КАРАВАН С ГРУЗОМ ВОЕННОГО НАЗНАЧЕНИЯ

 

Пе­ре­ве­ла Эми­лия Та­те­во­сян

 

Ав­тор этих вос­по­ми­на­ний - пос­лед­ний пред­се­да­тель Ар­мянс­ко­го го­родс­ко­го со­ве­та Му­ша. Ма­те­риал взят из кни­ги К.Са­су­ни “Исто­рия Та­ро­на”, из­дан­ной на ар­мянс­ком язы­ке в Бей­ру­те в 1956 го­ду.

 

С на­ча­лом пер­вой ми­ро­вой вой­ны и воз­ник­но­ве­нием русс­ко-ту­рец­ко­го фрон­та обес­пе­че­ние ту­рец­кой ар­мии про­до­вольст­вием бы­ло воз­ло­же­но на на­се­ле­ние приг­ра­нич­ных ра­йо­нов, в ос­нов­ном на ар­мян. В пер­вые же ме­ся­цы кон­фис­ко­ван­ные у на­се­ле­ния ло­ша­ди бы­ли ра­не­ны или па­ли, и вся тя­жесть транс­пор­ти­ров­ки лег­ла на пле­чи лю­дей, ко­то­рые каж­дую не­де­лю растя­ну­ты­ми ка­ра­ва­на­ми отп­рав­ля­лись в ра­йон воен­ных дейст­вий. Фак­ти­чес­ки это бы­ла спе­циаль­ная прог­рам­ма - по­средст­вом стро­жай­ших воен­ных за­ко­нов обес­си­лить ар­мянс­кое на­се­ле­ние, что­бы за­тем остав­ших­ся по­лу­жи­вых лю­дей под­верг­нуть унич­то­же­нию, не встре­чая соп­ро­тив­ле­ния. Хо­чу пред­ло­жить чи­та­те­лям опи­са­ние од­но­го та­ко­го ка­ра­ва­на.

Де­вя­тое или де­ся­тое фев­ра­ля 1915 го­да, го­род Муш. В дорогу собирался один­над­ца­тый по сче­ту ка­ра­ван, достав­ляв­ший про­до­вольст­вие войс­кам. Не­бо и зем­лю за­во­лок­ло густым ту­ма­ном, шел снег вперемешку с дож­дем, су­ро­вый ве­тер, свистя и кру­тясь, швы­рял нап­ра­во и на­ле­во хлопья сне­га и кап­ли дож­дя. Нес­мот­ря на не­по­го­ду мно­го­чис­лен­ная тол­па лю­бо­пыт­ствую­щих (ту­рок без иск­лю­че­ния) ожи­да­ла зре­ли­ща.

Уп­рав­ляю­щий Та­ро­ном Сер­вет-бей гарцевал на своем бе­ло­м же­реб­це, стегал его кнутом, сыпал инструкциями и указаниями, уг­ро­жал писто­ле­том, стремительно рас­се­кая тол­пу, мчался туда, где людей ждали беспорядочно наваленные тюки, за­тем сно­ва возв­ра­щал­ся, от­да­вал но­вые при­ка­зы и настав­ле­ния. Зву­ча­ла му­зы­ка доо­ла и зур­ны, ко­то­рая, ка­за­лось, пред­ве­ща­ла бе­ду.

Всё бы­ло го­то­во, соп­ро­вож­даю­щие ка­ра­ван долж­ност­ные ли­ца - три тур­ка и два ар­мя­ни­на (один из ко­то­рых - ав­тор этих строк), - теп­ло оде­тые, бы­ли уже на ко­нях, как и ох­ра­няю­щие ка­ра­ван по­ли­цейс­кие. К ним подъе­хал Сер­вет-бей и с хит­рой усмешкой произнес: «Пос­лу­шай­те, гос­по­да, вы долж­ны очень бе­реж­но вести ка­ра­ван, очень за­бот­ли­во. Про­шу осо­бое вни­ма­ние уде­лить моим лю­би­мым са­сун­цам. Смот­ри­те, что­бы ни од­на жа­ло­ба не дош­ла до моих ушей, а не то бу­де­те от­ве­чать…»

Са­сун­цы в пер­вый раз отп­рав­ля­лись с ка­ра­ва­ном. До это­го дня, ви­дя, что их со­се­ди кур­ды не при­ни­мают ка­ко­го-ли­бо участия в воен­ных при­го­тов­ле­ниях и остают­ся на своих местах, они, боясь остать­ся без мо­ло­де­жи, ре­ши­ли то­же не да­вать пра­ви­тельст­ву ни сол­дат, ни но­силь­щи­ков. Сер­вет-бею с боль­шим тру­дом, пу­тем дли­тель­ных пе­ре­го­во­ров с влия­тель­ны­ми ду­хов­ны­ми и светс­ки­ми ру­ко­во­ди­те­ля­ми ар­мян, уда­лось до­бить­ся, что­бы са­сун­цы пос­ла­ли для на­ча­ла хо­тя бы сто-сто пять­де­сят но­силь­щи­ков.

Отк­ры­лись на­ко­нец две­ри ка­зарм, и из гряз­ных, сы­рых, за­плес­не­ве­лых по­ме­ще­ний на­ча­ли груп­пу за груп­пой вы­во­дить но­силь­щи­ков - блед­ных, в изор­ван­ной одеж­де и дырявых лап­тях, под­рост­ков, зре­лых муж­чин и ста­ри­ков. Это бы­ли ско­рее те­ни, чем жи­вые лю­ди; под­хо­ди­ли по од­но­му, вы­сох­шие от го­ло­да, блед­ные от сы­рости по­ме­ще­ния, оде­ре­ве­нев­шие от дол­го­го ле­жа­ния на жест­кой, пок­ры­той лишь гряз­ной ци­нов­кой зем­ле.

