ВЕРОЯТНОСТЬ ПОЛЕТА

Ес­ли бы я остал­ся жив, то, вне сом­не­ния, сог­ла­сил­ся бы с ва­ми, что мысль эта бы­ла аб­со­лют­но бре­до­вая. Но мог ли я ду­мать тог­да, что так пло­хо все для ме­ня кон­чит­ся. Да­же Ли­доч­ка кри­ча­ла мне: «Ку­да по­лез, ста­рый ар­мянс­кий ду­рак!» Но я дав­но уже ре­шил, что за­ле­зу, и ни­ка­кая Ли­доч­ка пе­реу­бе­дить ме­ня бы­ла не в си­лах. Сна­ча­ла нуж­но бы­ло заб­рать­ся на же­лез­ный га­раж и не сва­лить­ся, по­том пе­реб­рать­ся на толстую су­ко­ва­тую вет­ку, за­тем пе­реста­вить но­гу вон на ту, дру­гую, что по­тонь­ше и по­вы­ше. Даль­ше нуж­но бы­ло не за­пу­тать­ся в про­во­дах. Даль­ше…

А ли­па стоя­ла пос­ре­ди дво­ра – вы­со­кая, бе­зу­част­ная ко всем моим жиз­нен­ным вы­во­дам, су­ма­то­хе чувств и же­ла­ний ду­ши; ше­лесте­ла от вся­ко­го ду­но­ве­ния жел­тею­щи­ми листья­ми и ти­хо по­ка­чи­ва­ла поч­ти у са­мой своей вер­ши­ны боль­шим во­роньим гнез­дом. Во­ро­ны еще ран­ней вес­ной вы­ве­ли по­томст­во. Боль­шие и се­рые, чер­нок­ры­лые, они иног­да при­ле­та­ли на ста­рую ли­пу, лов­ко ма­нев­ри­руя в по­ле­те меж­ду частых вет­вей. Са­ди­лись на ста­рые, по­тем­нев­шие от дож­дей су­ки и присталь­но расс­мат­ри­ва­ли свое гнез­до, по-хо­зяйс­ки так смот­ре­ли. Заг­ля­ды­ва­ли в ок­на на­шей вы­сот­ки, ко­рот­ко встре­ча­лись со мной взгля­дом и уле­та­ли. И от кар­канья их по­че­му-то в ду­ше моей расп­рост­ра­нял­ся уди­ви­тель­ный по­кой, при­ро­да ко­то­ро­го мне бы­ла не впол­не по­нят­на. Ви­ди­мо, моя ду­ша бы­ла чуж­да это­му ми­ру так же, как и кар­канье это бы­ло да­ле­ко от гар­мо­нии с мут­ным мос­ковс­ким осен­ним ут­ром.

А я в ка­кой-то день своей жиз­ни со­вер­шен­но уве­рил­ся в том, что тай­на по­ле­та зап­ря­та­на в глу­би­нах во­ронье­го гнез­да. Ог­ром­ное, все из пе­рек­ру­чен­ных толстых ве­ток и сучьев, за­жа­тое в раз­вил­ке двух мо­гу­чих вет­вей, оно при­тя­ги­ва­ло взор и удив­ля­ло са­мим фак­том свое­го су­щест­во­ва­ния. Мне ка­за­лось стран­ным, что эти осто­рож­ные соз­да­ния мог­ли жить в не­пос­редст­вен­ной бли­зости от че­ло­ве­чес­ко­го жилья и прак­ти­чес­ки не скры­вать тай­ну по­ле­та. Вся их жизнь бы­ла на ви­ду. Что­бы ле­тать, нуж­но бы­ло на­чать жизнь в гнез­де. Во­ро­ны, так же как и лю­ди, сна­ча­ла бы­ли бес­по­мощ­ны и нес­по­соб­ны к по­ле­ту. В гнез­де они си­де­ли, раск­рыв чер­ные блестя­щие клю­вы, в пол­ной уве­рен­ности, что их на­кор­мят, не бро­сят и что уме­ние ле­тать к ним все-та­ки при­дет со вре­ме­нем. Глав­ное – быть не­по­ко­ле­би­мым в са­мой ве­ре в воз­мож­ность по­ле­та, и со вре­ме­нем он ста­нет воз­мож­ным. Кста­ти, не у всех это по­лу­ча­лось. Од­наж­ды я наб­лю­дал, как од­на во­ро­на вы­ле­те­ла из гнез­да рань­ше вре­ме­ни и про­ле­теть ей уда­лось не боль­ше трех де­сят­ков мет­ров. Ли­доч­кин од­ног­ла­зый ры­жий кот ока­зал­ся тут как тут и сож­рал ее в два сче­та, толь­ко си­зое пе­ро оста­лось ле­жать на ас­фаль­те. Так об­на­ру­жи­лось, что не толь­ко я сле­дил за во­роньим гнез­дом. Прав­да, выяс­ни­лось еще, что ин­те­рес у каж­до­го из нас был свой.

 

