ны, я по­пы­та­лась дог­нать ее, спусти­лась до подъезд­ной две­ри - нет моей Чистю­ли.

До­мой я вер­ну­лась од­на. Слег­ка на­пу­ган­ная. У ста­руш­ки в ком­на­те свет уже по­гас. Вклю­чаю те­ле­ви­зор - фильм кон­чил­ся… Я поч­ти не спа­ла. Всю ночь во сне кто-то ду­шил ме­ня по­душ­кой…

Сей­час она на бал­ко­не - си­дит, упер­шись взгля­дом в од­ну точ­ку. Вот уш­ла внутрь. Отк­ры­ла ок­но, об­ло­ко­ти­лась по­лу­сог­ну­ты­ми ру­ка­ми о створ­ки, стоит по­се­ре­ди­не. Вды­хает воз­дух. Солн­це упа­ло ей на ли­цо, на гла­за, на шею. Она в бе­лой ноч­нуш­ке. Зап­ро­ки­ды­вает го­ло­ву, жад­но ло­вит ртом воз­дух. Гла­за зак­ры­ты. Ве­ки у нее, на­вер­ное, проз­рач­ные, с мел­ки­ми тон­ки­ми про­жил­ка­ми. Я ед­ва се­бя сдер­жи­ваю, что­бы не сфо­тог­ра­фи­ро­вать ее - та­кую прек­рас­ную, с зак­ры­ты­ми гла­за­ми, всю за­ли­тую солн­цем. Ед­ва сдер­жи­ваюсь, что­бы не по­бе­жать, не сжать ее в объя­тиях…

На оста­нов­ке по­дош­ла ка­кая-то жен­щи­на с вос­па­лен­ны­ми гла­за­ми: «Доч­ка, я день­ги по­те­ря­ла на ле­карст­во, пло­хо ви­жу. Не дашь взай­мы пять­сот дра­мов - ле­карст­во ку­пить, а то до­мой не дой­ду». Поп­ро­шай­ни­чест­во бы­вает и та­ким - кто-то пла­че­т­ся, что­бы день­ги вы­ма­нить, кто-то смеет­ся. Но я ее по­жа­ле­ла, ска­за­ла, мол, день­ги ты мне, ко­неч­но, не вер­нешь, но на, возь­ми. И, быст­ро пе­реб­рав в ла­до­ни ме­лочь, про­тя­ну­ла пя­ти­сотд­ра­мо­вую мо­не­ту. «Нет-нет, завт­ра неп­ре­мен­но вер­ну... При­хо­ди сю­да в это же вре­мя, я от­дам... Дай Бог те­бе уда­чи, доч­ка!» Она еще го­во­ри­ла, но я спе­ши­ла на ра­бо­ту... От­дашь, как же!

Пос­лед­нее пре­дуп­реж­де­ние на ра­бо­те - уво­лят за ре­гу­ляр­ные опоз­да­ния. На­чаль­ник раз­го­ва­ри­вает со мной веж­ли­во, но стро­го. Не хо­чу го­во­рить, что уха­жи­ваю до­ма за по­жи­лой жен­щи­ной. Мой рас­сеян­ный вид еще боль­ше нап­ря­гает его, он за­мол­кает, по­том - стро­го! - дает по­ру­че­ния на день… Я за­ме­чаю, что во всех ищу свою ста­ру­шеч­ку. Шея сад­нит от ца­ра­пин Чистю­ли.

Моя баб­ка жи­ла по со­седст­ву с мои­ми ро­ди­те­ля­ми. В прош­лом ме­ся­це я пое­ха­ла по­мочь ей прие­хать на день рож­де­ния моей сест­ры. Она зая­ви­ла, что боль­на и не хо­чет вы­хо­дить из до­ма. «Ба­бу­ля, где у те­бя бо­лит? Ска­жи, я вы­зо­ву вра­ча». - «Ниг­де у ме­ня, до­чень­ка, не бо­лит, просто ког­да каш­ляю или чи­хаю, пи­саю под се­бя - стыд­но, от ме­ня мо­чой во­няет». Стыд­но... Ха­не­ке то­же го­во­рит, что ста­рость - это стыд­но. И я ежеут­рен­не и еже­ве­чер­не мыс­лен­но об­мы­ваю свою под­ру­гу, что­бы от нее не пах­ло.