От­бо­ром но­силь­щи­ков за­ни­мал­ся пред­се­да­тель ко­мис­сии по наб­лю­де­нию за воен­ны­ми при­го­тов­ле­ния­ми Патр­хан-эфен­ди, ко­то­рый, дол­гие го­ды при­ни­мая участие в пе­ре­пи­сях на­се­ле­ния Та­ро­на, знал каж­до­го без иск­лю­че­ния по име­ни и месту жи­тельст­ва.

«Ну ско­рее, что ша­таешь­ся, как по­лу­мерт­вый, не прит­во­ряй­ся, ты уда­лой ма­лый. Вот, бе­ри, в жиз­ни ел та­кой хлеб?» - об­ра­щаясь к пер­во­му но­силь­щи­ку, он сует ему в руки три фун­та хле­ба и тол­кает к го­то­вым гру­зам.

«О, это ты, Ки­ра­кос-ог­лу Мхо, - го­во­рит вто­ро­му, муж­чи­не лет шести­де­ся­ти, - до­воль­но хит­рить, не гор­бись, ты мо­ло­дец хоть ку­да!» Дает хлеб и, подталкивая к грузам, распоряжается: «Две ме­ры гру­за ему»…

«Эф­ен­ди, об­ни­маю твои но­ги, - с моль­бой под­хо­дит блед­ный, шатающийся от сла­бости го­ре­мы­ка лет пя­ти­де­ся­ти, - но­ги твои це­лую, эф­ен­ди. Бог сви­де­тель, я бо­лен, все­го во­семь дней на­зад вер­нул­ся из Га­сан-Ка­ле, ра­ди сул­та­на в этот раз по­ща­ди ме­ня, не мо­гу…» Патр­хан-эф­ен­ди прояв­ляет приз­на­ки ярости и, да­же не дав бед­ня­ге при­чи­таю­щий­ся ему хлеб, тол­кает к гру­зам. И та­ким об­ра­зом друг за дру­гом сле­дуют под­рост­ки, со­вер­шен­но­лет­ние, ста­ри­ки - мрач­ные, подавлен­ные, от­чаяв­шие­ся.

Ве­тер дует, кружится снег, ше­рен­га по­си­нев­ших от хо­ло­да не­счаст­ных, по­ну­кае­мая уда­ра­ми по­ли­цейс­ких, дви­жет­ся впе­ред, Сер­вет-бей на своем жеребце мелькает то тут, то там, Патр­хан-эф­ен­ди бро­сает каж­до­му сле­дую­ще­му свою без­душ­ную га­ли­матью и указывает на гру­зы, а доол и зур­на, как нас­меш­ка над че­ло­ве­чес­ким страданием, про­дол­жают зву­чать, тер­зая ду­шу. Мно­гие из зри­те­лей, взвол­но­ван­ные, со сле­за­ми на гла­зах (на­до приз­нать­ся) уда­ляют­ся.

Вы­во­дят са­сун­цев, еще бод­рых, бой­ких. «О, Патр­хан-эф­ен­ди, - по­дает го­лос Сер­вет-бей, - по­за­боть­ся о моих уда­лых са­сун­цах», - и, не ог­ля­ды­ваясь на­зад, приш­по­ри­вает ко­ня. И Патр­хан-эф­ен­ди, сог­лас­но пред­ва­ри­тель­ной до­го­во­рен­ности, буд­то бы из ми­лости, дает каж­до­му по две пор­ции хле­ба и без иро­нии и лишней болтовни (что сле­дует счи­тать боль­шой жерт­вой со сто­ро­ны та­ко­го за­кон­чен­но­го шар­ла­та­на, как Патр­хан-эф­ен­ди), с обод­ряю­щи­ми сло­ва­ми нап­рав­ляет их к гру­зам.

Че­рез че­ты­ре ча­са тюки были розданы. Однако по­лу­чив­шие груз пер­вы­ми, не в си­лах более вы­дер­жать его тя­жесть, ле­жа­ли на сне­гу, гром­ко и горь­ко сте­ная. Пя­те­ро соп­ро­вож­даю­щих долж­ност­ных лиц, ви­дя всё это и ощу­тив свою ог­ром­ную от­ветст­вен­ность и предстоящие труд­ности, ужас­ну­лись. «Этих лю­дей мы долж­ны соп­ро­вож­дать до Га­сан-Ка­ле? Их да­же без гру­за не­воз­мож­но до­вести до места. Нет, я не мо­гу их соп­ро­вож­дать», - про­шеп­тал Муста­фа-ага и бро­сил­ся к уп­рав­ляю­ще­му: «Па­ша, ока­жи ми­лость, я не в си­лах вы­пол­нить это, го­тов по­жерт­во­вать на воен­ные нуж­ды всё что по­же­лае­те, толь­ко ос­во­бо­ди­те ме­ня от соп­ро­вож­де­ния». «Мол­чать, наг­лец, - зао­рал Сер­вет-бей, - марш ис­пол­нять свои обя­зан­ности, ес­ли не хо­чешь сам оказать­ся под гру­зом!»

