ЛАВРЫ ДЛЯ АДАМА

ОД­НАЖ­ДЫ ЭТО СЛУ­ЧАЕТ­СЯ

 

Ле­жать в гро­бу неу­доб­но, ес­ли кто не про­бо­вал. И я не про­бо­вал. А вот Адам поп­ро­бо­вал. Не из лю­бо­пытст­ва, так по­лу­чи­лось. Он по­те­рял соз­на­ние в своем ка­би­не­те, за пись­мен­ным сто­лом: зак­ру­жи­лась го­ло­ва, пол и по­то­лок по­ме­ня­лись места­ми, днев­ной свет ни с то­го ни с се­го по­гас, буд­то бо­жень­ка ре­шил сэ­ко­но­мить сол­неч­ную энер­гию, и Адам пог­ру­зил­ся во мрак, за­быв в од­но мгно­ве­ние, кто он, где он и чем он толь­ко что за­ни­мал­ся. А толь­ко что он пи­сал оче­ред­ной ро­ман, ко­то­рый на­до бы­ло сдать в из­да­тельст­во к на­ча­лу сле­дую­щей не­де­ли. Ро­ман под­хо­дил к бла­го­по­луч­но­му за­вер­ше­нию, ге­рой, вскрыв со­циаль­ные яз­вы об­щест­ва, ухо­дил вдаль, ту­да, где встает солн­це. Ту­да, где оно са­дит­ся, ухо­дить те­перь бы­ло не ак­туаль­но - за пос­лед­ние го­ды ка­кие толь­ко не­го­дяи ту­да не ухо­ди­ли, по­се­му Адам на­шел для свое­го по­ло­жи­тель­но­го ге­роя про­ти­во­по­лож­ный марш­рут, в сто­ро­ну гре­мя­щих буб­на­ми восточ­ных ша­ма­нов и муд­ро­го Буд­ды, ко­то­рый, выста­вив на­по­каз ко­лы­шу­ший­ся жи­вот, су­лил из­гоям по­кой и уми­рот­во­ре­ние. Адам чувст­во­вал ве­ле­ние вре­ме­ни,наст­рое­ние масс и стро­гую рег­ла­мен­ти­ро­ван­ность из­да­тельс­ких проек­тов. Собст­вен­но го­во­ря, он сам был из­да­тельс­ким проек­том, доста­точ­но из­вест­ным и пло­до­но­ся­щим де­сять лет на­зад, но с не­ко­то­рых пор по­те­ряв­шим ку­раж и по­пу­ляр­ность, о чем по­ка не ве­да­ли ши­ро­кие чи­та­тельс­кие мас­сы, но уже по­го­ва­ри­ва­ли в кру­гах ли­те­ра­тур­ных. Во-пер­вых, он сам чувст­во­вал, что ис­ся­кает; во-вто­рых, тес­ни­ли но­вые име­на, сре­ди ко­то­рых осо­бен­но вы­де­лял­ся ве­се­лый толстяк, ко­то­рый так­же вскры­вал яз­вы об­щест­ва, од­на­ко де­лал это с не­ви­дан­ным до­се­ле юмо­ром и сок­ру­ши­тель­ным ци­низ­мом. Его ге­рои не ста­но­ви­лись из­гоя­ми, они в из­вест­ной сте­пе­ни соот­ветст­во­ва­ли об­щест­ву и в то же вре­мя лу­пи­ли его в хвост и в гри­ву, не ис­пы­ты­вая ни ма­лей­ше­го ува­же­ния ни к вер­хам, ни к ни­зам - ни к ко­му. Та­кой под­ход был не нов в прин­ци­пе, и Адам - из лег­кой за­висти ко­неч­но - не раз на­ме­кал кол­ле­гам, что иду­щий в го­ру ве­сель­чак просто-нап­росто об­ра­тил­ся к тра­ди­циям плу­товс­ко­го ро­ма­на. Но чи­та­те­лю все рав­но, от­ку­да тра­ди­ции, ему на тра­ди­ции нап­ле­вать, ему по­да­вай иден­ти­фи­ка­цию с пер­со­на­жем, а ее, эту са­мую иден­ти­фи­ка­цию, ли­те­ра­тур­ный ба­ла­гур пре­под­но­сил пок­лон­ни­кам на зо­ло­том под­но­се да с соч­ны­ми прип­ра­ва­ми. Адам прек­рас­но по­ни­мал, что нуж­дает­ся в пе­ре­дыш­ке. В пос­лед­нее вре­мя он каж­дые пол­ча­са пре­ры­вал ра­бо­ту, вста­вал, под­хо­дил к ок­ну, отод­ви­гал што­ру и смот­рел на ули­цу, на­пе­вая под нос: «В тра­ве си­дел куз­неч­ик...» Пес­ня возв­ра­ща­ла его в бес­печ­ную детс­кую по­ру. Та­кие де­ла - в тра­ве си­дел куз­не­чик, зе­ле­нень­кий он был... Вон ма­ши­ны мчат­ся, вон мо­ло­дая да­ма в шля­пе гу­ляет с со­бач­кой по пар­ку (та­кие всег­да прив­ле­ка­ли вни­ма­ние муж­чин со вре­мен Че­хо­ва), ап­те­ка нап­ро­тив зак­ры­вает­ся, ста­ри­чок и мо­ло­дой че­ло­век стоят на оста­нов­ке ав­то­бу­са. Ста­ри­чок на да­му не смот­рит, пог­ру­жен в се­бя, оза­бо­чен, долж­но быть, вос­па­ле­нием свое­го мо­че­во­го пу­зы­ря - тут уж точ­но не до дам, - а мо­ло­дой че­ло­век ни­чем не оза­бо­чен, он пое­дает жен­щи­ну гла­за­ми, жаль, что подъе­хал ав­то­бус и при­дет­ся в не­го сесть. Постояв так не­дол­го у ок­на, Адам сно­ва возв­ра­щал­ся к компью­те­ру. Вот та­кой у не­го от­дых. А кто ему даст дол­гую пе­ре­дыш­ку: стоит сос­ко­чить с ка­ру­се­ли, об­рат­но на нее не ся­дешь. Ка­ру­сель вра­щает­ся стре­ми­тель­но, как цент­ри­фу­га кос­мо­нав­та, дай сла­бин­ку - и бу­дешь вы­ки­нут на сколь угод­но дли­тель­ную пе­ре­дыш­ку. В шесть­де­сят тя­гать­ся с мо­ло­ды­ми так же бесс­мыс­лен­но, как с цент­ро­беж­ной си­лой, ес­ли не при­вя­зан к месту на­деж­ны­ми рем­ня­ми. А что в на­ше вре­мя на­деж­но? Да ни­че­го. Сло­во «та­лант», встре­чав­шее­ся рань­ше там и сям, те­перь все ре­же произ­но­сит­ся: кто знает, что это та­кое! Хлы­нул во­до­пад та­лан­тов, так что те­перь все ли­бо оди­на­ко­во та­лант­ли­вы, ли­бо оди­на­ко­во без­дар­ны. Не в та­лан­те де­ло, не в жиз­нен­ном опы­те и да­же не в про­фес­сио­на­лиз­ме. А в уме­нии бе­зоста­но­воч­но ле­пить бью­щие наот­машь, доступ­ные мас­сам тексты. Хо­тя уметь это - то­же свое­го ро­да про­фес­сио­на­лизм. Оно ко­неч­но, есть у Ада­ма по­рох в по­ро­хов­ни­цах, но за компью­те­ром, как преж­де, но­чи нап­ро­лет не про­си­дишь: бо­ляч­ки одо­ле­вают, го­ло­ва кру­жит­ся, бук­вы пе­ред гла­за­ми че­хар­ду за­те­вают, мыс­ли, как за­сох­шее в бан­ке ва­ренье, не же­лают вы­ле­зать на­ру­жу, и тя­нешь-вы­ко­вы­ри­ваешь их до тех пор, по­ка од­наж­ды пол с по­тол­ком в тай­ном сго­во­ре не ме­няют­ся места­ми - и по­жа­луйста, по­лу­чи­те об­мо­рок или черт его знает, что это бы­ло, ког­да по­гас днев­ной свет и Адам не по своей во­ле зак­рыл гла­за, при­няв стро­го го­ри­зон­таль­ное по­ло­же­ние то ли на по­лу, то ли на по­тол­ке.