В тот день, ког­да я уви­де­ла ее на ули­це, я вер­ну­лась до­мой рань­ше обыч­но­го - те­перь я поч­ти каж­дый день то­ро­пи­лась с ра­бо­ты до­мой. Выг­ля­ну­ла с бал­ко­на - ее ок­на бы­ли зак­ры­ты, в до­ме - ни дви­же­ния. Я рас­по­ло­жи­лась на бал­ко­не. За­хо­те­лось по­ды­шать, как она, воз­ду­хом, но по­том по­ду­ма­ла - еще ус­пеет­ся и при­ку­ри­ла си­га­ре­ту. Вдруг ви­жу - на про­ти­во­по­лож­ном тро­туа­ре про­гу­ли­вает­ся кто-то в ха­ла­те па­рад­жа­новс­ких от­тен­ков. Мед­лен­но, мед­лен­но. Се­дые бук­ли сов­сем как у моей ста­руш­ки. Нем­но­го ме­шают ака­ции. Че­рез па­ру ша­гов по­во­ра­чи­вает на­зад. Она! Бог ты мой! Зна­чит, днем она еще и гу­ляет. В оди­но­чест­ве. Я бе­гу, спе­шу на­ру­жу - уви­деть ее вбли­зи. В ко­ри­до­ре по­па­даю но­гой в Чистю­ли­ну мис­ку с во­дой, во­да про­ли­вает­ся, я пос­каль­зы­ваюсь и растя­ги­ваюсь во весь рост. Бо­лит ко­ле­но. Под­ни­маюсь. Сквоз­няк с гро­хо­том зах­ло­пы­вает ок­но в моей ком­на­те, стек­ла раз­ле­тают­ся вдре­без­ги. В дом про­ни­кает за­пах ака­ции. Осто­рож­но со­би­раю ос­кол­ки. Выг­ля­ды­ваю на ули­цу. Ее нет. Сло­жив в нес­коль­ко слоев за­на­вес­ки, при­ко­ла­чи­ваю их к окон­ной ра­ме, но все рав­но хо­лод­но. Отп­рав­люсь но­че­вать к сест­рам. Од­но из преи­му­ществ оди­но­чест­ва - но­чуешь где хо­чешь.

Из-за бо­ли в ко­ле­не я пло­хо спа­ла. Под­хо­жу к оста­нов­ке, ви­жу ту са­мую поп­ро­шай­ку с боль­ны­ми гла­за­ми. Она ме­ня не за­ме­чает. Выг­ля­дит обес­по­коен­ной. Я пря­чусь, что­бы по­наб­лю­дать, как она бу­дет про­сить у дру­гих день­ги на ле­карст­во для глаз. Пять ми­нут, де­сять... ни к ко­му не под­хо­дит. Мед­лен­но во­ло­ча но­ги, хо­дит взад-впе­ред. Достает из кар­ма­на ча­сы, про­ве­ряет вре­мя, сно­ва кла­дет об­рат­но в кар­ман... Я се­год­ня выш­ла по­рань­ше, что­бы прий­ти на ра­бо­ту вов­ре­мя... Она ни у ко­го не про­сит де­нег. Ре­шаюсь, на­ко­нец, по­дой­ти. Она за­ме­чает ме­ня еще рань­ше. Ра­дост­но идет мне навст­ре­чу, гла­за влаж­но блестят. Про­тя­ги­вает мо­не­ту в мор­щи­нистой ла­до­ни: «На­ко­нец-то приш­ла! Возь­ми, дет­ка, дол­гих те­бе лет жиз­ни!» Я обал­де­ваю. Все во­лос­ки на те­ле встают ды­бом. Нет, не на­до... не возв­ра­щай, моя хо­ро­шая. Ша­рю в кар­ма­нах: «Де­нег у ме­ня нем­но­го, все­го две ты­ся­чи дра­мов, возь­ми, ле­карст­во ку­пишь». Не бе­рет. Кла­дет дро­жа­щей ру­кой пя­ти­сотд­ра­мов­ку мне в ла­донь. Об­ни­маю ее, креп­ко-креп­ко при­жи­маю к се­бе. Нет, это вов­се не за­пах мо­чи, так пах­нут все ста­рые лю­ди. Пла­чу навз­рыд из-за это­го за­па­ха. Она то­же пла­чет. Я пло­хая, пло­хая, моя слав­ная, очень пло­хая, прости... Хо­чет­ся уме­реть...