Муста­фа-ага был од­ним из гла­ва­рей из­вест­но­го в Му­ше ро­да Иса­ли. Об­ла­дав­ший не­ко­то­рым ав­то­ри­те­том и влия­нием, из­вест­ный под име­нем Ча­чо Муста­фа, он был гру­бым, нео­те­сан­ным ростов­щи­ком, сквер­нос­ло­вом, настоя­щим вар­ва­ром, са­мым мир­ным об­ра­ще­нием ко­то­ро­го к ар­мя­ни­ну бы­ло «гя­вур, сын гя­ву­ра». Ар­мя­не, наз­на­чен­ные соп­ро­вож­дать ка­ра­ван, уз­нав, что од­ним из соп­ро­вож­даю­щих бу­дет Ча­чо Муста­фа, расте­ря­лись и расст­рои­лись, пред­ви­дя, что не толь­ко не смо­гут сколь­ко-ни­будь об­лег­чить му­че­ния нес­част­но­го ка­ра­ва­на, но еще и бу­дут сви­де­те­ля­ми до­пол­ни­тель­ных над­ру­га­тельств над но­силь­щи­ка­ми. Вот по­че­му это пер­вое воз­му­ще­ние Муста­фы-ага ста­ло нео­жи­дан­ностью для всех. Зна­ко­мые ар­мян, наз­на­чен­ных соп­ро­вож­даю­щи­ми ка­ра­ва­на, пре­дуп­реж­да­ли, что­бы они бы­ли бла­го­ра­зум­ны и ос­мот­ри­тель­ны и не разд­ра­жа­ли это­го вспыль­чи­во­го и нео­буз­дан­но­го по­лу­ди­ка­ря. Од­на­ко зре­ли­ще ока­за­лось силь­нее его жесто­кой и дес­по­тич­ной на­ту­ры, и с этой ми­ну­ты Ча­чо Муста­фа стал дру­гим че­ло­ве­ком. Но что­бы по­бу­ди­тель­ная при­чи­на это­го не бы­ла представ­ле­на на­ми од­носто­рон­не, до­ба­вим, что име­лось и дру­гое обстоя­тельст­во: в де­ле отправки ка­ра­ва­нов участ­во­ва­ли, на­ря­ду с пра­ви­тельст­вом, предста­ви­те­ли ро­да, кон­ку­ри­ро­вав­ше­го с ро­дом Иса­ли, то есть сыг­ра­ла роль и за­таен­ная за­висть. Как бы то ни бы­ло, но пе­ре­ме­на свер­ши­лась и она бы­ла бла­го­дат­на.

Как раз в ту ми­ну­ту, ког­да Муста­фа-ага на свое заяв­ле­ние по­лу­чил уг­ро­жаю­щий от­вет от Сер­вет-бея, хрип­лый го­лос Патр­ха­на-эф­ен­ди воз­вестил о за­вер­ше­нии де­ла, и раз­дал­ся при­каз всем но­силь­щи­кам, по­ли­цейс­ким и соп­ро­вож­даю­щим при­го­то­вить­ся к отп­рав­ле­нию. На­до бы­ло ви­деть су­ма­то­ху сре­ди по­ли­цейс­ких и в осо­бен­ности смя­те­ние и вол­не­ние но­силь­щи­ков, ко­то­рые, что­бы из­бе­жать бра­ни и уда­ров кну­та, ша­таясь, де­ла­ли по­пыт­ки, по­мо­гая друг дру­гу, при­вести се­бя в по­ря­док и встать - кто-то с по­мощью ста­ру­хи-ма­те­ри, дру­гой с по­мощью по­со­ха, тре­тий - си­лой своих оне­мев­ших рук, а чет­вер­тый - опи­раясь на уби­тую го­рем же­ну. Из де­ре­вень приш­ли род­ные но­силь­щи­ков и при­нес­ли кто ку­сок хле­ба, кто нос­ки, а кто шерстя­ную одеж­ду.

Снег всё шел, ве­тер дул и тре­пал лох­мотья но­силь­щи­ков, об­на­жая их по­си­нев­шие те­ла. Не­вооб­ра­зи­мый скорб­ный стон, истор­гае­мый сот­ня­ми усталых, истощенных людей, ту­ма­нил рас­су­док. Бод­ры­ми бы­ли толь­ко Сер­вет-бей, Патр­хан-эф­ен­ди и их спут­ни­ки. Пе­чаль­ный Ча­чо Муста­фа, пе­ре­хо­дя от од­ной груп­пы к дру­гой, доб­ры­ми и об­на­де­жи­ваю­щи­ми жеста­ми обод­рял лю­дей, убеж­дал под­нять­ся, не за­бы­вая в то же вре­мя пов­то­рять, что зло бу­дет на­ка­за­но.

Че­рез пол­ча­са пос­ле объяв­ле­ния Патр­ха­на-эфен­ди ка­ра­ван, сгорб­лен­ный и ша­таю­щий­ся, стоял в на­ча­ле свое­го пу­ти. Сер­вет-бей по­ше­ве­лил свои­ми гу­ба­ми кол­ду­на, мор­гая гла­за­ми из-под мох­на­тых бро­вей. «Ор­кестр» гря­нул пос­лед­нее по­же­ла­ние счаст­ли­во­го пу­ти - ско­рее траур­ный по­хо­рон­ный марш, и ка­ра­ван мол­ча дви­нул­ся впе­ред, соп­ро­вож­дае­мый по­ли­цейс­ки­ми (чис­лом око­ло двад­ца­ти) и долж­ност­ны­ми ли­ца­ми. Уже на­ча­ло смер­кать­ся, снег пе­рестал, су­ро­вый ве­тер раз­го­нял хо­лод­ный сум­рак и прев­ра­щал кап­ли по­та на ли­цах но­силь­щи­ков в льдин­ки, осе­дав­шие на бро­вях и усах.