За всю мою жизнь ни­че­го не при­пом­ню бо­лее ра­дост­но­го, чем ощу­ще­ние сво­бод­но­го по­ле­та. Так часто ох­ва­ты­вавшее в детст­ве, оно пол­ностью пе­реста­ло ме­ня по­се­щать в ста­рости. Реаль­ность, слов­но око­вы, все креп­че и креп­че сковыва­ла мои чле­ны, при­жи­мая к зем­ле, наг­ру­жая за­бо­та­ми и бо­лез­ня­ми, тя­гост­ным ожи­да­нием ско­ро­го кон­ца. А ведь в юности от жиз­ни был та­кой чистый и яс­ный по­сыл ле­тать, но я упустил вре­мя, ког­да мож­но бы­ло это­му нау­чить­ся. Рань­ше же­ла­ние ле­тать ка­за­лось стран­ным, иду­щим из глу­би­ны снов. Но ес­ли ощу­ще­ние по­ле­та в моей ду­ше жи­ло, то не зна­чит ли это, что в са­мой су­ти моей уже бы­ла за­ло­же­на и спо­соб­ность к по­ле­ту? Ее нуж­но бы­ло раз­вить воп­ре­ки всем пред­рас­суд­кам и людс­ко­му здра­во­му смыс­лу. Нуж­но бы­ло пы­тать­ся и про­бо­вать, а не дви­гать­ся в том жиз­нен­ном рус­ле, в ко­то­ром ме­ня удер­жи­ва­ли об­щие за­ко­ны че­ло­ве­чес­ко­го об­щест­ва. Нуж­но бы­ло по­пы­тать­ся под­нять­ся над гос­подст­вом заб­луж­де­ний, от­дать­ся зо­ву серд­ца и внять смут­но­му вле­че­нию. Го­во­рят, что эмб­рион в чре­ве ма­те­ри пов­то­ряет эво­лю­цию всех преж­них ви­дов, ра­нее су­щест­во­вав­ших до не­го. Уве­рен, что сре­ди всех этих про­ме­жу­точ­ных ста­дий эмб­рио­наль­но­го раз­ви­тия долж­ны бы­ли быть фор­мы, спо­соб­ные к по­ле­ту. Ког­да-то на­ши пред­ки наверняка ле­та­ли. Ина­че от­ку­да в че­ло­ве­ке эта нео­до­ли­мая тя­га к вы­со­те? От­ку­да это страст­ное же­ла­ние вос­па­рить над по­роч­ны­ми страстя­ми, под­нять­ся над этим брен­ным и греш­ным ми­ром? Мне бы­ло жаль тех мно­гих лет жиз­ни, ко­то­рые я пот­ра­тил на изу­че­ние не­нуж­ных наук. Жаль бы­ло те­ла, раз­би­того вре­ме­нем и рев­ма­тиз­мом. Мои ко­неч­ности к это­му вре­ме­ни ут­ра­ти­ли гиб­кость, при­су­щую толь­ко юности, гла­за ста­ли бли­зо­ру­ки­ми, а мысль – ту­ман­ной и ли­шен­ной бы­ло­го ост­роу­мия. Но еще не все бы­ло по­те­ря­но. Еще оста­ва­лось ка­кое-то вре­мя. Мож­но бы­ло по­заимст­во­вать уме­ние по­ле­та у этих уди­ви­тель­ных су­ществ. Имен­но у во­рон...

Я прек­рас­но от­да­вал се­бе от­чет в том, что ни­ка­кие во­ро­ны ме­ня там, в гнез­де, кор­мить не бу­дут, поэ­то­му ре­шил взять с со­бой еды на пер­вое вре­мя и кое-ка­кие необ­хо­ди­мые ве­щи. Рас­ко­пал ста­рый по­ход­ный Ли­доч­кин бре­зен­то­вый рюк­за­чок, по­ли­ня­вший до бе­лиз­ны, с по­тер­ты­ми ко­жа­ны­ми рем­ня­ми. В не­го я сло­жил два ба­то­на хле­ба по восемь руб­лей из «Мо­нет­ки», три бан­ки ло­со­ся, три упа­ков­ки ке­фи­ра «До­мик в де­рев­не», свер­ну­тую в ба­ра­ний рог пал­ку кра­ковс­кой кол­ба­сы и бу­тыл­ку ар­мянс­ко­го конья­ка пя­ти­лет­ней вы­держ­ки. Это­го на ка­кое-то вре­мя долж­но бы­ло хва­тить. По­ми­мо съест­но­го, я по­ло­жил в рюк­зак жел­тый фо­нарь с про­ре­зи­нен­ным кор­пу­сом и ржа­вый склад­ной нож. По­ду­мал, не за­был ли че­го. Ли­доч­ка долж­на бы­ла ско­ро вер­нуть­ся, поэ­то­му я спе­шил: на­тя­нул се­рую шведс­кую курт­ку с ка­пю­шо­ном, на­лил в блюд­це мо­ло­ка од­ног­ла­зо­му Ли­доч­ки­но­му ко­ту, за­пер дверь и ушел.

Во дво­ре раз­го­ра­лась жел­то-крас­ная осень. Сквозь жид­кий ту­ман иног­да про­би­ва­лось сол­ныш­ко, и тог­да ста­но­ви­лось теп­ло. Но но­ча­ми бы­ва­ло прох­лад­но, ча­ще мо­ро­сил хо­лод­ный дож­дик и на­ле­тал по­ры­вистый ве­тер. Весь двор был усеян мок­ры­ми листья­ми. Они ле­пи­лись к раз­ноц­вет­ным ма­ши­нам, к чер­но­му блестя­ще­му ас­фаль­ту, к прутьям кра­шен­ной чер­ной крас­кой ог­ра­ды. Во всем дво­ре не бы­ло ни­ко­го, и я по­ди­вил­ся, нас­коль­ко удач­но все скла­ды­ва­лось. Ник­то не оста­но­вил, не ок­рик­нул…

А ли­па ро­ня­ла проз­рач­ные те­ни на жел­тый кир­пич вы­сот­ки и за­дум­чи­во ше­лесте­ла. Стоя­ла она мощная, как столп ми­роз­да­ния, все­ляя в меня уве­рен­ность относительно моего за­мыс­ле, с ог­ром­ным, мок­рым от дож­дей чер­ным гнез­дом меж­ду осы­паю­щих­ся листьев. И еще ка­за­лось, что са­мо солн­це сош­ло со свое­го на­си­жен­но­го места и ста­ло вра­щать­ся те­перь толь­ко вок­руг моей ли­пы.

Я за­ки­нул на кры­шу га­ра­жа рюк­зак – тот глу­хо, но гром­ко стук­нул­ся о сталь­ной лист. За­тем, насту­пив на на­вес­ной за­мок, я ух­ва­тил­ся за край кры­ши и с уси­лием пе­ре­нес на нее дру­гую но­гу. Эти ма­ни­пу­ля­ции мне да­лись с боль­шим тру­дом, чем я пред­по­ла­гал. Я уже стоял до­воль­но вы­со­ко, на кры­ше га­ра­жа, из­ряд­но обес­си­лен­ный, в ужа­се от своей за­теи. Ма­ло­ду­шие ов­ла­де­ло мной от мыс­ли, что ме­ня засту­кает на га­ра­же Ли­доч­ка или кто-то из со­се­дей. Я вдруг осоз­нал всю не­ле­пость свое­го по­ло­же­ния, ведь я мог заст­рять в не­ве­роят­ном месте, по­то­му как сил доб­рать­ся до гнез­да мог­ло просто не ока­зать­ся. И все-та­ки, нем­но­го от­ды­шав­шись, на­дел на спи­ну рюк­зак и подсту­пил­ся к ли­пе. Пло­хо пом­ню как, но, об­сы­паемый жел­ты­ми листья­ми, я за­би­рал­ся все вы­ше. Вет­ви от моих дви­же­ний вздра­ги­ва­ли каж­дый раз все силь­нее. Не­ко­то­рые су­хие сучья пре­да­тельс­ки об­ла­мы­ва­лись под мои­ми неук­лю­жи­ми ко­неч­ностя­ми. Я цеп­лял­ся как умел, обод­рал о ко­ру ру­ки, но са­мым неп­рият­ным бы­ло мгно­ве­ние, ког­да рюк­зак за­пу­тал­ся в про­во­дах и у ме­ня не оста­лось сил ни спустить­ся, ни заб­рать­ся вы­ше.