Час или два си­жу в сарья­новс­ком пар­ке. Не хо­чу ид­ти на ра­бо­ту... При­хо­жу в се­бя от дре­без­жа­ния мо­биль­ни­ка. Зво­нит на­чаль­ник. Я не отк­ли­каюсь. Уп­ря­мо зво­нит. Я отк­лю­чаю те­ле­фон. Пой­ду до­мой - ско­ро вре­мя про­гул­ки моей ста­руш­ки.

Сей­час си­жу на ска­мей­ке меж­ду на­ши­ми зда­ния­ми. Вче­ра она вы­хо­ди­ла в этот час, про­ха­жи­ва­лась в этом са­мом месте. Ря­дом гу­ляет груп­па ста­ри­ков. Че­ло­век пять-шесть. Хо­дят тя­же­ло. Все без иск­лю­че­ния. Еле-еле под­ни­мают но­ги... да поч­ти не под­ни­мают - при­шар­ки­вают... На­вер­ное, со вре­ме­нем, ког­да при ходь­бе пе­рестаешь под­ни­мать но­ги, зад­ние мыш­цы посте­пен­но сла­беют, от­ка­зы­вают­ся ра­бо­тать. А поз­же уже и вов­се не мо­жешь но­гу под­нять... Как толь­ко ста­рич­ки до­хо­дят до моей ска­мей­ки, при­ни­мают­ся гал­деть во весь го­лос, тол­кают­ся, хо­хо­чут. У од­но­го в ру­ках не­доз­ре­лые аб­ри­ко­сы - ки­дает мне в по­дол: «Ты мо­ло­дая, с зу­ба­ми у те­бя в по­ряд­ке, гры­зи», - ска­зал и быст­ро-быст­ро за­шар­кал до­го­нять свою тя­же­ло­ход­ную бра­тию. «Эй, ста­рая ка­ло­ша, в этом го­ду аб­ри­кос не уро­дил­ся, ты ей в по­дол вы­сы­пал по­ло­ви­ну своей пен­сии», - под­шу­тил один из ста­рич­ков по­мо­ло­же, что­бы я ус­лы­ша­ла... Уже стем­не­ло. Я вер­ну­лась до­мой. Ста­руш­ка не поя­ви­лась.

Ее нет уже три дня. По ут­рам не вы­хо­дит на бал­кон. Жду до ча­су дня - не появ­ляет­ся. Ухо­жу на ра­бо­ту. Вче­ра в ее до­ме бы­ли лю­ди. Ве­че­ра­ми за­жи­гает­ся свет.

Пос­пеш­но возв­ра­щаюсь. Прие­ха­ла сест­ра с деть­ми. Пе­реб­ра­сы­ваем­ся па­рой слов. Де­ти зав­ла­де­ли моей ко­роб­кой с руч­ка­ми, пе­ре­ме­ша­ли все бу­ма­ги. Я нерв­ни­чаю. Сест­ра чистит мой си­ний ко­вер и все вре­мя вгля­ды­вает­ся в мое ли­цо. Не вы­дер­жи­вает: «Да отой­ди ты, на­ко­нец, от ок­на, мы приш­ли пе­реб­ро­сить­ся с то­бой па­роч­кой слов, уй­дем - опять са­дись к свое­му ок­ну». Я нерв­ни­чаю. Го­во­рю - ухо­ди­те. Что­бы не уш­ли слиш­ком оби­жен­ные, вы­хо­жу их про­во­дить.