Вско­ре сквозь ту­ман за­вид­не­лись кры­ши ар­мянс­ко­го се­ла Су­лух - пер­вой оста­нов­ки на пу­ти ка­ра­ва­на. Часть но­силь­щи­ков поп­ро­си­ла пе­ре­дох­нуть. Муста­фа-ага сра­зу от­дал при­каз оста­но­вить­ся, и ос­ла­бев­шие лю­ди, цепь ко­то­рых растя­ну­лась на зна­чи­тель­ное расстоя­ние, по­па­да­ли на свои гру­зы. Че­рез две-три ми­ну­ты с те­ми же му­че­ния­ми, по­мо­гая один дру­го­му, они вста­ли на но­ги и про­дол­жи­ли путь. Ка­шель, неп­ре­рыв­ные вздо­хи и бор­мо­та­ния, раз­да­вав­шие­ся в ту­ма­не, соз­да­ва­ли впе­чат­ле­ние преис­под­ней, места веч­но­го му­че­ния душ.

«Ага, здесь два че­ло­ве­ка оста­лись», - вдруг пос­лы­шал­ся с кон­ца ка­ра­ва­на пре­ры­вае­мый каш­лем сла­бый го­лос. Нес­коль­ко со­про­вож­даю­щих отп­ра­ви­лись в ко­нец ка­ра­ва­на: два но­силь­щи­ка, обес­си­лен­ные, за­ды­хаю­щие­ся, упа­ли вниз ли­цом. С тру­дом уда­лось смяг­чить гнев по­ли­цейс­ких, ко­то­рые хо­те­ли пинками под­нять их и заста­вить ид­ти. За­ме­ча­ния Муста­фы-ага и нес­коль­ко се­реб­ря­ных мо­нет, от­дан­ных ар­мя­ни­ном-соп­ро­вож­даю­щим ко­ман­ди­ру от­ря­да по­ли­цейс­ких, из­ме­ни­ли их наст­рое­ние. Один из упав­ших был упо­ми­нав­ший­ся вы­ше Ки­ра­кос-ог­лу Мхо, вто­рой - юно­ша лет семнадцати. Два дю­жих са­сун­ца взя­ли их гру­зы, вы­ра­жая взгля­дом глу­бо­кую неп­риязнь к по­ли­цейс­ким.

Мяг­кие за­ме­ча­ния Муста­фы-ага и две се­реб­ря­ные мо­не­ты произ­ве­ли не­ко­то­рую пе­ре­ме­ну в по­ве­де­нии ко­ман­ди­ра по­ли­цейс­ких, и это бы­ла вто­рая бла­гоп­рият­ная пе­ре­ме­на, ма­ло-маль­ски об­лег­чив­шая му­че­ния нес­част­но­го ка­ра­ва­на, но что зна­чи­ла она по срав­не­нию с тем мо­рем стра­да­ний, ко­то­рое ему предстоя­ло ис­пы­тать в те­че­ние пос­ле­дую­щих де­вя­ти дней… А за­тем но­вые ка­ра­ва­ны, соп­ро­вож­дае­мые дру­ги­ми долж­ност­ны­ми ли­ца­ми и по­ли­цейс­ки­ми…

Уже бы­ло тем­но, ког­да го­лов­ная часть ка­ра­ва­на достиг­ла се­ла Су­лух. Со сто­ро­ны ад­ми­нист­ра­ции ни­ка­ких при­го­тов­ле­ний для прие­ма нес­част­ных со­вер­ше­но не бы­ло. Ста­ло по­нят­но, что Сер­вет-бей каж­дый раз бесстыд­но го­во­рил неп­рав­ду, объяв­ляя при отп­рав­ке ка­ра­ва­на, что все при­го­тов­ле­ния сде­ла­ны. Отстав­шие но­силь­щи­ки дош­ли до се­ла че­рез пол­ча­са и сме­ша­лись с при­шед­ши­ми вна­ча­ле, стояв­ши­ми в ожи­да­нии или без сил по­ва­лив­ши­ми­ся на зем­лю.

С боль­шим тру­дом уда­лось ос­во­бо­дить нес­коль­ко по­ме­ще­ний и втис­нуть в них, по­доб­но ота­ре овец, эту про­мок­шую и за­мерз­шую тол­пу, без го­ря­чей пи­щи и простей­ших удобств, без какой-либо возможности утолить голод, если не считать «да­ро­ван­но­го» Патр­ха­ном-эфен­ди кус­ка хле­ба. В бо­лее или ме­нее теп­лых хле­вах, согретых ды­ха­нием жи­вот­ных, на­хо­див­ших­ся там до это­го, на влаж­ной зем­ле, под нескончаемый кашель и горь­кие вздо­хи кое-как про­ве­ли но­силь­щи­ки эту ночь, вып­ра­ши­вая друг у дру­га нем­но­го места, вы­жи­мая мок­рую одеж­ду, вы­су­ши­вая нос­ки, при­во­дя в по­ря­док лап­ти и, на­ко­нец, при­жав­шись друг к дру­гу, на нес­коль­ко ча­сов за­бы­лись в тя­же­лом сне.