Оч­нул­ся в гро­бу и не сра­зу это сооб­ра­зил. Вна­ча­ле дол­го смот­рел в по­то­лок, ко­то­рый по­ка­зал­ся ему вы­ше, чем в его квар­ти­ре, да и люст­ра бы­ла дру­гая - боль­шая, тя­же­лая, тор­жест­вен­ная, с сер­деч­ка­ми и пи­ра­мид­ка­ми, - а ког­да при­под­нял­ся и ос­мот­рел­ся, по­нял, что он по­ме­щен в ши­кар­ный рез­ной ящик с рю­шеч­ка­ми, стоя­щий на поста­мен­те, об­тя­ну­том чер­ным бар­хатом. По­вер­нул го­ло­ву и уви­дел на сте­не собст­вен­ный порт­рет в траур­ной рам­ке. На порт­ре­те он улы­бал­ся. Адам не пом­нил, что­бы ког­да-ни­будь он так глу­по, по-идиотс­ки улы­бал­ся. По­со­бие по кре­ти­низ­му. Черт знает что, по­ду­мал Адам и, взяв­шись ру­ка­ми за бор­та гро­ба, под­тя­нул­ся, что­бы сос­ко­чить вниз и пер­вым де­лом ски­нуть порт­рет, но сил не хва­ти­ло: ру­ки вмиг ста­ли ват­ны­ми, паль­цы оне­ме­ли, серд­це за­ко­ло­ти­лось, Адам пок­рыл­ся ис­па­ри­ной и вновь от­ки­нул­ся на по­душ­ку, ко­то­рую до­то­ле лю­без­но под­ло­жи­ли ему под го­ло­ву ра­бот­ни­ки ри­туаль­ной служ­бы. На нем был его лю­би­мый вы­ход­ной костюм, ко­то­рый он на­де­вал все­го три или че­ты­ре ра­за, а на но­гах - со­вер­шен­но но­вые туф­ли, те бы­ли ему на два раз­ме­ра ма­лы и силь­но жа­ли. На­до ус­по­коить­ся, ре­шил Адам, и все хо­ро­шень­ко об­ду­мать. Зна­чит, так: его ге­рой нап­ра­вил­ся на Восток, к Буд­де, а сам он по­те­рял соз­на­ние, по­том, на­до по­ла­гать, прие­ха­ла «ско­рая» и конста­ти­ро­ва­ла смерть. Как это ни обид­но, но пи­са­те­ли уми­рают так же не­ле­по, как простые смерт­ные: оста­нав­ли­вает­ся серд­це, кровь пе­рестает посту­пать в мозг, прек­ра­щает­ся ра­бо­та лег­ких, гла­за стек­ле­неют и... был че­ло­век - нет че­ло­ве­ка. За­тем - морг, где то не­под­виж­ное, что остает­ся от не­го, за­со­вы­вают в мо­ро­зиль­ник. Неу­же­ли да­же там он не оч­нул­ся? Как же это на­зы­вает­ся: ле­тар­ги­чес­кий сон? Или ко­ма? Или это од­но и то же? Не­ко­то­рые пре­бы­вают в та­ком состоя­нии ме­ся­ца­ми, и в этом смыс­ле Ада­му по­вез­ло: оч­нул­ся че­рез день-два. Ина­че страш­но се­бе предста­вить, что бы­ло бы. Го­голь Ни­ко­лай Ва­силье­вич всю жизнь боял­ся быть по­хо­ро­нен­ным за­жи­во. Бо­лез­нен­ный был че­ло­век. Тог­да лю­дей ле­чи­ли пияв­ка­ми и настой­ка­ми, а по­ди ж ты, Лев Толстой про­тя­нул до де­вя­носта. И Бер­нард Шоу. И Ге­нри Мил­лер. Креп­кие бы­ли ре­бя­та. Се­год­ня нап­ри­ду­мы­ва­ли ку­чу ми­гаю­щих ап­па­ра­тов, а мерт­во­го от жи­во­го от­ли­чить не мо­гут. Ме­ди­ка­мен­тов мо­ре, од­на­ко силь­но по­ве­зет, ес­ли до вось­ми­де­ся­ти до­тя­нешь. Че­ло­век бе­жит от смер­ти, а это как бе­жать от собст­вен­ной те­ни. Ждешь ее с па­рад­но­го подъез­да, а она подк­ра­ды­вает­ся с чер­но­го хо­да. К то­му же чем боль­ше ду­мает тех­ни­ка, тем мень­ше нап­ря­гают моз­ги ле­ка­ри. Вра­чи ста­ли тол­ко­ва­те­ля­ми ми­гаю­щих ап­па­ра­тов-ло­ка­то­ров, за­пас­ной и лег­ко за­ме­ни­мой де­талью к ним. Вот о чем празд­но ду­мал Адам, ле­жа в до­ро­гом гро­бу. И по­ка ду­мал, пос­лы­ша­лись ша­ги и го­ло­са. Адам приотк­рыл пра­вый глаз и уви­дел же­ну Офе­лию в чер­ном платье, скло­нив­шую­ся над гро­бом. Ли­цо у нее бы­ло влаж­ным,то ли от слез, то ли от смо­чен­но­го во­дой плат­ка, ко­то­рый она прик­ла­ды­ва­ла то ко лбу, то к гла­зам. Адам стал смот­реть сквозь рес­ни­цы - это как смот­реть под во­дой: расп­лыв­ча­то, но пред­ме­ты разг­ля­деть мож­но - и уви­дел, как к Офе­лии по­дош­ла ее стар­шая сест­ра, своя­че­ни­ца Ада­ма - то­же в чер­ном, то­же с влаж­ным пла­точ­ком в ру­ке, вдо­ва со ста­жем, - об­ня­ла но­воис­пе­чен­ную вдо­ву за пле­чи и сде­ла­ла смор­щен­ное ли­цо, буд­то ли­мон прог­ло­ти­ла. По­дош­ли дру­гие лю­ди. «Вы­нос в три», - сооб­щил Офе­лии один из них, и Адам уз­нал го­лос ди­рек­то­ра До­ма ис­кусств. Так вот, зна­чит, где он ле­жит, - в фо­йе До­ма ис­кусств. У Ада­ма здесь про­хо­ди­ли встре­чи с чи­та­те­ля­ми, пре­зен­та­ции книг, ему здесь же, в ак­то­вом за­ле, ме­даль вру­ча­ли за вер­ное слу­же­ние оте­чест­вен­ной куль­ту­ре. По­зо­ло­чен­ную, с пла­ноч­кой. Что ж, по­ду­мал он, по край­ней ме­ре хо­ро­нят ме­ня по пер­во­му раз­ря­ду.