 

Гнез­до ока­за­лось го­раз­до боль­ше, чем я пред­по­ла­гал. В нем сво­бод­но мог по­местить­ся да­же не­ма­лых раз­ме­ров че­ло­век. Мок­рым и още­ти­нив­шим­ся вет­ка­ми оно ка­за­лось толь­ко сна­ру­жи. Внут­ри же оно бы­ло су­хое и да­же выст­лано чем-то мяг­ким. Это бы­ла по­бе­да! И толь­ко я, с рюк­за­ком на спи­не, стал пе­ре­ва­ли­вать­ся че­рез край гнез­да, как ус­лы­шал Ли­доч­кин ду­ше­раз­ди­раю­щий вопль, сот­ряс­ший сте­ны вы­сот­ки. Чест­но го­во­ря, я его ждал, как бег­лый зак­лю­чен­ный ждет выст­ре­ла в спи­ну. Но, к счастью, крик этот уже не мог ме­ня вер­нуть, ибо был уже не властен на­до мной. Но он все зву­чал и зву­чал, в нем уга­ды­ва­лись раз­ные ин­то­на­ции, зна­ко­мые мне за вре­мя жиз­ни с Ли­доч­кой. Ок­на вы­сот­ки виб­ри­ро­ва­ли, вре­ме­на­ми со зво­ном ре­зо­ни­руя. Но в воп­ле этом не бы­ло при­зы­ва, а толь­ко тоск­ли­вая конста­та­ция фак­та, приз­на­ние по­ра­же­ния. Я был вне до­ся­гае­мости. Я тор­жест­во­вал! Но ре­шил не по­дог­ре­вать страсти, а на вре­мя с го­ло­вой ук­рыть­ся в гнез­де и по­ка не вы­со­вы­вать­ся, ос­воить­ся.

Ско­ро я об­на­ру­жил, что сре­ди се­ро­ва­то-пест­рой кол­кой и хрустя­щей скор­лу­пы я си­дел не один. Кто-то ше­ве­лил­ся ря­дом, боль­шой и неук­лю­жий, пе­ресту­пал с ла­пы на ла­пу и не­лов­ко ста­рал­ся прис­по­со­бить­ся к мое­му вне­зап­но­му втор­же­нию. Боль­шой ко­мок чер­но-се­рых перьев не то ежил­ся от мое­го при­сутст­вия, не то тя­го­тил­ся свои­ми собст­вен­ны­ми бе­да­ми и про­ти­во­ре­чия­ми. Это был ста­рый во­рон. Он пы­тал­ся расс­мот­реть ме­ня то од­ним гла­зом, то дру­гим, смеш­но по­во­ра­чи­вая при этом ра­зи­ну­тый, пок­ры­тый тре­щи­на­ми клюв. Из глаз его со­чи­лась ка­кая-то бе­ле­сая жид­кость, по перьям пол­за­ли в не­ве­роят­ном ко­ли­чест­ве крас­но­ва­тые кро­шеч­ные бло­хи, ко­то­рые то ис­че­за­ли, то вновь вы­пол­за­ли на перья, вы­зы­вая у меня присту­пы дур­но­ты. Круп­ные яз­вы про­смат­ри­ва­лись сквозь ред­кое опе­ре­ние по все­му птичье­му те­лу. Ког­ти на чер­ных паль­цах, пок­ры­тых бо­лее мел­ки­ми кро­ва­вы­ми яз­ва­ми, то­же пот­рес­ка­лись. От не­го шел тя­же­лый дух раз­ла­гаю­ще­го­ся за­жи­во те­ла. Су­щест­во это бы­ло боль­ным. Но оно, по­жа­луй, уме­ло ле­тать и мог­ло быть мне по­лез­ным. Этот во­рон хоть что-то мог по­ве­дать о по­ле­те. Но, да­же при­няв все это во вни­ма­ние, я все-та­ки с отв­ра­ще­нием произ­нес: «Кыш-ш!» Сна­ча­ла нег­ром­ко, по­том гром­че, ук­ре­пив­шись в своем ре­ше­нии и да­же под­толк­нув его но­гой. Во­рон карк­нул гром­ко и надт­рес­ну­то, с уси­лием вспрыг­нул на не­ров­ный край гнез­да и уле­тел, оста­вив мне свое приста­ни­ще.

Че­рез не­ко­то­рое вре­мя, ког­да нем­но­го вы­вет­рил­ся тя­же­лый во­ро­ний дух, я стал ос­мат­ри­вать­ся. Ус­пе­ло рас­по­го­дить­ся, выг­ля­ну­ло солн­це. Его лу­чи пу­та­лись в жел­той ли­по­вой лист­ве пря­мо над моей го­ло­вой. Стой­кое ощу­ще­ние счастья по­се­ли­лось в ду­ше и не хо­те­ло ис­че­зать. От­сю­да вид­но и слыш­но бы­ло да­ле­ко, и я нас­лаж­дал­ся сво­бо­дой. Во­ронье гнез­до бы­ло за­жа­то меж­ду двух толстых ве­ток – здесь ствол разд­ваи­вал­ся. Од­на ветвь убе­га­ла в не­бо, покачиваясь в бе­лых об­лач­ках, а дру­гая за­тей­ли­во из­ги­ба­лась на уров­не пя­то­го эта­жа и тя­ну­лась пря­мо к Ли­доч­ки­но­му ок­ну с бе­лень­кой за­на­ве­соч­кой и веч­но ши­ро­ко рас­пах­ну­той фор­точ­кой. Че­рез эту фор­точ­ку шастал на ули­цу ры­жий од­ног­ла­зый кот. Нес­мот­ря на вы­со­ту, он до­воль­но лов­ко, соп­ро­вож­дая свой вы­ход гром­ким скре­же­том ког­тей о стек­ло, вы­би­рал­ся на кры­шу, а от­ту­да не­ве­до­мы­ми ни­ко­му, да­же Ли­доч­ке, пу­тя­ми про­би­рал­ся во двор. Впер­вые я по­ду­мал о том, что он мог бы, по­жа­луй, от­ту­да по вет­ке по­доб­рать­ся и к во­ронье­му гнез­ду, и от­ме­тил про се­бя, что у ме­ня ста­ли появ­лять­ся ка­кие-то птичьи опа­се­ния на пред­мет воз­мож­ностей ко­тов. Ви­ди­мо, я уже по­нем­но­гу стал про­ни­кать­ся во­роньей пси­хо­ло­гией. Пси­хо­ло­гией по­ле­та. Но са­мым вос­хи­ти­тель­ным в моем по­ло­же­нии бы­ло то, что спустить­ся от­сю­да бы­ло не­воз­мож­но. Ни за­лезть, ни спустить­ся! И ни­ко­му из лю­дей до ме­ня боль­ше не доб­рать­ся! Из гнез­да мож­но бы­ло толь­ко уле­теть!