Ут­ром бо­лее пят­над­ца­ти че­ло­век не смог­ли встать. Ки­ра­кос-ог­лу Мхо ле­жал в уг­лу яс­лей при пос­лед­нем из­ды­ха­нии, осталь­ные полностью выбились из сил. Бла­гоп­рият­ное вме­ша­тельст­во Муста­фы-ага и еще две се­реб­ря­ные мо­не­ты ре­ши­ли де­ло: боль­ные и их вью­ки бы­ли пе­ре­да­ны сель­ча­нам, и ка­ра­ван про­дол­жил свой путь, прео­до­ле­вая соп­ро­тив­ле­ние су­ро­во­го утрен­не­го вет­ра.

Пос­ле че­ты­рех дней му­че­ний, го­ло­да и уста­лости ка­ра­ван к по­луд­ню под­хо­дил к Хну­су, оста­вив око­ло ста че­ло­век с их гру­за­ми в се­лах и на до­ро­гах. Сно­ва шел снег, сме­шан­ный с дож­дем, прев­ра­щаясь в сля­коть на до­ро­ге и соз­да­вая но­вые труд­ности для еле бре­ду­ще­го ка­ра­ва­на. И не­бо и зем­ля му­чи­ли его. Го­ло­ва ка­ра­ва­на приб­ли­жа­лась к Хну­су, в то вре­мя как его ко­нец толь­ко вы­хо­дил из се­ла Арос, на­хо­див­ше­го­ся в пя­ти верстах от Хну­са. Го­ре­мы­ки но­силь­щи­ки то сколь­зи­ли, то вяз­ли, то спо­ты­ка­лись и па­да­ли. Пре­ры­вистое ды­ха­ние, вы­мок­шая и отя­же­лев­шая но­ша, пот на ли­цах и ис­хо­див­ший от людей пар… «Не­воз­мож­но так про­дол­жать, дви­гать­ся даль­ше не­мыс­ли­мо, - ска­зал Муста­фа-ага своим со­то­ва­ри­щам и ко­ман­ди­ру по­ли­цейс­ких, - да­же в аду нет та­ко­го зла. Необ­хо­ди­мо отп­ра­вить­ся впе­ред и во имя че­ло­ве­ко­лю­бия, во имя па­ди­ша­ха, во имя Ко­ра­на про­сить кай­ма­ка­ма[1], что­бы груз при­ня­ли здесь и по­ло­жи­ли ко­нец этим му­че­ниям». Ска­зал и пос­ка­кал впе­ред, за ним пос­ле­до­ва­ли осталь­ные соп­ро­вож­даю­щие и нес­коль­ко по­ли­цейс­ких.

Кра­сив и оса­нист был кай­ма­кам. Лет трид­ца­ти, при­вет­ли­вый взгляд и уч­ти­вые ма­не­ры вну­ша­ли на­деж­ду. Со спо­кой­ным и за­дум­чи­вым вы­ра­же­нием он выс­лу­шал об­ра­ще­ние при­быв­ших и пос­ле ко­рот­кой пау­зы воз­ра­зил: «Со­жа­лею, но это не­воз­мож­но, мы здесь не мо­жем при­нять груз. Ва­ш груз примут в Ке­те­ване (ту­рец­кое се­ло в двух ча­сах ез­ды от Га­сан-Ка­ле), мы здесь при­го­то­ви­ли хлеб, ко­то­рый но­силь­щи­ки по­лу­чат в пе­кар­не и долж­ны бу­дут про­дол­жать путь». Пов­тор­ные прось­бы и объяс­не­ния про­па­ли вту­не. Кай­ма­кам-бей нах­му­рил­ся, встал с места и при­ка­зал дви­гать­ся, как бы­ло ска­за­но. За­тем вы­шел, что­бы лич­но уви­деть ка­ра­ван, зах­ва­тив с со­бой стояв­шую в уг­лу длин­ную ду­бо­вую пал­ку, ко­то­рая впол­не по­дош­ла бы по­гон­щи­ку ос­лов.

Устав­ший и про­мок­ший ка­ра­ван не­ко­то­рое вре­мя спустя был воз­ле ука­зан­ной пе­кар­ни. Не в си­лах устоять на но­гах, по­лу­мерт­вые но­силь­щи­ки по­ва­ли­лись на зем­лю. Дождь, ве­тер, гром и мол­ния и су­до­рож­ные кор­чи лю­дей на мок­ром сне­гу.

Бы­ло ли это от­чая­ние, или воск­ре­ше­ние еще тлею­щих на­цио­наль­ных чувств, или сти­хий­ное стрем­ле­ние к са­мо­за­щи­те, но неяс­ный глу­хой ше­пот на­чал расп­рост­ра­нять­ся в уста­лой и го­лод­ной тол­пе, ког­да лю­ди ус­лы­ша­ли, что долж­ны про­дол­жать путь. Этот ше­пот посте­пен­но ста­но­вил­ся слыш­нее, пе­ре­рос в шум, за­тем в воз­бу­жден­ные вык­ри­ки: «Брат­цы, они нас просто хо­тят убить, даль­ше ид­ти нет сил, мы уми­раем! Бро­сай­те вью­ки, спа­сай­те свои го­ло­вы…» И вне­зап­но эта по­лу­жи­вая мас­са вста­ла на но­ги. Но­силь­щи­ки, как один, отб­ро­си­ли в сто­ро­ну гру­зы и ста­ли раз­бе­гать­ся. С боль­шим тру­дом, раз­ны­ми обе­ща­ния­ми и по­су­ла­ми уда­лось убе­дить по­ли­цейс­ких стре­лять толь­ко в воз­дух. Обе­зу­мев­шие лю­ди бе­жа­ли сло­мя го­ло­ву, уст­рем­ля­лись по лю­бой до­ро­ге, вры­ва­лись в лю­бую по­пав­шую­ся дверь. Ка­за­лось, это бы­ло страш­ное со­пер­ни­чест­во бу­ри при­род­ной и че­ло­ве­чес­кой. Че­рез две ми­ну­ты на месте оста­лись толь­ко соп­ро­вож­даю­щие в своих толстых шу­бах и на­кид­ках. На зву­ки стрель­бы при­был со своей пал­кой и под­чи­нен­ны­ми кай­ма­кам-бей, пер­вым де­лом наб­ро­сив­ший­ся на Муста­фу-ага и с нес­лы­хан­ной бранью объя­вив­ший его подст­ре­ка­те­лем бун­та.