 

ПРО­ЩА­НИЕ

 

На­ча­лась вкрад­чи­вая суе­та, обста­нов­ка вок­руг Ада­ма ожи­ва­ла, поя­ви­лись бу­ке­ты цве­тов, обер­ну­тые в шур­ша­щую бу­ма­гу, они па­ху­чим гру­зом ло­жи­лись ему на но­ги, на грудь; пе­ред гро­бом расста­ви­ли боль­шие вен­ки на ме­тал­ли­чес­ких нож­ках и пыш­ные кор­зи­ны с траур­ны­ми лен­та­ми. Адам не от­ка­зал­ся бы про­чи­­тать над­пи­си на этих лен­тах, но для это­го на­до бы­ло встать, и Адам жи­во предста­вил се­бе, ка­кой бы на­чал­ся пе­ре­по­лох в До­ме ис­кусств, ес­ли бы он при­сел в гро­бу да на­дел бы оч­ки, ко­то­рые, кста­ти, об­на­ру­жил в наг­руд­ном кар­ма­не пид­жа­ка. Не­серьез­но это, ре­шил Адам, на­до дож­дать­ся удоб­но­го мо­мен­та. Аро­мат цве­тов ще­ко­тал нос - не хва­та­ло чих­нуть в столь от­ветст­вен­ный мо­мент! Офе­лия, ко­неч­но, тут же сва­лит­ся в об­мо­рок, и хо­ро­шо, ес­ли толь­ко в об­мо­рок. Бед­ная, бе­зу­теш­ная Офе­лия, по­ду­мал Адам. А впро­чем, про­дол­жал он рас­суж­дать, это прой­дет: жен­щи­ны обыч­но стой­ко, с неп­риступ­ной гор­достью не­сут зва­ние достой­ной вдо­вы достой­но­го му­жа, буд­то за­дол­го к этой ро­ли го­то­ви­лись. Адам ви­дел не­ма­ло вдов из­вест­ных лю­дей, они по про­шест­вии не­боль­шо­го вре­ме­ни охот­но расс­ка­зы­ва­ли о ве­ли­ком суп­ру­ге - ка­кой он был тру­до­лю­би­вый, прин­ци­пиаль­ный, нес­ги­бае­мый и как лю­бил свою единст­вен­ную му­зу. Бы­ли ли они эти­ми му­за­ми - боль­шой воп­рос, но му­зеем, единст­вен­ным и не­пов­то­ри­мым, бу­ду­чи вдо­ва­ми, ста­но­ви­лись бе­зо­го­во­роч­но. Впро­чем, Офе­лия на две­над­цать лет мо­ло­же его, най­дет ко­го-ни­будь на ско­рую ру­ку. Не­хо­ро­шо так ду­мать, одер­нул се­бя Адам, тем бо­лее что я не умер. Но ведь она не ан­гел. В об­раз­цо­вой семье кто-то из двоих дол­жен быть ан­ге­лом. Од­на­ко и я не ан­гел, что прав­да, то прав­да. В подт­верж­де­ние хлы­ну­ли вос­по­ми­на­ния, на­ле­те­ли кар­тин­ки из прош­ло­го, ко­то­рые в обыч­ной си­туа­ции Адам с удо­вольст­вием прок­ру­тил бы в го­ло­ве, но те­перь отог­нал их, как на­зой­ли­вых мух. Тем бо­лее, что прост­ранст­во вок­руг на­пол­ни­лось поч­ти празд­нич­ной суе­той, поя­ви­лись те­ле­ка­ме­ры, вспых­ну­ли блицы фо­токамер, а к Офе­лии по­до­шел сам ми­нистр куль­ту­ры, об­нял ее за пле­чи и об­ро­нил: «Ни­че­го не по­де­лаешь, над смер­тью мы не власт­ны». Буд­то над всем осталь­ным он был властен. За­тем ми­нистр по­до­шел к мик­ро­фо­ну и ска­зал речь. «Да, - про­дол­жил он об­ро­нен­ную мысль, - над смертью мы не власт­ны, но бы­ли сре­ди нас лю­ди, ко­то­рые власт­во­ва­ли ума­ми...» Это про ме­ня, об­ра­до­вал­ся Адам и стал слу­шать. «Слав­ная плея­да уни­каль­ных лич­ностей, - про­дол­жал ми­нистр и стал пе­ре­чис­лять эту плея­ду, на­чав по­че­му-то с Го­ме­ра, вспом­нив по хо­ду братьев Гримм, Де­фо, Баль­за­ка, Достоевс­ко­го, Бул­га­ко­ва и еще два де­сят­ка звон­ких имен, счи­тан­ных - Адам не ви­дел из гро­ба, но не сом­не­вал­ся в том, - счи­тан­ных с бу­ма­ги, состав­лен­ной до­тош­ным по­мощ­ни­ком. - И эту плея­ду за­вер­шает наш друг, не по­боюсь это­го сло­ва, мой лич­ный друг... За­вер­шает, но не за­кан­чи­вает. Нет, гос­по­да, это не ко­нец, вслед за ним идут мо­ло­дые да­ро­ва­ния, вос­пи­тан­ные на его кни­гах, та­ких, как...» Даль­ше сле­до­ва­ли наз­ва­ния Ада­мо­вых книг - удач­ные впе­ре­меш­ку с неу­дач­ны­ми, - то­же зас­лу­га ис­пол­ни­тель­но­го по­мощ­ни­ка.

 

ПА­МЯТЬ

 

Да, вспо­ми­нал Адам, пер­вая кни­га выш­ла в скром­ном из­да­тельст­ве, неп­ло­хой был сбор­ник расс­ка­зов, и вто­рая бы­ла не­дур­на, третьей стал ро­ман, зна­ме­но­вав­ший поиск но­вых форм и имев­ший нео­жи­дан­ный ус­пех, - Ада­му бы­ло тог­да со­рок. Но все зак­ру­ти­лось с чет­вер­той. Ада­му поз­во­ни­ли из круп­но­го из­да­тельст­ва и приг­ла­си­ли на бе­се­ду с ге­не­раль­ным ди­рек­то­ром. «Хо­ро­шо пи­ше­те, - ска­зал ди­рек­тор, по­жи­мая ав­то­ру ру­ку в своем простор­ном ка­би­не­те. - Чи­тал, хо­тя на чте­ние, са­ми по­ни­мае­те, не остает­ся вре­ме­ни, по­ла­гаюсь на мне­ние сот­руд­ни­ков, но ва­шу чи­тал, и же­на моя чи­та­ла... Она-то и по­ре­ко­мен­до­ва­ла. При­са­жи­вай­тесь. Вре­ме­ни в об­рез, не бу­ду тя­нуть, сра­зу пред­ла­гаю: что, ес­ли взять ва­ших за­ме­ча­тель­ных ге­роев и вести их из ро­ма­на в ро­ман, из сю­же­та в сю­жет? За­ман­чи­во? Заин­те­ре­со­вал? Ви­жу по ли­цу, что заин­те­ре­со­вал. Вот так, в том же сти­ле, в том же ду­хе, но ди­на­мич­нее, ост­рее, жиз­нен­нее - чи­та­тель это лю­бит». Ада­му пред­ло­же­ние, и прав­да, пон­ра­ви­лось, он толь­ко поин­те­ре­со­вал­ся, что зна­чит «жиз­нен­нее». Книж­ный маг­нат объяс­нил: «жиз­нен­нее» - это ког­да лю­ди уз­нают се­бя, дру­зей, со­се­дей, же­ну, те­щу, лю­бов­ни­цу, ко­ро­че, ок­ру­жаю­щую сре­ду. «А ес­ли не уз­нают?» - спро­сил Адам. Ди­рек­тор нем­но­го по­ду­мал и от­ве­тил: «Луч­ше, ес­ли уз­нают. Им в ва­шем ми­ре долж­но быть уют­но. Ведь это не толь­ко ваш, но и их род­ной, еди­ноут­роб­ный мир. У них те же ощу­ще­ния, те же мыс­ли, но ска­зать не мо­гут, а вы ска­за­ли, по­то­му что вы - умее­те, по­то­му что вы - в фор­ма­те. В об­щем, не мне вам объяс­нять», - по­ды­то­жил ди­рек­тор, и Адам на вся­кий слу­чай кив­нул в знак сог­ла­сия - он по­нят­ли­вый. «Вот и слав­но. Три кни­ги в год оси­ли­те?» - спро­сил ге­не­раль­ный. Адам за­мял­ся: он не при­вык пи­сать столь щед­ро. В луч­шем слу­чае од­ну в год. Ведь как он ра­бо­тает: сна­ча­ла за­но­сит в за­пис­ную книж­ку наб­лю­де­ния, мыс­ли, сю­же­ты, по­том уже присту­пает к ра­бо­те, то и де­ло возв­ра­щаясь к на­ча­лу, пе­ре­чи­ты­вая и поп­рав­ляя. «Ну что вы, го­луб­чик, иные по пять в год пи­шут», - ус­мех­нул­ся ди­рек­тор. - «А как же, к при­ме­ру, Го­голь?» - осто­рож­но ос­ве­до­мил­ся Адам. - «Го­голь ког­да жил?.. - хит­ро при­щу­рил­ся власте­лин чти­ва. - То-то и оно. Ин­фор­ма­ции в те вре­ме­на кот нап­ла­кал. И раз вы вспом­ни­ли Го­го­ля, так я вам при­пом­ню дя­дюш­ку Дик­кен­са. Про­жил пять­де­сят во­семь лет, а сколь­ко на­пи­сал? Два де­сят­ка толстен­ных то­мов. Пе­ром и чер­ни­ла­ми - не на компью­те­ре. А на­ча­лось с че­го? С из­да­­тельс­ко­го за­ка­за - вы зна­ли об этом? - с ба­наль­но­го из­да­тельс­ко­го за­ка­за, го­луб­чик. На­до бы­ло пе­ре­де­лать се­рию очер­ков в ро­ман». Адам об этом не знал. «Вот ви­ди­те, - об­ра­до­вал­ся ди­рек­тор, по­ти­рая ру­ки ( у не­го то­же бы­ли хо­ро­шие по­мощ­ни­ки). - А сколь­ко в на­шем из­да­тельст­ве ав­то­ров пе­ча­тает­ся, знае­те? На­се­ле­ние не­боль­шо­го го­род­ка соста­вить мо­гут. И вот представь­те: жи­ве­те вы в та­ком го­ро­де, хо­ди­те по ули­цам - ко­го из го­ро­жан за­пом­ни­те? Тех, ко­го встре­чае­те каж­дый день, не так ли? А с ва­ши­ми тем­па­ми чи­та­тель скольз­нет взгля­дом по кни­ге, в му­ках рож­ден­ной, пож­мет пле­ча­ми - кто та­кой, от­ку­да? - и по­ми­най как зва­ли. Ну хо­ро­шо, - сжа­лил­ся ди­рек­тор, ви­дя просту­пив­шее на ли­це Ада­ма уны­ние. - На пер­вых по­рах пусть бу­дут две в год, по­том возь­ме­те раз­гон­чик». Сек­ре­тар­ша про­во­ди­ла Ада­ма в ад­ми­нист­ра­цию, где он под­пи­сал конт­ракт и с тех пор, сам от се­бя не ожи­дал, стал ус­пеш­ным из­да­тельс­ким проек­том, взял-та­ки раз­гон­чик. По­рой бы­вал со­бой до­во­лен, по­рой не очень, но пог­ру­жать­ся в са­моа­на­лиз не бы­ло вре­ме­ни: не ус­пе­вал Адам поста­вить фи­наль­ную точ­ку в оче­ред­ной ру­ко­пи­си, как кни­га появ­ля­лась в про­да­же, и на­до бы­ло са­дить­ся за сле­дую­щую.