А вни­зу бы­ло сол­неч­но. Иск­ри­лась зо­ло­той под­ко­вой Моск­ва-ре­ка, по ней кро­шеч­ны­ми жуч­ка­ми шли в обе сто­ро­ны про­гу­лоч­ные ка­те­ра и теп­ло­хо­ды, ко­то­рые по­рой ис­че­за­ли под мно­го­чис­лен­ны­ми моста­ми. По бе­ре­гам в лег­кой осен­ней дым­ке зуб­ча­тым строем тя­ну­лись ста­линс­кие вы­сот­ки. Свер­ка­ли зо­ло­тым све­том ку­по­ла хра­мов, пест­ре­ли об­шир­ны­ми мшисты­ми пло­ща­дя­ми пар­ко­вые мас­си­вы. Пря­мой стре­лой ухо­ди­ла к Крас­ной пло­ща­ди Тверс­кая, за­би­тая ма­лю­сень­ки­ми ав­то­мо­би­ля­ми. Весь этот по­ток жил и ды­шал в своем рит­ме, за­ми­рая на пе­рек­рест­ках. Лю­ди, слов­но мик­рос­ко­пи­чес­кие раз­ноц­вет­ные блош­ки, бе­жа­ли по бес­чис­лен­ным ули­цам к чер­ным во­рон­кам стан­ций мет­ро, ко­то­рые то ме­то­дич­но вса­сы­ва­ли че­ло­ве­чес­кие по­то­ки, то рит­мич­но из­ры­га­ли их. Же­лез­но­до­рож­ные уз­лы, транс­порт­ные раз­вяз­ки, са­дя­щие­ся и под­ни­маю­щие­ся в воз­дух кро­шеч­ные са­мо­ле­ты – все жи­ло своей вос­хи­ти­тель­ной жизнью и не мог­ло не вы­зы­вать востор­га и отк­ли­ка в моей ду­ше. Хо­те­лось кри­чать, при­ветст­во­вать этот мир, ма­хать ему из свое­го гнез­да рюк­за­ком, ведь жить оста­ва­лось нем­но­го. Все это поощ­ря­ло мое уст­рем­ле­ние ско­рее об­рести спо­соб­ность ле­тать, стать хо­зяи­ном остат­ка своей жиз­ни.

 

К ве­че­ру не­бо за­тя­ну­лось плот­ным слоем се­рых об­ла­ков, и от­то­го су­мер­ки дер­жа­лись вос­хи­ти­тель­но дол­го. Стал нак­ра­пы­вать дож­дик, ча­ще сры­ва­лись с ве­ток жел­тые листи­ки, но в гнез­де бы­ло су­хо и теп­ло. Я не мог по­нять, по­ви­нуясь ка­ко­му та­ко­му за­ко­ну блестя­щие ка­пель­ки не по­па­да­ли в са­мо гнез­до и об­ле­та­ли ме­ня сто­ро­ной. От это­го бес­ко­неч­но­го па­де­ния мне ка­за­лось, что я стре­ми­тель­но ле­чу в тем­ное, с се­ры­ми прос­ве­та­ми не­бо. Я был счаст­лив, не за­бы­вая, впро­чем, о настоя­щей це­ли мое­го здесь пре­бы­ва­ния. Но вот на­ко­нец зажг­лось ок­но в Ли­доч­ки­ной квар­ти­ре, туск­ло ос­ве­тив жел­тым све­том края мое­го гнез­да. Это бы­ла кух­ня. Ли­доч­ка по обык­но­ве­нию в этот час что-то го­то­ви­ла. Она ка­за­лась мне нем­но­го пе­чаль­ной. Иног­да при­под­ни­ма­ла крыш­ку каст­рю­ли, и от­ту­да вы­ры­ва­лись густые клу­бы па­ра. Го­лод силь­ным спаз­мом сжал же­лу­док. Ин­те­рес­но, а что едят во­ро­ны? Го­во­рят, как и лю­ди, все едят – да­же мя­со. Да, та­рел­ка бор­ща со сме­та­ной и боль­шим кус­ком мя­са не по­ме­ша­ла бы. Я прог­ло­тил обиль­ную слю­ну и по­тя­нул­ся к рюк­за­ку. От­ку­по­рил не без по­мо­щи склад­но­го но­жа ар­мянс­кий коньяк и сде­лал боль­шой гло­ток из ма­то­вой бу­тыл­ки. Чу­дес­ное теп­ло раз­ли­лось из­нут­ри по те­лу. Тем же но­жом я вскрыл бан­ку с ло­со­сем и под­це­пил жир­ный ку­сок крас­ной ры­бы. Не ус­пел я за­су­нуть его в рот, как ус­лы­шал зна­ко­мый скре­жет ког­тей о стек­ло. Гнез­до по­до мной кач­ну­лось, и по вет­ке в мою сто­ро­ну на че­ты­рех ла­пах гра­циоз­но дви­ну­лось ка­кое-то су­щест­во. Вслед за ним свет в ок­не зас­ло­ни­ла Ли­доч­ки­на фи­гу­ра, ко­то­рая в от­чая­нии всмат­ри­ва­лась во тьму, но, по­хо­же, разг­ля­деть что-ли­бо ей не уда­ва­лось. Чест­но го­во­ря, я ни­ког­да осо­бен­но не по­ни­мал, кот у Ли­доч­ки или кош­ка. Рань­ше мне ду­ма­лось, что кош­ка. Но те­перь я яс­но ви­дел по по­вад­кам, что это был кот: дви­же­ния его бы­ли пол­ны достоинст­ва и си­лы. Он уве­рен­но ша­гал по вет­ке, не стра­шась вы­со­ты. Единст­вен­ный глаз его го­рел не­доб­рым зе­ле­ным огонь­ком, и что­бы все вок­руг дер­жать в по­ле зре­ния, ему при­хо­ди­лось силь­нее кру­тить го­ло­вой, чем это обыч­но де­лают ко­ты. Ли­доч­ка крик­ну­ла ему вслед что-то вро­де «ну при­ди толь­ко!» и хлоп­ну­ла фор­точ­кой, зло заз­ве­нев­шей стек­лом. Кот ог­ля­нул­ся и вдруг хрип­ло­ва­тым че­ло­ве­чес­ким го­ло­сом ска­зал:

– Те­перь рань­ше ут­ра до­мой не по­пасть!