Бы­ло поч­ти тем­но, ког­да две тре­ти ка­ра­ва­на стоя­ли на дороге, еще бо­лее раз­би­тые, от­чаяв­шие­ся и жал­кие. Об осталь­ных не бы­ло ни­ка­ких све­де­ний - спря­та­лись ли они, или бы­ли уби­ты. В на­ка­за­ние кай­ма­кам при­ка­зал высту­пить в тот же день, под над­зо­ром спе­циаль­но вы­де­лен­ных по­ли­цейс­ких и без хле­ба, а в те­лег­рам­ме, отп­рав­лен­ной им Сер­вет-бею, соп­ро­вож­даю­щие, в част­ности Муста­фа-ага, об­ви­ня­лись в пре­да­тельст­ве го­су­дар­ствен­ных ин­те­ре­сов.

В те­че­ние всей своей жиз­ни бра­нив­ший­ся и сы­пав­ший ос­корб­ле­ния­ми Муста­фа-ага, те­перь сам об­ру­ган­ный и об­ви­нен­ный, не пе­реста­вал об­на­де­жи­вать и обод­рять ка­ра­ван. Ка­кая-то бе­зу­теш­ная тоска бы­ла на ли­цах людей, в осо­бен­ности ар­мян-соп­ро­вож­даю­щих и Муста­фы-ага. Что ста­ло с остат­ка­ми ка­ра­ва­на? Не бы­ло и сбли­зив­ше­го­ся с соп­ро­вож­даю­щи­ми ар­мя­на­ми ко­ман­ди­ра по­ли­цейс­ких, от ко­то­ро­го мож­но бы­ло бы по­лу­чить точ­ные све­де­ния.

Толь­ко че­рез три ча­са ка­ра­ван доб­рал­ся до местеч­ка, на­хо­див­ше­го­ся на расстоя­нии пя­ти верст от Хну­са. Ни­ка­кое пе­ро не спо­соб­но опи­сать труд­ности, ко­то­рые приш­лось прео­до­леть, что­бы под дож­дем и сне­гом най­ти ка­кое-то убе­жи­ще для этих от­вер­жен­ных, слов­но рож­ден­ных толь­ко для то­го, что­бы ис­пить горь­кую ча­шу до дна.

До Хну­са ка­ра­ван оста­нав­ли­вал­ся в ар­мянс­ких се­лах, и госте­приим­ные ар­мянс­кие крестья­не, ста­раясь хоть чем-то быть им по­лез­ны­ми, часто да­ва­ли но­силь­щи­кам воз­мож­ность немного от­дох­нуть в до­ме, ря­дом с теп­лым то­ни­ром. Пос­ле Хну­са и это­го не бы­ло: от Хну­са до Га­сан-Ка­ле все де­рев­ни бы­ли ту­рец­ки­ми или курдс­ки­ми, и но­силь­щи­кам при­хо­ди­лось ютить­ся в по­ме­ще­ниях, где хо­лод не поз­во­лял зад­ре­мать и хоть ненадолго сбро­сить днев­ную уста­лость, и они вы­нуж­де­ны бы­ли вскакивать среди ночи и двигаться, шагать, размахивая руками, что­бы не за­мерз­нуть. Вой вет­ра сна­ру­жи, ме­лан­хо­лич­ные го­ло­са лю­дей из ка­ра­ва­на внут­ри - ка­ких толь­ко пе­ре­жи­ва­ний не вы­зы­ва­ли они у Муста­фы-ага и двух его со­то­ва­ри­щей-ар­мян, уже при­выкших про­во­дить но­чи под од­ной кры­шей!

На сле­дую­щий день ка­ра­ван го­то­вил­ся к отп­рав­ке, ког­да при­был че­ло­ве­ко­лю­би­вый среб­ро­лю­бец - по­ли­цейс­кий ко­ман­дир с пят­над­цатью но­силь­щи­ка­ми, от ко­то­рых мы на­ко­нец уз­на­ли, что убежавшим уда­лось ск­рыть­ся и из­бе­жать даль­ней­ших прес­ле­до­ва­ний. Толь­ко один ту­рок-му­хад­жир был убит (в ка­ра­ва­не, неиз­вест­но ка­ким об­ра­зом, ока­за­лось нес­коль­ко ту­рок-пе­ре­се­лен­цев) и один ар­мя­нин ра­нен. Ка­ра­ван был уже в пу­ти, ког­да выяс­ни­лось, что среди носильщиков не осталось ни од­но­го са­сун­ца.