Он во­шел во вкус. У не­го бра­ли интервью, его приг­ла­ша­ли на те­ле­пе­ре­да­чи, ему пред­ло­жи­ли вести собст­вен­ное те­ле­шоу ( до­воль­но уны­лое, ес­ли чест­но); он ез­дил по стра­не, встре­чал­ся с чи­та­те­ля­ми, бес­ко­неч­но под­пи­сы­вал и под­пи­сы­вал собст­вен­ные кни­ги. По хо­ду этих поез­док с удо­вольст­вием от­ме­чал, что в глу­бин­ке его чи­тают, знают и це­нят боль­ше, чем в сто­ли­це, что (опять же, ес­ли чест­но) бы­ло впол­не объяс­ни­мо: скуч­но лю­дям в про­вин­ции. Во вре­мя од­ной из та­ких поез­док в его гости­нич­ный но­мер посту­ча­лась мо­ло­дая жур­на­лист­ка из мест­ной га­зе­ты. Ма­ло то­го, что она бы­ла очень ми­ла в ко­ро­тень­кой юб­ке и с длин­ны­ми ба­лет­ны­ми нож­ка­ми, она еще и за­да­ва­ла очень нег­лу­пые воп­ро­сы, к то­му же чи­та­ла все его кни­ги, все до еди­ной. Как раз при­нес­ла с со­бой пос­лед­нюю, он сде­лал в ней дарст­вен­ную над­пись. Та­ко­го ро­да над­пи­си у не­го бы­ли от­ра­бо­та­ны, стан­дарт­ны, но для нее он поста­рал­ся, на­пи­сал неч­то ори­ги­наль­ное. А на сле­дую­щий день они гу­ля­ли по го­ро­ду, ос­мат­ри­вая мест­ные досто­при­ме­ча­тель­ности (ко­то­рые Ада­ма ин­те­ре­со­ва­ли зна­чи­тель­но мень­ше, чем его оча­ро­ва­тель­ная спут­ни­ца), за­тем поо­бе­да­ли в ресто­ра­не, вер­ну­лись в гости­ни­цу, и прои­зош­ло то, что муж­чи­на или жен­щи­на, или оба од­нов­ре­мен­но, пре­до­щу­щают с пер­вой ми­ну­ты зна­комст­ва, не от­да­вая се­бе в том от­че­та. Ада­му вез­ло на жен­щин, но­ся­щих ли­те­ра­тур­ные име­на: ее зва­ли Эс­ме­раль­да. Он от­ло­жил вы­лет на три дня. И ка­кие это бы­ли три дня!.. Ког­да он вер­нул­ся, род­ной го­род по­ка­зал­ся ему се­рым и бе­зот­рад­ным, а из­да­тельст­во, ку­да он за­шел на сле­дую­щий день, - не­ким дья­вольс­ким скла­дом, за­су­ши­ваю­щим ду­ши, по­доб­но гер­ба­рию, на­клеи­ваю­щим их на бу­ма­гу и за­пи­хи­ваю­щим в пест­рые об­лож­ки. Адам чувст­во­вал се­бя вто­ро­сорт­ным ак­те­ром, ко­то­ро­му да­ли иг­рать глав­ную роль, по­то­му что не важ­но, как иг­раешь, для ко­го иг­раешь и ве­ришь ли в сло­ва, произ­но­си­мые со сце­ны, - чем фаль­ши­вее иг­ра, тем неисто­вее ап­ло­ди­рует пуб­ли­ка. По­то­му что и са­ма пуб­ли­ка - фаль­ши­вое по­рож­де­ние то­го же дья­вольс­ко­го скла­да. Он пой­мал се­бя на же­ла­нии под­жечь это мрач­ное место и, отой­дя в сто­рон­ку, лю­бо­вать­ся адс­ким пла­ме­нем. Но бе­зум­ное же­ла­ние быст­ро прош­ло: на­чи­на­лась под­го­тов­ка к съем­кам филь­ма по од­но­му из его ро­ма­нов - он при­ни­мал участие в соз­да­нии сце­на­рия. За­тем эк­ра­ни­зи­ро­ва­ли сле­дую­щий его ро­ман, за­тем тре­тий... Эс­ме­раль­да тем вре­ме­нем сла­ла ему на элект­рон­ный ад­рес прост­ран­ные пос­ла­ния. На пер­вые пись­ма он от­ве­чал охот­но и теп­ло, за­тем пе­ре­пис­ка ста­ла фор­маль­ной, рас­сеян­ной, бес­цель­ной, не­весть ко­му ад­ре­со­ван­ной, как выст­ре­лы из ра­кет­ниц в ноч­ной мгле, и вско­ре прек­ра­ти­лась.