Го­во­рил он впол­не чле­но­раз­дель­но, наг­ло­ва­то ух­мы­ляясь, в пол­ной уве­рен­ности, что я дол­жен ра­зоб­рать его речь.

– Ну, че­го уста­вил­ся, на­ли­вай да­вай! – ска­зал он и лов­ко боль­шим ост­рым ког­тем под­це­пил из кон­серв­ной бан­ки ку­сок ло­со­ся.

– Ку­да на­ли­вать?

– Да вот сю­да и на­ли­вай!

Кот по­ша­рил в нед­рах во­ронье­го гнез­да ла­пой и вы­та­щил боль­шой хрусталь­ный ку­бок, иск­рив­ший­ся проз­рач­ным жел­тым све­том. Мне вспом­ни­лось, что та­кой же ку­бок стоял ког­да-то у Ли­доч­ки в шка­фу, но таинст­вен­ным об­ра­зом про­пал. Ли­доч­ка до­воль­но дол­го ду­лась на ме­ня, ду­ма­ла, что я его, на­вер­ное, раз­бил. Я на­лил ян­тар­ной жид­кости в ку­бок, с со­жа­ле­нием за­ме­тив, как на треть умень­ши­лось со­дер­жи­мое бу­тыл­ки.

– Те­бе не во­ро­ной на­до стать, а ко­том! – ска­зал он с важ­ным ви­дом.

Я про­мол­чал. И тог­да Ли­доч­кин од­ног­ла­зый ры­жий кот стал расс­ка­зы­вать о пре­лестях ко­шачьей жиз­ни, при­во­дя впол­не убе­ди­тель­ные ар­гу­мен­ты в поль­зу то­го, что ко­шачья жизнь мо­жет сло­жить­ся не в при­мер луч­ше во­роньей. Ока­за­лось, что, бу­ду­чи ко­том, я смо­гу ухо­дить и при­хо­дить к Ли­доч­ке, ког­да мне заб­ла­го­рас­су­дит­ся. На­дое­ла Ли­доч­ка – шмыг в ок­но, она еще и про­сить бу­дет, что­бы вер­нул­ся. Сво­бо­да пе­ред­ви­же­ния то­же мог­ла бы быть неог­ра­ни­чен­ной. Кот пустил­ся в прост­ран­ные расс­ка­зы о кры­шах и чер­да­ках, о прик­лю­че­ниях, ко­то­рые там мо­гут под­жи­дать. О том, что сам се­бе хо­зяин. О том, что за­бо­ры и ог­ра­ды – не пре­пятст­вие, а вся­кая щель в сте­не мо­жет слу­жить убе­жи­щем. А еще расс­ка­зы­вал о вкус­ных го­лу­би­ных и во­робьи­ных яй­цах. Го­во­рил он вдох­но­вен­но, но единст­вен­ный глаз его по­че­му-то свер­кал за­вист­ли­во. А иног­да, в ми­ну­ты край­не­го воз­буж­де­ния, он за­вы­вал слиш­ком гром­ко и по­че­му-то ог­ля­ды­вал­ся злоб­но ку­да-то во тьму.

– Кор­меж­ка то­же ха­ляв­ная. Ну как, не хо­чешь стать ко­том? Я те­бя сам учить бу­ду!

По­ка кот го­во­рил, я его не пе­ре­би­вал, по­нем­но­гу на­ли­вал в пе­рио­ди­чес­ки пустею­щий ку­бок ар­мянс­кий коньяк. Мы с ним отк­ры­ли уже третью бан­ку ло­со­ся и до­би­ва­ли ба­тон бе­ло­го на­рез­но­го. Вре­мя от вре­ме­ни, что­бы най­ти что-то в рюк­за­ке, я вклю­чал жел­тый про­ре­зи­нен­ный фо­нарь.

Ви­ди­мо, элект­ри­чес­кий свет в во­роньем гнез­де на де­ре­ве и бе­зу­держ­ный вой мое­го дру­га – мы с ним ус­пе­ли вы­пить на бру­дер­шафт – силь­но обес­по­кои­ли со­се­дей. Вид­но бы­ло, как по кух­не встре­во­жен­но хо­дит Ли­доч­ка и ку­да-то ста­рает­ся доз­во­нить­ся. Но нам с ко­том бы­ло хо­ро­шо, ме­ня нич­то не тре­во­жи­ло. В об­щем, за­бав­ный был кот, и пред­ло­же­ние его бы­ло не са­мым пло­хим. Но я не ощу­щал се­бя ко­том. На­вер­ное, в це­поч­ке ме­та­мор­фоз мое­го эмб­рио­наль­но­го раз­ви­тия не при­сутст­во­ва­ло ко­шачьей ста­дии. Ко­ты не мо­гут ле­тать. Я ему так и ска­зал. И тог­да он оби­дел­ся. Заг­ля­нул за­чем-то единст­вен­ным гла­зом в гор­лыш­ко пустой бу­тыл­ки из-под ар­мянс­ко­го конья­ка и с си­лой швыр­нул ее вниз. Зао­ра­ла сиг­на­ли­за­ция. Я вы­су­нул­ся из гнез­да и с ужа­сом об­на­ру­жил, что вет­ро­вое стек­ло Ли­доч­ки­ной ма­ши­ны про­би­то, пок­ры­то тре­щи­на­ми. Но ко­ту все бы­ло ни­по­чем. Он стал гор­ла­нить на­род­ную пес­ню «Чер­ный во­рон», иног­да в такт под­ры­ги­вая но­гой. Он сы­то икал, а в ког­тистой ла­пе на­мерт­во был за­жат ог­ры­зок кра­ковс­кой кол­ба­сы с кус­ком ве­рев­ки на кон­це – я да­же не за­ме­тил, ког­да он ус­пел ее достать из рюк­за­ка. Я ре­шил бы­ло взять его за шкир­ку и выш­выр­нуть из гнез­да, но по­том пе­ре­ду­мал, ведь это все-та­ки был Ли­доч­кин кот. Ре­шил оста­вить по­ка. Че­рез не­ко­то­рое вре­мя сиг­на­ли­за­ция вык­лю­чи­лась, кот нео­жи­дан­но гром­ко и рас­ка­тисто заур­чал, и под шум дож­дя мы с ним в об­ним­ку быст­ро ус­ну­ли.