Уже не­де­лю не хо­жу на ра­бо­ту. За опоз­да­ния и рас­сеян­ность ве­ле­ли на­пи­сать заяв­ле­ние «по собст­вен­но­му же­ла­нию». На­пи­са­ла сти­ха­ми, со все­ми пе­реоб­ня­лась, пе­ре­це­ло­ва­лась, еле выш­ла из зда­ния. По до­ро­ге заг­ля­ну­ла в ма­га­зин, где ви­де­ла кра­си­вое платье па­рад­жа­новс­ких от­тен­ков. Ку­пи­ла. Не­де­лю си­жу у ок­на: ем, чи­таю, бе­гаю в туа­лет, возв­ра­щаюсь, сно­ва са­жусь - жду мою ста­руш­ку. Не­де­лю ее нет. Ред­кие лю­ди появ­ляют­ся у нее в до­ме, ис­че­зают. Хо­чу, но не ре­шаюсь пой­ти ту­да. Ощу­щаю не­по­нят­ный страх.

Зво­нок из де­рев­ни. Тет­ку хва­тил удар. Уве­дом­ляют всех родст­вен­ни­ков. Тет­ки­на дочь пла­ча расс­ка­зы­вает: «Я ок­на мою, при­во­жу все в по­ря­док, ска­за­ли, что на­деж­ды нет. Серд­це кровью об­ли­вает­ся… Я всем род­ным сооб­щи­ла, по­то­му что один глаз у нее отк­рыт. Ждет. Ин­те­рес­но, ко­го бы? Я всем сооб­щи­ла - пусть прие­дут, со­бе­рут­ся, что­бы и этот глаз зак­рыл­ся... Не мо­гу боль­ше смот­реть на мою од­ног­ла­зую мать...»

Я сра­зу до­га­ды­ваюсь, что и мою ста­руш­ку хва­тил удар, и те­перь она то­же смот­рит на мир од­ним отк­ры­тым гла­зом. Один зак­рыт, дру­гой отк­рыт. Она то­же ждет. Од­ним гла­зом ждет. Ме­ня! Я с тру­дом осоз­наю су­щест­во­ва­ние в глаз­ни­це вра­щаю­ще­го­ся, ищу­ще­го, тос­кую­ще­го, пла­чу­ще­го, смею­ще­го­ся оди­но­ко­го гла­за. Я долж­на ид­ти… К ней до­мой… Нас­ко­ро оде­ваюсь… Ее точ­но хва­тил ин­сульт. Она не мо­жет вста­вать, хо­дить… Ред­кие лю­ди при­хо­дят-ухо­дят… Она ждет ме­ня.

Спус­каюсь по сту­пень­кам, ша­гаю по тро­туа­ру, по­том пе­ре­хо­жу до­ро­гу, под ма­ши­ну не по­па­даю, ша­гаю даль­ше. Ста­раюсь фик­си­ро­вать все вок­руг, что­бы в даль­ней­шем пом­нить все в де­та­лях. Из ее подъез­да вы­хо­дит муж­чи­на с му­сор­ным вед­ром в ру­ке. Под­ни­маюсь на пя­тый этаж. Лест­нич­ные мар­ши чистые. На третьем эта­же встре­чаю мо­ло­дую жен­щи­ну с мла­ден­цем на ру­ках. Я вздра­ги­ваю от лю­бо­го зву­ка, хо­тя нис­коль­ко не сом­не­ваюсь, что ба­буль­ка мне - род­ня. Ша­гаю уве­рен­но. До­хо­жу до ее две­ри. В прош­лый раз бы­ло тем­но, я ма­ло что ви­де­ла. Сей­час ви­жу выст­роив­шие­ся вдоль пе­рил цве­точ­ные горш­ки - это расц­вет­шие бе­лым как­ту­сы. Тол­каю дверь. Отк­ры­то. Зву­ков нет. Вхо­жу. Серд­це бе­ше­но ко­ло­тит­ся. Не знаю, сколь­ко вре­ме­ни стою в двер­ном прое­ме. В зам­ке со­сед­ней квар­ти­ры по­во­ра­чи­вает­ся ключ, я быст­ро пе­ре­ша­ги­ваю по­рог, зак­ры­ваю за со­бой дверь.