 

В УМЕ НЕ­ЧУТ­КОМ НЕ МЕСТО ШУТ­КАМ

 

...Те­перь высту­пал тот са­мый ли­те­ра­тур­ный ба­ла­гур, ба­ло­вень судь­бы, чей го­лос Адам рас­поз­нал мгно­вен­но. Да, ска­зал иду­щий в го­ру ве­сель­чак, ко­то­ро­му, на­до по­ла­гать, с тру­дом да­ва­лось соот­ветст­вую­щее обста­нов­ке скорб­ное вы­ра­же­ние ли­ца, да, не­ле­гок наш блуд, Си­зи­фов труд, от­то­че­но сло­во, а все же не но­во, взби­раешь­ся вы­ше, те­бя не ус­лы­шат, спус­каешь­ся ни­же клоу­ном ры­жим, за­бав­ный ду­рак - по­лу­чай шо­ко­лад, что же нам де­лать, и кто ви­но­ват, с че­го на­чал­ся об­ряд шу­товс­кой, вспо­ми­наешь с тос­кой три сло­ва под­ряд , ко­то­рые по­тея в тет­рад­ке пи­сал, что-то про ра­му и что-то про ма­му , вот и на­шел ты на­ча­ло на­чал: ма­ма мы­ла ра­му, ра­му мы­ла ма­ма...

Шут го­ро­хо­вый, по­ду­мал Адам, как есть клоун. А ведь на­чи­тан­ный, три язы­ка знает. Адам не раз убеж­дал­ся, что лю­ди ин­фор­ми­ро­ван­ные вов­се не обя­за­тель­но ум­ные. А в слу­чае с этим ба­ла­гу­ром стоп­ро­цент­ное по­па­да­ние - гра­мот­ный, на­чи­тан­ный и в ме­ру об­ра­зо­ван­ный ду­рак. И та­кое бы­вает. Хо­тя до­ля прав­ды в его не­ле­пых строч­ках есть, но уж ес­ли на то пош­ло, то на­ча­ло на­чал в дру­гом: ког­да пе­рестав­ляешь сло­ва из школь­ной тет­рад­ки и по­лу­чает­ся неч­то про­ти­во­по­лож­ное. По­лу­чает­ся «ра­ма мы­ла ма­му», а не «ма­ма ра­му», а те­бе го­во­рят, что так не бы­вает, что на ра­му-мой­щи­цу и на ма­му, ко­то­рой трет спи­ну ра­ма, ник­то не клю­нет - не жиз­нен­но это. И все же ра­ма мы­ла ма­му - ос­но­ва настоя­ще­го твор­чес­ко­го по­ме­ша­тельст­ва.

Ба­ло­вень судь­бы за­кон­чил речь, по­до­шел к гро­бу, по­ло­жил ру­ки на борт и ска­зал до­ве­ри­тель­но по­лу­ше­по­том: «Ты ме­ня не очень лю­бил, но сог­ла­сись, нас что-то сбли­жа­ло. У нас не бы­ло воз­мож­ности по­го­во­рить по ду­шам, мы сде­лаем это там, в раю, ведь это не фи­нал, впе­ре­ди веч­ность. Счаст­ли­во­го те­бе пос­лед­не­го пла­ва­ния, дру­жи­ще!» Буд­то Адам был ка­пи­та­ном воен­но­го суд­на, по­тер­пев­шего кру­ше­ние. И вооб­ще, по­че­му ба­ла­гур ре­шил, что неп­ре­мен­но по­па­дет в рай? На­вер­ное, уве­рен, что все пи­са­те­ли ту­да по­па­дают. Ду­мает, там есть неч­то вро­де зак­ры­то­го ли­те­ра­тур­но­го клу­ба с членс­ки­ми би­ле­та­ми, пред­се­да­те­лем, сек­ре­та­рем, кон­фе­ренц-за­лом, пла­ном ме­роп­рия­тий и бу­фе­том. Ка­ких же необъят­ных раз­ме­ров дол­жен быть этот по­тусто­рон­ний клуб, про­дол­жал празд­но раз­мыш­лять Адам. Впро­чем, раз­мер в том ми­ре не имеет зна­че­ния. Но та­кой клуб впол­не мо­жет функ­цио­ни­ро­вать и в аду. По­че­му нет? Адам жи­во предста­вил се­бе, как чер­ти подб­ра­сы­вают в топ­ку кни­ги, а пред­се­да­тель клу­ба - с рож­ка­ми, ра­зу­меет­ся, - заяв­ляет с три­бу­ны си­дя­щим в за­ле масте­рам пе­ра: «Мы с ва­ми, кол­ле­ги, долж­ны при­дер­жи­вать­ся фор­ма­та. А глав­ное - жиз­нен­нее, гос­по­да, жиз­нен­нее!» Глуп­цы всег­да пре­бы­вают на пе­ре­путье меж­ду раем и адом. Так что это воп­рос, ку­да мы по­па­дем с на­шей ко­сой ра­мой и не­мы­той ма­мой, до­ро­гой кол­ле­га. Адам чуть бы­ло не привстал, что­бы ска­зать об этом ве­сель­ча­ку пря­мо в ли­цо, но вов­ре­мя опом­нил­ся. Тот факт, что ве­сель­чак оне­меет от стра­ха на всю остав­шую­ся жизнь, его не огор­чал, а нао­бо­рот, ра­до­вал, но как на это пос­мот­рят осталь­ные? «Что за шут­ки?!» - воз­му­тит­ся ми­нистр. «Ка­кой пас­саж!» - всплес­нет ру­ка­ми ди­рек­тор До­ма ис­кусств. «Пра­виль­но я по­ни­зил ти­ра­жи это­му фиг­ля­ру», - ре­шит ге­не­раль­ный ди­рек­тор из­да­тельст­ва. Кста­ти, где он, по­че­му его не слыш­но?

...Туф­ли жмут, нет мо­чи. На­до бы их сдер­нуть. Нос­ком пра­вой но­ги Адам под­дел туф­лю на ле­вой. Цве­ты за­шур­ша­ли, но туф­ля под­да­лась, и Адам по­чувст­во­вал об­лег­че­ние. Те­перь на­до пе­ре­дох­нуть и взять­ся за дру­гую. К гро­бу по­до­шел его сын от пер­во­го бра­ка. Ря­дом с ним - его мо­ло­дая же­на. Жи­вут в Гер­ма­нии, прие­ха­ли по слу­чаю по­хо­рон. «Пос­мот­ри в пос­лед­ний раз на де­душ­ку», - ска­за­ла не­вест­ка Ада­ма и при­под­ня­ла маль­чи­ка, ко­то­рый дер­жал в ру­ке па­ке­тик с ара­хи­сом. «Не хо­чу», - стал вы­ры­вать­ся маль­чик, и часть ара­хи­са вы­сы­па­лась на грудь Ада­му. «Те­бе не стыд­но?! - воз­му­ти­лась не­вест­ка. - Что ска­жет де­душ­ка?» - «Де­душ­ка ни­че­го не ска­жет, де­душ­ке пле­вать, мо­жешь вы­сы­пать на не­го весь па­кет», - мрач­но по­шу­тил сын, ко­то­рый с детст­ва от­ли­чал­ся нас­меш­ли­вым от­но­ше­нием к ми­ру вооб­ще и к от­цу в част­ности. Маль­чиш­ка зап­ла­кал, и его от­да­ли ба­буш­ке Ме­дее. Ну ко­неч­но, она бы­ла здесь, его пер­вая же­на. Не мог­ла же она про­пустить та­кое со­бы­тие. Ме­дея в чер­ной ша­ли мел­ким крестом се­бя осе­ня­ла - с не­ко­то­рых пор, еще жи­вя с Ада­мом, она ста­ла не­вы­но­си­мо на­бож­ной, поч­ти кли­ку­шей. Па­да­ла на ко­ле­ни при ви­де свя­щен­ни­ков, це­ло­ва­ла их не­мы­тые ру­ки и го­ло­си­ла мо­лит­вы гром­че цер­ков­но­го хо­ра... А ведь по­гу­ли­ва­ла в мо­ло­дости, до Ада­ма и жи­вя с Ада­мом, по­гу­ли­ва­ла. Твор­чес­кие лю­ди, в осо­бен­ности пью­щие, гру­бые, вуль­гар­ные - по­че­му-то имен­но та­кие ее при­тя­ги­ва­ли. Адам тог­да не знал это­го на­вер­ня­ка, но чувст­во­вал, как чувст­вуешь бо­лезнь, ко­то­рая по­се­ли­лась в ор­га­низ­ме, но еще не офор­ми­лась в конк­ре­тную боль. По­ка од­наж­ды не застал ее в нед­вус­мыс­лен­ной си­туа­ции с од­ним на­чи­наю­щим пи­са­те­лем - ху­дю­щий, веч­но по­лупья­ный смор­чок не­приз­нан­ный, неб­ри­тый ге­ний, в тра­ве си­дел куз­не­чик... - и в тот же миг не­ле­пая конст­рук­ция под наз­ва­нием «брак», от ко­то­рой до­то­ле ти­хо и не­за­мет­но от­ва­ли­ва­лись шу­руп за шу­ру­пом, рас­сы­па­лась сра­зу, как кар­точ­ный до­мик.