 

Прос­нул­ся я от то­го, что где-то вни­зу, под из­ряд­но об­ле­тев­шей за ночь ли­пой, раз­да­вал­ся нерв­ный Ли­доч­кин го­лос. Ей вто­рил до­воль­но оза­бо­чен­но нез­на­ко­мый мужс­кой мяг­кий ба­сок. Мне сра­зу вспом­ни­лись все на­ши с ко­том ноч­ные бе­зоб­ра­зия. В са­мой то­наль­ности их раз­го­во­ра я уга­ды­вал что-то край­не неп­рият­ное для се­бя. Ли­доч­кин ры­жий кот про­дол­жал спать. Мо­жет, прит­во­рял­ся; на усах его проз­рач­ны­ми кап­ля­ми ви­се­ла ут­рен­няя ро­са. Я осто­рож­но выг­ля­нул из гнез­да.

– Вот, вот он, гос­по­дин сер­жант! Ви­ди­те?!

Вни­зу на мок­ром ас­фаль­те стоя­ла Ли­доч­ка в чер­ном эле­гант­ном паль­то и, зад­рав го­ло­ву вверх, про­тя­ги­ва­ла в сто­ро­ну гнез­да ру­ку в ко­рич­не­вой ко­жа­ной пер­чат­ке. Ря­дом с ней в се­рой по­ли­цейс­кой фор­ме стоял участ­ко­вый с ав­то­ма­том и то­же смот­рел наверх.

– Всю ночь не да­вал спать, гор­ла­нил пес­ни, све­тил в ок­но фо­на­рем.

Вни­зу, по­ми­мо Ли­доч­ки и по­ли­цейс­ко­го, соб­ра­лась не­боль­шая тол­па из жиль­цов, нез­лоб­ли­вой лиф­тер­ши из третье­го подъез­да и двор­ни­ка-уз­бе­ка. Ока­за­лось, по­тер­пев­ших го­раз­до боль­ше, чем мож­но бы­ло пред­по­ло­жить. Я по­пы­тал­ся растор­мо­шить Ли­доч­ки­но­го ко­та, но он по­тя­нул­ся, как это де­лают по ут­рам все обыч­ные ко­ты, и не про­ро­нил ни сло­ва. Спо­соб­ность го­во­рить в нем бесс­лед­но ис­чез­ла. Он смот­рел на ме­ня рав­но­душ­но единст­вен­ным гла­зом и не из­да­вал ни зву­ка. По­хо­же, от­ду­вать­ся за все нуж­но бы­ло мне од­но­му.

– Вот, они му­сор бро­са­ли, га­ди­ли пря­мо с де­ре­ва… – го­во­рил двор­ник-уз­бек, яв­но имея в ви­ду ме­ня од­но­го и по­ка­зы­вая тем­ные пят­на на ас­фаль­те.

По­ли­цейс­кий по­мор­щил­ся, что-то за­пи­сал в блок­нот.

– Ко­та за хвост тя­ну­ли… – про­дол­жал пе­ре­чис­лять двор­ник мои преступ­ле­ния.

Оста­вал­ся толь­ко один путь к спа­се­нию – быст­рее про­ник­нуть­ся соз­на­нием во­ронье­го по­ле­та и уле­теть нав­сег­да. Тол­па все уве­ли­чи­ва­лась, об­суж­да­лось, ка­ким пу­тем я мог по­пасть в птичье гнез­до и как ме­ня те­перь сни­мать с де­ре­ва. Пред­ла­га­ли ме­ня по сня­тии аресто­вать и отп­ра­вить ку­да на­до. Двор­ник-уз­бек ви­дел в моих поступ­ках толь­ко ху­ли­ганст­во, нез­лоб­ли­вая лиф­тер­ша из третье­го подъез­да – су­мас­шест­вие, боль­шинст­во жиль­цов – и то и дру­гое од­нов­ре­мен­но. Од­на­ко ин­те­рес­но, что ни Ли­доч­ка, ни да­же по­ли­цейс­кий не по­пы­та­лись со мной всту­пить в пря­мой кон­такт. Все точ­но за­бы­ли, что я все же был че­ло­ве­ком, что об­на­де­жи­ва­ло. Это обстоя­тельст­во я при­пи­сы­вал свое­му посте­пен­но­му пе­ре­воп­ло­ще­нию в пти­цу. Зна­чит, я уже да­же в их представ­ле­нии не сов­сем че­ло­век, а уже пе­ре­шаг­нул не­кую чер­ту, был за гранью. Я чувст­во­вал, что во­ронья спо­соб­ность к по­ле­ту ско­ро во мне прос­нет­ся и я смо­гу от всех уле­теть ку­да за­хо­чу, на­сов­сем.

– Как же… он у ме­ня в квар­ти­ре про­пи­сан! – вдруг ска­за­ла в пол­ной ти­ши­не Ли­доч­ка, раз­ма­зы­вая по ще­ке чер­ную от ту­ши сле­зу.

По­ли­цейс­кий опять что-то за­пи­сал, о чем-то ти­хо сно­ва спро­сил Ли­доч­ку. Тут она вдруг за­бы­ла свои сле­зы, по­ло­жи­ла ру­ку на бед­ро, прио­са­ни­лась и произ­нес­ла с ка­ким-то неу­мест­ным воо­ду­шев­ле­нием:

– Так он же ска­зал, что лю­бит ме­ня! Он же в люб­ви мне при­знал­ся!

И все жиль­цы, и да­же нез­лоб­ли­вая лиф­тер­ша, сог­лас­но за­гал­де­ли, за­ки­ва­ли. Под­нял­ся воз­му­щен­ный ро­пот. Все опять зад­ра­ли го­ло­вы, выис­ки­вая ме­ня на­вер­ху.

 – Эх, граж­да­ноч­ка! Ка­кая же это лю­бовь? Смот­ри­те, ку­да он от вас за­лез! Да еще ма­ши­ну ва­шу раз­бил!