- Есть кто-ни­будь? - спра­ши­ваю.

Ти­ши­на. Я в при­хо­жей. «Есть кто?» - про­дол­жаю звать, дви­гаясь впе­ред. В до­ме ти­хо. Ни приз­на­ка жиз­ни и сна­ру­жи - ни детс­ко­го пла­ча, ни шу­ма ма­шин, ни го­ло­са со­седс­ко­го те­ле­ви­зо­ра. Ни зву­ка. Мел­ки­ми шаж­ка­ми иду даль­ше. И вот я уже пос­ре­ди ком­на­ты. Ни­ко­го нет. Это без­людье ужа­сает. Мне впер­вые ста­но­вит­ся жут­ко от оди­но­чест­ва и без­мол­вия. Нес­коль­ко ми­нут стою без дви­же­ния, ду­мая, что она, на­вер­ное, на кух­не или в туа­ле­те. Од­на сте­на в ее ком­на­те сплошь уве­ша­на фо­тог­ра­фия­ми в рам­ках, на них де­ти, церк­ви, по­жи­лые лю­ди. Ни­же, то­же об­рам­лен­ные, сним­ки жи­вот­ных - два с кош­ка­ми (на од­ном се­рая, на дру­гом бе­лая ванс­кая), ря­дом - еще три сним­ка, с со­ба­ка­ми... «Кра­си­вые порт­ре­ты», - ду­маю я. В глу­би­не ком­на­ты стоит сун­дук, ря­дом - боль­шой ко­рич­не­вый тор­шер. Вся сте­на нап­ро­тив фо­тог­ра­фий от­ве­де­на под биб­лио­те­ку. Под­хо­жу к ок­ну. От­сю­да вид­на моя пустая квар­ти­ра, моя ком­на­та, бал­кон. Мои ок­на за­ля­па­ны грязью, по­дер­ну­ты бе­лым на­ле­том. Обо­ра­чи­ваюсь и ви­жу ря­дом с ма­лень­ким те­ле­ви­зо­ром боль­шую вио­лон­чель. У ме­ня под­ка­ши­вают­ся но­ги... На­вер­ное, она на кух­не или в туа­ле­те... Под ку­хон­ной ра­ко­ви­ной - нес­коль­ко не­мы­тых та­ре­лок. Я по­ти­хонь­ку убеж­даюсь, что ее в до­ме нет. Пос­мот­рю еще в туа­ле­те, и все. От­во­ряю дверь в туа­лет - скри­пит. Нап­ро­тив - ог­ром­ное зер­ка­ло. Из не­го на ме­ня смот­рит чуть при­пух­лое мор­щи­нистое ли­цо с пусты­ми-пусты­ми гла­за­ми и се­ды­ми бук­ля­ми. Мор­щи­ны сбе­гают вниз по шее, сви­сают у гру­дей… Не пом­ню точ­но сколь­ко, но смот­ре­ла она очень дол­го.

Возв­ра­щаюсь в ком­на­ту, став­лю стул по­се­ред­ке, сни­маю с се­бя платье - яр­кие цве­та об­во­ла­ки­вают стул. Бе­ру вио­лон­чель, бес­силь­но на­тя­ги­ваю стру­ны. Ще­мя­щей го­речью бесс­вяз­ных зву­ков на­пол­няю оди­но­чест­во ми­ра.

?>