В этот день они долж­ны бы­ли прео­до­леть из­вест­ный пе­ре­вал Ах-Ве­ран, од­но имя ко­то­ро­го вну­ша­ло людям ужас. Это не очень вы­со­кое плос­ко­горье, об­ду­вае­мое с че­ты­рех сто­рон вет­ра­ми, ко­то­рые, встре­чаясь здесь, соз­дают сильнейшие вихри, способные сбить человека с ног. Сколь­ко тут по­гиб­ло лю­дей из пер­вых ка­ра­ва­нов, че­рез сколь­ко за­мерз­ших тру­пов предстоя­ло нам пе­ресту­пить, пе­ре­жи­вая боль и ужас! Лю­ди за­бы­ли про го­лод и не­до­сы­па­ние и го­то­ви­лись к жесто­ко­му ис­пы­та­нию. Еще в на­ча­ле подъе­ма ис­хо­див­шая из сер­дец мо­лит­ва об­жи­га­ла за­мерз­шие уста но­силь­щи­ков - ведь не­ко­то­рые из них ус­пе­ли не один раз ис­пы­тать труд­ности это­го пе­ре­хо­да.

К счастью, по­го­да бы­ла спо­кой­ной, ве­тер не ме­шал мед­лен­но­му дви­же­нию ка­ра­ва­на. Толь­ко бы­ло очень хо­лод­но, что застав­ля­ло дви­гать­ся быст­рее. Но­силь­ши­ки неп­роиз­воль­но ус­ко­ря­ли шаг, то­ро­пясь (ес­ли мож­но ска­зать так о го­лод­ных и из­му­чен­ных лю­дях) пос­ко­рее по­ки­нуть это прок­ля­тое место. Пос­лан­ные кай­ма­ка­мом по­ли­цей­ские вер­ну­лись об­рат­но, и ка­ра­ван остал­ся со свои­ми соп­ро­вож­даю­щи­ми и свои­ми под­куп­лен­ны­ми по­ли­цей­ски­ми. Пе­ре­вал был уже прой­ден, ког­да на­ча­лась бу­ря.

В су­мер­ках доб­ра­лись до курдс­кой де­рев­ни Кер Су. Нем­но­го­чис­лен­ность жи­те­лей и их нед­ру­же­лю­бие не да­ли воз­мож­ности рас­по­ло­жить там весь ка­ра­ван, поэ­то­му приш­лось в мо­роз­ную ночь продолжать поис­ки, и на­ко­нец лю­дей раз­мести­ли в не­сколь­ких соседних де­рев­нях.

Так бы­ло и в пос­ле­дую­щие но­чи. Прав­да, уста­лость и го­лод при­ня­ли еще боль­шие раз­ме­ры, но, вза­мен это­го, бла­го­да­ря Муста­фе-ага, а так­же его се­реб­ря­ным мо­не­там, перекочевавшим в кар­ма­ны по­ли­цейс­ких, уда­ва­лось сох­ра­нять ка­кое-то спо­койст­вие. От­сутст­вие ру­га­тельств, по­но­ше­ний и уда­ров ста­ло боль­шим об­лег­че­нием для ка­ра­ва­на, ко­то­рый, по ме­ре исто­ще­ния фи­зи­чес­ких и ду­шев­ных сил, посте­пен­но об­лег­чал тя­жесть свое­го гру­за, про­де­лы­вая не­боль­шие от­верстия в меш­ках и со­би­рая в ла­до­ни зер­на пше­ни­цы и яч­ме­ня. Это за­ме­ти­ли и соп­ро­вож­даю­щие и по­ли­цейс­кие, но, учи­ты­вая не­вы­но­си­мое состоя­ние но­силь­щи­ков и нез­на­чи­тель­ность по­те­ри про­до­вольст­вия, вы­нуж­де­ны бы­ли сми­рить­ся с этим не­боль­шим об­ма­ном, зак­рыть на не­го гла­за. Как бы то ни бы­ло, я опи­сы­ваю всё как бы­ло, и пусть исто­рия, единст­вен­ный спра­вед­ли­вый судья лю­дей и на­ро­дов, вы­не­сет свой при­го­вор.

Пос­лед­ний день пу­ти. В этот день ка­ра­ван дол­жен был доб­рать­ся до пунк­та наз­на­че­ния - се­ла Ке­те­ван. Ни у ко­го не оста­лось ни крош­ки хле­ба. К счастью, меж­ду но­силь­щи­ка­ми и те­ми, кто соп­ро­вож­дал ка­ра­ван, уста­но­ви­лась ат­мос­фе­ра до­ве­рия, ина­че ни­ка­кая си­ла, ни­ка­кие уг­ро­зы не заста­ви­ли бы тро­нуть­ся в путь этих изнуренных лю­дей. Ско­рее они пред­поч­ли бы уме­реть. Но ут­ром все бы­ли на­го­то­ве.

В этот день предстоя­ло прео­до­леть вы­со­ту Са­гал-Ту­та­ни, бо­лее опас­ную, чем пе­ре­вал Ах-Ве­ран. По­го­да бы­ла яс­ной и спо­кой­ной. Бы­ли сде­ла­ны не­ко­то­рые рас­по­ря­же­ния: гру­зы ста­ри­ков и тех, кто выбился из сил, расп­ре­де­ли­ли, по взаим­но­му сог­ла­сию, меж­ду бо­лее бод­ры­ми но­силь­щи­ка­ми, и че­рез два ча­са ка­ра­ван пустил­ся в до­ро­гу.