Даль­ше по­ли­цейс­кий, не да­вая Ли­доч­ке от­ве­тить, поин­те­ре­со­вал­ся, не про­па­ло ли из до­ма что-ни­будь. Та от­ве­ти­ла, что все на месте, толь­ко нет бу­тыл­ки конья­ка и ры­же­го ко­та, ко­то­ро­го я, по ее сло­вам, в гнез­де удер­жи­ваю на­силь­но. Я стал по­ни­мать, что, ес­ли не ус­пею уле­теть, пой­ду по статьям – всех не пе­ре­честь. Обстоя­тельст­ва скла­ды­ва­лись не в мою поль­зу. А Ли­доч­кин кот си­дел как ни в чем не бы­ва­ло в гнез­де и, не об­ра­щая на ме­ня вни­ма­ния, умы­вал­ся.

– Да­вай, иди от­сю­да! – про­ши­пел я ему и под­пих­нул но­гой.

Он вспрыг­нул на край гнез­да, на ко­то­ром да­ве­ча си­дел во­рон, обер­нул­ся, про­щаль­но сверк­нув зе­ле­ным гла­зом, и по­шел-по­шел, до­воль­но лов­ко цеп­ляясь ког­тя­ми за вет­ку, несмот­ря на вче­раш­ний пе­ре­бор с ал­ко­го­лем, по­том лег­ко зап­рыг­нул в фор­точ­ку Ли­доч­ки­но­го ок­на и ис­чез за тем­но­той стек­ла. Ма­невр ко­та не остал­ся не­за­ме­чен­ным. Лиф­тер­ша из третье­го подъез­да пог­ро­зи­ла мне сни­зу паль­цем, ска­зав, что все рав­но это мне да­ром не прой­дет. По­ли­цейс­кий про­во­дил ко­та взгля­дом и стал инст­рук­ти­ро­вать Ли­доч­ку, что ей де­лать, ес­ли я вдруг спу­щусь с де­ре­ва.

– На свою жилп­ло­щадь его боль­ше не пус­кай­те! Не верь­те, ес­ли бу­дет го­во­рить, что лю­бит. Зво­ни­те мне. Под эти­ми его дейст­вия­ми мо­гут скры­вать­ся преступ­ные на­ме­ре­ния. За­нял же он чу­жое гнез­до! Сог­нал с де­ре­ва за­кон­ных вла­дель­цев и с ва­ми так же мо­жет посту­пить.

Пе­ред тем как уй­ти, он на­пи­сал Ли­доч­ке свой те­ле­фон и ска­зал, что сни­мать ме­ня с де­ре­ва прие­дет МЧС. Жиль­цы еще ка­кое-то вре­мя по­гал­де­ли, по­су­да­чи­ли, но по­том им на­дое­ло и они ра­зош­лись.

 

Не­бо ста­ло бе­ле­сым, и с не­го ста­ли сры­вать­ся от­дель­ные хо­лод­ные сне­жин­ки. А в гнез­де, нес­мот­ря на все не­дав­ние пе­ри­пе­тии, по-преж­не­му бы­ло теп­ло и уют­но. Я уже боль­ше су­ток на­хо­дил­ся в своем при­бе­жи­ще, од­на­ко обс­ле­до­вать его ре­шил­ся толь­ко сей­час. Как я уже го­во­рил, из­нут­ри гнез­до бы­ло го­раз­до об­шир­нее и удоб­нее, чем это ви­де­лось сна­ру­жи. Внут­ри, по­верх толстых пе­рек­ру­чен­ных ве­ток, был на­ло­жен глу­бо­кий слой не то пу­ха, не то ва­ты, не то тря­пок. И этот пу­шистый слой имел по­ра­зи­тель­ную осо­бен­ность. Стои­ло за­пустить в не­го ру­ку, как в паль­цах ока­зы­ва­лись са­мые стран­ные ве­щи. Хо­тя все они и при­над­ле­жа­ли к раз­ным вре­мен­ным эпо­хам и куль­ту­рам, име­ли раз­ную сте­пень сох­ран­ности, сде­ла­ны бы­ли из со­вер­шен­но раз­ных ма­те­риа­лов и име­ли раз­лич­ные раз­ме­ры, но их объе­ди­нял один ха­рак­тер­ный приз­нак: пред­ме­ты эти бы­ли уте­ря­ны ког­да-ли­бо че­ло­ве­чест­вом при не­выяс­нен­ных обстоя­тельст­вах. За­пус­кая ру­ку в мяг­кую безд­ну, я ни­ког­да не знал, что доста­ну. При­чем, что­бы достать оче­ред­ной пред­мет, нуж­но бы­ло пре­ды­ду­щий по­ло­жить на место. Так, сна­ча­ла под толстым слоем пу­ха я об­на­ру­жил ог­ром­ную жел­тую глы­бу из­вест­ня­ка. По не­ко­то­рым приз­на­кам я по­нял, что это был не­достаю­щий нос еги­петс­ко­го сфинк­са. Боль­ше ме­ня по­ра­зи­ло да­же не то, что древ­ний нос ока­зал­ся в гнез­де, но нас­коль­ко да­ле­ко в глубь гнез­да ухо­ди­ло его ос­но­ва­ние. От­сю­да про­щу­пы­ва­лась толь­ко боль­шая нозд­ря. Ам­фо­ры, от­би­тые бе­лые паль­цы мра­мор­ных скульп­тур, зо­ло­тые ни­ко­лаевс­кие чер­вон­цы, свя­той Грааль кресто­нос­цев, пласт­мас­со­вые школь­ные ша­ри­ко­вые руч­ки, чер­не­ные се­реб­ря­ные сто­ло­вые при­бо­ры, по­лу­за­бы­тые иг­руш­ки, рас­сы­паю­щие­ся па­пи­ру­сы, же­лез­ный зар­жав­лен­ный крест с ку­по­ла Ванс­ко­го мо­насты­ря, ут­ра­чен­ные стра­ни­цы из Биб­лии, Ли­доч­кин хрусталь­ный ку­бок, из­ряд­но по­пор­чен­ный молью ка­ра­бахс­кий ко­вер – та­кой в моем детст­ве ле­жал на по­ро­ге ро­ди­тельс­ко­го до­ма, по­ка ку­да-то не ис­чез. Без сом­не­ния, все эти ве­щи бы­ли пе­ре­не­се­ны в гнез­до во­ро­на­ми. По воз­расту не­ко­то­рых из этих пред­ме­тов мож­но бы­ло су­дить о воз­расте са­мо­го гнез­да. По­лу­ча­лось, что оно за­ло­же­но во вре­ме­на Ве­ли­ко­го по­то­па. Мо­жет, да­же сам биб­лейс­кий во­рон ког­да-то впле­тал в его сте­ны толстые прутья. Но здесь моя тео­рия тер­пе­ла крах, по­то­му как воз­раст ли­пы, на ко­то­рой во­ро­ны сви­ли гнез­до, был не бо­лее двух­сот лет.