Зна­чит, Ме­дея крестом се­бя осе­ня­ла, от­го­няя не­ви­ди­мых (пред­по­ло­жи­тель­но злых) ду­хов, а Офе­лия тем вре­ме­нем о чем-то пе­ре­шеп­ты­ва­лась с ве­се­лым толстя­ком, при­жав­шись к не­му грудью. Грудь у нее что на­до, за это Адам ру­чал­ся. Толстяк ска­зал (пред­по­ло­жи­тель­но): «С ут­ра не ели. Возь­ми­те это». И не­за­мет­но су­нул ей в ру­ку яб­ло­ко. А она, при­няв фрукт, от­ве­ти­ла (то­же пред­по­ло­жи­тель­но): «Не те­перь, по­том съем». В об­щем, стоя­ли две же­ны, не луч­ше и не ху­же од­на дру­гой. Ада­му за­хо­те­лось есть. Это же­ла­ние про­бу­ди­ли в нем яб­ло­ко, пред­ло­жен­ное толстя­ком Офе­лии, и ара­хис, рас­сы­пан­ный вну­ком у не­го пря­мо под но­сом. Он уже предв­ку­шал неж­ный вкус бе­лых ореш­ков во рту. Ки­нуть, что ли, па­ру штук на зуб и де­ло­ви­то по­вер­нуть­ся к при­сутст­вую­щим: не об­ра­щай­те, мол, вни­ма­ния, про­дол­жай­те це­ре­мо­нию, будь­те так лю­без­ны. Адам ус­мех­нул­ся. «Раз­ре­ши­те, - объя­вил ди­рек­тор До­ма ис­кусств, - за­чи­тать те­лег­рам­му ге­не­рель­но­го ди­рек­то­ра из­да­тельст­ва, ко­то­рый на­хо­дит­ся сей­час на меж­ду­на­род­ной книж­ной яр­мар­ке в Лон­до­не...» Ну ко­неч­но, вспом­нил Адам, книж­ная яр­мар­ка, лю­би­мое за­ня­тие ге­не­раль­но­го! Сей­час, на­вер­но, чи­тает там речь, состав­лен­ную по­мощ­ни­ком-всез­най­кой, о том, как Ин­тер­нет тес­нит книж­ный биз­нес и как луч­ше взаи­мо­вы­год­но сот­руд­ни­чать с Сетью. Же­на Офе­лия сно­ва скло­ни­лась над гро­бом. Ря­дом с ней сно­ва об­ра­зо­вал­ся ве­сель­чак. Он взял ее за ру­ку по­вы­ше лок­тя, и Ада­му сквозь по­лу­прик­ры­тые ве­ки по­ка­за­лось, что из­лиш­не неж­но взял. «Не стой здесь, при­сядь», - за­бот­ли­во пред­ло­жил ей ве­сель­чак. На­до же, они, ока­зы­вает­ся, на «ты», ког­да ус­пе­ли, уди­вил­ся Адам, ви­де­лись-то они все­го па­ру раз. А мо­жет, не па­ру, мо­жет, боль­ше?.. Все мо­жет быть, и нич­то не но­во... Луч­ше бы ей пой­ти в мо­настырь, чем свя­зы­вать­ся с этим ти­пом. Но раз­ве ны­неш­них вдов в мо­настырь за­го­нишь? Офе­лия гля­ну­ла по сто­ро­нам и не­за­мет­но по­ло­жи­ла яб­ло­ко, по­да­рен­ное толстя­ком, ему в гроб. Тем вре­ме­нем ди­рек­тор за­чи­ты­вал те­лег­рам­мы от иност­ран­ных пи­са­те­лей. Адам стал слу­шать. Скор­бим...боль­шой вклад... свое сло­во в куль­ту­ре и про­чее-про­чее. «Нет, я оп­ре­де­лен­но че­го-то стоил», - по­ду­мал он, рас­чувст­во­вав­шись. И тут же одер­нул се­бя: по­че­му стоил, по­че­му в про­шед­шем вре­ме­ни? Пыш­ные по­хо­ро­ны - это, ко­неч­но, хо­ро­шо, но ведь я жи­вой, и есть, есть еще, брат­цы, по­рох - на па­ру настоя­щих книг хва­тит. Толь­ко пи­сать их на­до не спе­ша, пи­сать так, как преж­де пи­сал, пусть за три го­да, пусть за пять лет. Сой­ти с ка­ру­се­ли и пи­сать, не для из­да­тельст­ва, не для книж­ных тор­гов­цев - для се­бя. И уж ес­ли чест­но, то луч­шей и са­мой иск­рен­ней его кни­гой бы­ла третья, ког­да он еще не взял раз­гон­чик, ког­да не был еще проек­том. А осталь­ное - так, бег с пре­пятст­вия­ми. На­лов­чил­ся, толь­ко и все­го. А с дру­гой сто­ро­ны, мож­но же быть счаст­ли­вым и без все­го это­го... Мож­но! Как толь­ко Адам приз­нал­ся се­бе в этом, ему ста­ло лег­ко. Окон­ча­тель­ное об­лег­че­ние насту­пи­ло, ког­да он ски­нул вто­рую туф­лю и по­ше­ве­лил паль­ца­ми ног.

Гроб рез­ко дер­нул­ся, как ва­гон тро­нув­ше­го­ся поез­да, под­нял­ся в воз­дух и за­ка­чал­ся, уже как па­ро­ход ( раз­ве что не за­гу­дел), за­ка­чал­ся и поп­лыл рыв­ка­ми. Ада­ма вы­но­си­ли. Уже?.. Как-то быст­ро все проис­хо­дит. До­сад­но ста­ло Ада­му. Сос­ко­чить, что ли, на хо­ду? А что, пе­ре­ки­нуть но­ги за борт и прыг­нуть. Опа! Вы­со­ко­ва­то, по­ду­мал Адам, а я не в том воз­расте. Или, мо­жет, крик­нуть свер­ху, как это де­лают ре­жис­се­ры во вре­мя съе­мок: «Стоп, сня­то, всем спа­си­бо»? Вы­ро­нят, раз­бе­гут­ся. Гроб ста­ли кру­тить пе­ред вхо­дом в Дом ис­кусств. Раз крут­ну­ли, вто­рой, тре­тий, и го­лов­ную часть по хо­ду при­под­ня­ли, что­бы, зна­чит, по­кой­ник раз и нав­сег­да поп­ро­щал­ся с До­мом ис­кусств. «В гро­бу я ваш Дом ви­дел», - вновь ус­мех­нул­ся про се­бя Адам. А вот порт­рет, ко­то­рый нес­ли пе­ред гро­бом, сно­ва огор­чил его. Прав­да, очень уж по-идиотс­ки он на этом порт­ре­те улы­бал­ся. Адам, на­ко­нец, вспом­нил: то бы­ла сва­деб­ная фо­тог­ра­фия. На свадь­бах же­ни­хи выг­ля­дят ко­ря­во, без­за­щит­но, не­ле­по, как в ба­не, хоть и оде­ты с иго­лоч­ки. Всем своим ви­дом заяв­ляют: не ви­но­ва­ты мы, нас вы­ну­ди­ли, при­ве­ли. Жен­щи­ны до­воль­ны до край­ности, у муж­чин же улыб­ки на­тя­ну­тые, поч­ти ви­но­ва­тые - ни­че­го не по­де­лаешь, обя­за­лов­ка, при­хо­дит­ся тер­петь и ра­до­вать­ся за под­ру­гу. Од­на на­деж­да - завт­ра все бу­дет по­за­ди. По­че­му Ме­дея ре­ши­ла выста­вить на­по­каз имен­но эту фо­тог­ра­фию? По­че­му луч­шие мгно­ве­ния своей жиз­ни жен­щи­ны неиз­мен­но на­вя­зы­вают муж­чи­нам?..