Ед­ва приб­ли­зились к перевалу, как проз­рач­ность воз­ду­ха на­ча­ла усту­пать место спус­кав­ше­му­ся с гор густо­му ту­ма­ну. Уси­лив­ший­ся ве­тер с воем стал взды­мать снег с по­верх­ности зем­ли. Че­рез пол­ча­са всё сме­ша­лось: под­ня­тый хо­лод­ным вет­ром снег, густой ту­ман и па­дав­шая свер­ху ле­дя­ная кру­па не поз­во­ля­ли от­крыть гла­за, к то­му же на расстоя­нии двад­ца­ти ша­гов ни­че­го нель­зя бы­ло разг­ля­деть. Да­же соп­ро­вож­даю­щие расте­ря­лись и поз­во­ли­ли своим ко­ням ид­ти как им взду­мает­ся, но­силь­щи­ки же пош­ли гусь­ком, дер­жась друг за дру­га. «Ша­гай­те, ша­гай­те, не оста­нав­ли­вай­тесь», - неп­ре­рыв­но слы­шал­ся в ту­ма­не го­лос Мус­та­фы-ага.

«Ра­ди бо­га, по­мо­ги­те, нем­но­го хле­ба…» - ед­ва слыш­но про­шеп­тал юно­ша-му­хад­жир проез­жавше­му ми­мо ар­мя­ни­ну-соп­ро­вож­даю­ще­му, пос­лед­ний сра­зу же дал ему вы­пить нем­но­го вод­ки и на­чал раз­вя­зы­вать его вьюк, ког­да из ту­ма­на поя­вил­ся ко­ман­дир по­ли­цейс­ких: «Что вы де­лае­те, эф­ен­ди? Это Са­гал-Ту­та­ни, здесь да­же ле­том не­воз­мож­но прой­ти. Сей­час не вре­мя для бла­гот­во­ри­тель­ности, са­ди­тесь на ко­ня, а он пусть бро­сит груз и ша­гает». «Не мо­жет, нуж­но по­са­дить его на ко­ня». «Что вы го­во­ри­те, эф­ен­ди, всем не по­мо­жешь, да и кто от­даст вам ко­ня?» - «Раз­ве мож­но бро­сить его и уй­ти?» - «Лад­но, я возь­му его на свое­го ко­ня», - ска­зал по­ли­цейс­кий, за­тем по­са­дил юно­шу ря­дом с со­бой и дви­нул­ся впе­ред.

Ве­тер выл, ту­ман не рас­сеи­вал­ся, и лю­ди всле­пую, по­да­вая друг дру­гу го­лос, продвигались впе­ред. К счастью, ка­ра­ван дви­гал­ся по про­топ­тан­ной до не­го ко­лее, поэ­то­му не заб­лу­дил­ся.

Спустя час по­чувст­во­ва­ли, на­ко­нец, что до­ро­га пошла под уклон. Опас­ная часть пу­ти бы­ла прой­де­на, но неиз­вест­но, ка­кой це­ной. Ве­тер утих, од­на­ко ту­ман оста­вал­ся неп­рог­ляд­ным.

В один­над­цать ча­сов ве­че­ра ка­ра­ван, на­ко­нец, доб­рал­ся до Ке­те­ва­на нап­ро­тив Га­сан-Ка­ле, где и сло­жил свой прок­ля­тый груз. «Кро­ва, хле­ба, ра­ди бо­га», - умо­ля­ли лю­ди. «Кро­ва, хле­ба», - потребовали соп­ро­вож­даю­щие от мест­ного ру­ко­водст­ва. «Ка­кой кров? Об­ра­ти­тесь к ста­росте се­ла, пусть раз­местит, а нас­чет хле­ба - не знаю, есть ли», - от­ве­тил на­чаль­ник спо­кой­но и крат­ко. Толь­ко че­рез час с по­мощью ста­росты уда­лось до­бить­ся от лю­дей, ук­ло­няв­ших­ся от своих обя­зан­ностей, вы­де­ле­ния мест для ка­ра­ва­на, да и то за оп­ре­де­лен­ную пла­ту. Соп­ро­вож­даю­щие вы­нуж­ден­но из своих кар­ма­нов оп­ла­ти­ли по­ме­ще­ние и хлеб для но­силь­щи­ков. На­ко­нец ста­ло из­вест­но, что до пунк­та наз­на­че­ния дош­ли пять­сот двад­цать три че­ло­ве­ка, а вес достав­лен­но­го гру­за состав­лял око­ло де­ся­ти тонн.

«Ме­ня зно­бит», - вдруг по­дал го­лос Муста­фа-ага, си­дев­ший с соп­ро­вож­даю­щи­ми у теп­ло­го оча­га. Бы­ло ли это с­ледст­вием физического истощения, или тяжелых душевных переживаний, неизвестно, но Муста­фа-ага за­бо­лел. Пе­ред тем как слечь в постель, он про­сил соп­ро­вож­даю­щих и по­ли­цейс­ких, что­бы не­счаст­ным людям поз­во­ли­ли разойтись по домам, воп­ре­ки тре­бо­ва­нию Сер­вет-бея вер­нуть и сдать властям каж­до­го но­силь­щи­ка с его меш­ком и ве­рев­кой.

Ут­ром сле­дую­ще­го дня на­ня­тые са­ни увез­ли боль­но­го Муста­фу-ага, ко­то­рый че­рез день пос­ле возв­ра­ще­ния до­мой скон­чал­ся.

 



[1]Начальник уезда.

?>