Ах, про­ти­во­ре­чия!.. Чем боль­ше ча­сов я про­во­дил в во­роньем гнез­де, тем боль­ше уве­рял­ся в мо­гу­щест­ве во­ронье­го пле­ме­ни. Я иск­рен­не ве­рил, что спо­соб­ность ле­тать, за­пи­сан­ная в че­ло­ве­чес­ком ге­не­ти­чес­ком ко­де, неп­ре­мен­но прос­нет­ся здесь. Од­на­ко ни­ка­ких из­ме­не­ний ни в своем ду­шев­ном, ни фи­зи­чес­ком состоя­нии, ко­то­рые бы оп­ре­де­ли­ли воз­мож­ность мое­го по­ле­та, не за­ме­чал. Ви­ди­мо, я про­вел в гнез­де слиш­ком ма­ло вре­ме­ни. А гнез­до и ме­га­по­лис вок­руг не­го посте­пен­но за­но­си­ло сне­гом. Ах, как хо­ро­ша бы­ла Моск­ва в своем сне­го­вом на­ря­де! За­ды­ми­лись густым пар­ком тру­бы на кры­шах, ис­чез­ли му­сор и лиш­ние де­та­ли го­родс­ко­го пей­за­жа, под за­по­ро­шен­ны­ми моста­ми зас­вер­ка­ла рас­плав­лен­ной сталью Моск­ва-ре­ка. Мне хо­те­лось, что­бы все-все за­нес­ло сне­гом и чтобы ме­ня уже боль­ше ник­то ни­ког­да не уви­дел. И еще от­че­го-то силь­но кло­ни­ло в сон…

И при­ви­де­лось мне, буд­то си­жу я на вер­ши­не боль­шой го­ры в цент­ре Ми­ра. Вок­руг ни ду­ши, толь­ко ле­до­вое по­ле. Вни­зу все силь­нее раз­го­рает­ся рос­сыпь раз­ноц­вет­ных ог­ней боль­шо­го го­ро­да. Нет, это не Моск­ва. Что-то зна­ко­мое в нем, но не уз­нать. Чуть поо­даль тем­неет из-под сне­га остов боль­шо­го ко­раб­ля. Как же его сю­да за­нес­ло? Си­жу я дав­но, по­ра­жен­ный стран­ным без­дейст­вием. От дол­гой не­под­виж­ности, от частой сме­ны жа­ры и хо­ло­да кости мои на­чи­нают рас­сы­пать­ся в прах. Ног­ти мои трес­кают­ся, те­ло пок­ры­вает­ся яз­ва­ми от мо­ро­за и сол­неч­ных ожо­гов. Од­на­ко мысль и мыш­цы от неп­рестан­но­го ожи­да­ния на­хо­дят­ся в то­ну­се. На толстом реб­ре ко­раб­ля вот уже ко­то­рый час ви­сит чер­ный хищ­ный си­луэт. Это во­рон, кра­си­вая и силь­ная мо­ло­дая пти­ца. Ви­ди­мо, прап­рав­нук биб­лейс­ко­го во­ро­на. На­ме­ре­ния его неяс­ны. Он сме­ло, с глум­ли­вым удив­ле­нием разг­ля­ды­вает ме­ня. То ли ждет, ког­да я прев­ра­щусь в гру­ду па­да­ли, то ли просто хо­чет сбро­сить ме­ня с вер­ши­ны го­ры. Иног­да ему на­дое­дает си­деть, и он в не­тер­пе­нии про­ле­тает у ме­ня над го­ло­вой, це­ля блестя­щим клю­вом в глаз. У ме­ня свой план – схва­тить его за го­ле­ни и сле­теть с ним вниз. Во вре­мя оче­ред­но­го во­ронье­го пи­ке я ре­шаюсь. Хва­таю его за но­ги, и мы сры­ваем­ся с го­ры в сто­ро­ну бес­чис­лен­ных го­родс­ких ог­ней. Но тут кости мои под дейст­вием си­лы моих собст­вен­ных мышц рас­сы­пают­ся на мно­жест­во ос­кол­ков. Я не в состоя­нии бо­лее удер­жи­вать пти­цу, и она с хрип­лым кри­ком взмы­вает ввысь. Я же еще не­ко­то­рое вре­мя па­даю, на­слаж­даясь чувст­вом по­ле­та. За­тем ощу­щаю удар, не выз­вав­ший, од­на­ко, в моем те­ле ни­ка­кой бо­ли. Я ды­шу еще, и ос­кол­ки костей с каж­дым вздо­хом все силь­нее впи­вают­ся в мою бед­ную плоть. На те­ле моем ко­по­шат­ся стран­ные кро­ва­во­го цве­та бло­хи. И тут над мои­ми остан­ка­ми появ­ляет­ся од­ног­ла­зый Ли­доч­кин кот. Он дол­го при­ню­хи­вает­ся, од­на­ко с отв­ра­ще­нием от­во­ра­чи­вает­ся.

 

Прос­нул­ся я глу­бо­ким ве­че­ром от гу­ла мощ­но­го мо­то­ра. Бы­ло не хо­лод­но, все вни­зу блесте­ло от таю­ще­го сне­га. Нез­лоб­ли­вая лиф­тер­ша из третье­го подъез­да с ляз­гом от­во­ри­ла во­ро­та в же­лез­ной ог­ра­де. Зна­ко­мый сер­жантс­кий ба­сок тре­бо­вал от жиль­цов рассту­пить­ся. Во двор въез­жал крас­но-бе­лый Ка­мАЗ служ­бы МЧС. У ог­ра­ды я при­ме­тил еще ма­ши­ну "Ско­рой по­мо­щи". Слыш­но бы­ло, как при­чи­тает Ли­доч­ка. Ее ник­то не пытал­ся уте­шить. В мою сто­ро­ну мяг­ко выд­ви­ну­лась боль­шая лест­ни­ца. Вот и все. От­че­го-то мне ста­ло жаль остав­ших­ся в рюк­за­ке ба­то­на бе­ло­го хле­ба и па­ке­та ке­фи­ра. Ко мне быст­ро и лов­ко под­ни­мал­ся че­ло­век в се­рой фор­ме. Его му­жест­вен­ное ли­цо вы­ра­жа­ло ре­ши­мость. У ме­ня боль­ше не бы­ло вре­ме­ни. По­ра бы­ло ле­теть…

 

 

?>