 

БЫТЬ ИЛИ НЕ БЫТЬ

 

Гроб по­ло­жи­ли в мик­роав­то­бус, зад­ви­ну­ли глу­бо­ко внутрь и прик­ры­ли крыш­кой. Пер­вым де­лом Адам поис­кал в тем­но­те ара­хи­со­вые ореш­ки, об­ро­нен­ные вну­ком, хо­тел ки­нуть их в рот, но не тут-то бы­ло. Рот ока­зал­ся за­шит. Адам да­же не ис­пу­гал­ся, его это все­го лишь огор­чи­ло. Он рез­ко дер­нул че­люстью, раз­ле­пил гу­бы, и швы ра­зош­лись. Адам не по­чувст­во­вал бо­ли, од­на­ко пош­ла кровь. Ореш­ки с кровью - не так уж пло­хо. По­ша­рил, на­шел еще два ореш­ка. Прият­но-со­ло­но­ва­тый вкус мгно­вен­но растек­ся во рту и буд­то опья­нил его. Наст­рое­ние улуч­ши­лось. «В тра­ве си­дел куз­не­чик...» - за­пел Адам. Ма­ши­на заур­ча­ла и мяг­ко тро­ну­лась с места; од­нов­ре­мен­но сна­ру­жи пос­лы­шал­ся рев мо­то­цик­лов. «Неу­же­ли эс­корт?- по­ду­мал Адам. - Див­ны де­ла твои, Гос­по­ди!» Си­туа­ция ка­за­лась все бо­лее и бо­лее за­бав­ной. Бу­дет еще за­бав­нее, ес­ли те­перь от­ки­нуть крыш­ку и восстать из мерт­вых, как это проис­хо­дит в филь­мах про вам­пи­ров. Мож­но при этом за­хо­хо­тать бе­зум­но и, скре­же­ща зу­ба­ми, ки­нуть­ся на од­но­го из си­дя­щих ря­дом, же­ла­тель­но на ве­се­ло­го толстя­ка, ес­ли, ко­неч­но, тот при­сутст­вует. Бу­дет очень кста­ти. Адам Нос­фе­ра­ту. А что, неп­ло­хой псев­до­ним. Прав­да, Нос­фе­ра­ту - приз­рак но­чи, а те­перь день. В ки­но вам­пи­ры сго­рают под солн­цем как сер­ные спич­ки, но это толь­ко в ки­но. Адам знал не­ма­ло вам­пи­ров, ко­то­рым солн­це ни­по­чем. Бо­лее то­го, они за­го­рают на луч­ших пля­жах ми­ра. Так что от­ки­нуть крыш­ку и выс­ко­чить мож­но в лю­бое вре­мя су­ток. Од­но оста­нав­ли­вает: шо­фер от стра­ха на­да­вит на тор­моз, по­вер­нет руль не в ту сто­ро­ну, ма­ши­на пе­ре­вер­нет­ся, и сле­дую­щие по­хо­ро­ны прой­дут ме­нее тор­жест­вен­но. Луч­ше по­дож­дать. Вот толь­ко ле­жать жест­ко. Адам с тру­дом по­вер­нул­ся на бок, при этом за­дел крыш­ку; цве­ты за­шур­ша­ли, а крыш­ка при­под­ня­лась и ти­хо хлоп­ну­ла. «На ка­кое клад­би­ще ме­ня ве­зут? - по­ду­мал Адам. - Ско­рее все­го, ту­да, где по­хо­ро­не­ны ро­ди­те­ли. Мать скон­ча­лась де­вять лет на­зад, до­жив до вось­ми­де­ся­ти шести. Он был позд­ний ре­бе­нок. Бы­ла еще сест­ра, стар­ше Ада­ма на семь лет. В пос­лед­ние го­ды она пе­рио­ди­чес­ки ло­жи­лась - точ­нее, ее ук­ла­ды­ва­ли - в кли­ни­ку для ду­шев­но­боль­ных. Бед­ная сест­рич­ка, два ра­за неу­дач­но вы­хо­ди­ла за­муж, но так и оста­лась без­дет­ной. В пос­лед­ний раз по­дожг­ла дом за го­ро­дом вместе с не­вер­ным му­жем и его лю­бов­ни­цей, пос­ле че­го по­пы­та­лась по­кон­чить с со­бой. Чу­да­ко­ва­тость прояв­ля­лась уже в детст­ве. Од­наж­ды, в вось­мом клас­се, в спорт­за­ле, раз­де­лась до­го­ла, пы­та­лась соб­лаз­нить учи­те­ля физ­куль­ту­ры. Был, ко­неч­но, скан­дал, но его быст­ро за­мя­ли. Ро­ди­те­ли свя­зы­ва­ли на­деж­ды с Ада­мом, появ­ле­ние ко­то­ро­го на свет бы­ло для них со­бы­тием все­ленс­ко­го масш­та­ба. По­то­му и на­рек­ли его биб­лейс­ким име­нем. Зна­ме­на­тель­ные име­на, зна­ме­на­тель­ные судь­бы, зна­ме­на­тель­ные со­бы­тия - и нет ни­че­го, что не проис­хо­ди­ло бы на бе­лом све­те точ­но так же, с те­ми же име­на­ми, где-ни­будь, ког­да-ни­будь с ты­ся­ча­ми дру­гих... В смерт­ной схват­ке с це­лым мо­рем бед по­кон­чить с ни­ми, уме­реть, за­быть­ся и знать, что этим об­ры­ваешь нить сер­деч­ных мук и ты­ся­чи ли­ше­ний, при­су­щих те­лу. Это ли не цель - скон­чать­ся, сном за­быть­ся?.. Страш­на не смерть, ду­мал Адам, страш­на ее вне­зап­ность. Смерть при­хо­дит без пре­ду­ве­дом­ле­ния, с чер­но­го хо­да. А ког­да знаешь, что умер, уже не страш­но. Убаю­кан­ный этой мыслью, он зад­ре­мал ле­жа на бо­ку. И сон уви­дел, буд­то отк­ры­лись во­ро­та и во­шел он в иной мир, а там сгорб­лен­ный, по­лус­ле­пой ста­рик в оч­ках го­во­рит: «Най­дешь свою кни­гу - об­ре­тешь по­кой, а нет - ви­тай веч­но». И по­ка­зал на книж­ные пол­ки в ты­ся­чи и ты­ся­чи ря­дов, те­ряв­шие­ся за го­ри­зон­том. Сам ста­рик ви­сел в воз­ду­хе, но­га­ми дры­гал. Уз­нал Адам ста­ри­ка. То был из­вест­ный ког­да-то пи­са­тель, дра­ма­тург, его ду­хов­ный учи­тель. «Пом­ни­те ме­ня? Это я, Адам!» - «Не упом­нишь всех, мно­го на­ро­ду ви­тает, - рав­но­душ­но от­ве­тил ста­рик. - Ты ищи, а я пой­ду, устал как со­ба­ка». Мах­нул ру­кой и по­ле­тел, по­каш­ли­вая и во­дя ру­ка­ми, буд­то кру­тил не­ви­ди­мый штур­вал. «Так это же я, Адам!» - крик­нул Адам ста­ри­ку вслед, но тот ис­чез, раст­во­рил­ся. Стоял Адам расте­рян­ный и на­пу­ган­ный пе­ред бес­ко­неч­ны­ми, от га­лак­ти­ки до га­лак­ти­ки, книж­ны­ми пол­ка­ми и не знал, с ка­кой на­чать.

Оч­нул­ся, ког­да по­чувст­во­вал при­кос­но­ве­ние за­бот­ли­вых рук, вновь пе­ре­вер­нув­ших его на спи­ну, поп­ра­вив­ших по­душ­ку под го­ло­вой и при­ло­жив­ших ко рту мок­рую губ­ку, что­бы уб­рать с губ за­сох­шую кровь. О ве­ли­ком все­ленс­ком рав­но­ду­шии сви­де­тельст­во­ва­ло без­дон­ное не­бо над го­ло­вой, чистое, без еди­но­го об­лач­ка, и толь­ко са­мо­лет заб­луд­ший ле­тел не­весть ку­да, не­весть за­чем, стре­ми­тель­но, уве­рен­но и гор­до, как на па­ра­де, буд­то от его по­ле­та за­ви­се­ла судь­ба ми­ра. И пас­са­жи­ры, предв­ку­шаю­щие при­зем­ле­ние не­весть где и не­весть для че­го, заг­ля­ды­ва­ли в окош­ко: вон го­род, по­хо­жий от­сю­да на детс­кую пло­щад­ку, а вон клад­би­ще, по­хо­жее на ков­рик в пе­ред­ней, - ка­жись, хо­ро­нят ко­го-то...

 ... И не просто клад­би­ще - Пан­теон ве­ли­ких. Адам по­нял это по бли­жай­шим па­мят­ни­кам, ко­то­рые разг­ля­дел из гро­ба, уста­нов­лен­но­го на ко­со­го­ре ря­дом со све­же­вы­ры­той мо­ги­лой. «На­до же! - по­ду­мал Адам. - Пан­теон, ска­жи­те по­жа­луйста!..» Он бы­вал тут не раз. Здесь по­кои­лись ху­дож­ни­ки, поэ­ты, ак­те­ры, му­зы­кан­ты; ма­ло кто из них при жиз­ни мог пред­по­ло­жить, что удостоит­ся по­доб­ной чести. Адам пом­нил, как сам лич­но при­ду­мал эпи­та­фию для свое­го ду­хов­но­го учи­те­ля, то­го са­мо­го, ко­то­ро­го уви­дел не­дав­но во сне. Тот ото­шел в мир иной ти­хо, бес­шум­но, то­же, кста­ти, во сне. Ушел в прек­лон­ном воз­расте, ког­да на зем­ле не оста­лось боль­ше дел, пи­сать ста­ло не о чем и не­за­чем, ког­да ста­рик с грустью осоз­нал, что все, аб­со­лют­но все бы­ло ска­за­но до не­го и при­ба­вить к то­му не­че­го. Эпи­та­фия представ­ля­ла со­бой стро­ки из клас­си­ки, ко­то­рые ста­рик в пос­лед­ние го­ды то и де­ло, ус­ме­хаясь, про­го­ва­ри­вал: « С тех пор как я с под­не­бес­ной вы­со­ты оки­нул взгля­дом зем­лю и уви­дел, ка­кая она ма­лень­кая, мое ог­ром­ное же­ла­ние стать гу­бер­на­то­ром ос­ла­бе­ло: в са­мом де­ле, что же тут ве­ли­чест­вен­но­го - вла­деть гор­чич­ным зер­ном».

 

САМ

 

«Едет, едет!..» - про­шел, про­бе­жал, про­нес­ся по клад­би­щу тре­вож­ный ше­пот. Ди­рек­тор До­ма ис­кусств, взяв­ший на се­бя обя­зан­ности це­ре­мо­ний­мейсте­ра, стал выст­раи­вать на­род по ран­жи­ру; Адам слы­шал, как он про­сил ко­го-то вый­ти впе­ред, ко­го -то отой­ти к зад­ним ря­дам пар­те­ра, а ко­го-то заг­нал в ам­фи­театр. К про­цес­сии при­сое­ди­ни­лись ока­зав­шие­ся тут по слу­чаю по­се­ти­те­ли дру­гих надг­ро­бий. Близ­ко к гро­бу, сог­лас­но про­то­ко­лу, по­дош­ли две вдо­вы, быв­шая и ны­неш­няя, и вста­ли ря­дыш­ком. Два ми­лых, в ме­ру греш­ных соз­да­ния. Кра­со­та од­ной дав­но увя­ла, усту­пив место хан­жес­кой на­бож­ности, кра­со­та дру­гой все еще дер­жа­лась на рин­ге дамс­ко­го со­пер­ни­чест­ва, расс­чи­ты­вая ес­ли не на блестя­щие по­бе­ды, то по край­ней ме­ре на ничью. Вол­не­ние на­раста­ло. Кто-то не­тер­пе­ли­во воск­лик­нул: «Ну, где же он?..» Ко­го они ждут, по­ду­мал Адам; от­вет нап­ра­ши­вал­ся сам со­бой, но ка­зал­ся не­ве­роят­ным. Меж­ду тем две вдо­вы, гля­дя ис­ко­са на Ада­ма, о чем-то шеп­та­лись. Ни­че­го стран­но­го: об­ла­да­тель­ни­цам од­но­го и то­го же по­кой­ни­ка есть что ска­зать друг дру­гу. Вот толь­ко Ада­му не­че­го бы­ло ска­зать им. Ме­дея, бы­ло вре­мя, изо всех сил про­бо­ва­ла се­бя в ка­чест­ве пи­са­тель­ни­цы - при­мер му­жа за­ра­зи­те­лен, - у нее ста­ло по­лу­чать­ся настоль­ко, нас­коль­ко это бы­ло воз­мож­но в ее слу­чае. О чем бы ни пи­са­ла жен­щи­на, как бы ни отст­ра­ня­лась от собст­вен­ных пер­со­на­жей - из-под пе­ра вый­дет ее лич­ная кар­диог­рам­ма. И хо­ро­шо бы кар­диог­рам­ма, а то ведь и неч­то дру­гое, иск­лю­чи­тель­но женс­кое... Что стес­нять­ся, уж в гро­бу-то мож­но наз­вать ве­щи свои­ми име­на­ми... Прав­да, бы­вают и удач­ные при­ме­ры. Бо­лез­нен­но удач­ные. Та­лант всег­да бо­лез­не­нен. И у Ме­деи вна­ча­ле что-то по­лу­ча­лось. Не­ко­то­рые из ее опу­сов ста­ли пе­ча­тать в пе­рио­ди­ке, по­том выш­ла книж­ка. Адам по­мо­гал же­не до тех пор, по­ка у нее не заш­ка­ли­ли ам­би­ции, по­ка не прос­нул­ся со­рев­но­ва­тель­ный дух, по­вы­шен­ная са­моо­цен­ка, жаж­да пер­венст­ва, и Ада­му это пе­реста­ло нра­вить­ся. Бо­лее то­го, его это ста­ло разд­ра­жать. Осо­бен­но ког­да она, изоб­ра­жая то ли Фран­суа­зу Са­ган, то ли Ай­рис Мер­док, то ли Ага­ту Кристи, то ли всех вместе взя­тых, разд­ра­жен­но заяв­ля­ла: «Не отв­ле­кай ме­ня, по­ти­ше, по­жа­луйста, ви­дишь - ра­бо­таю». Поэ­то­му ког­да у вто­рой же­ны, Офе­лии про­ре­за­лось, как зуб­ки у мла­ден­ца, та­кое же же­ла­ние - неп­ре­мен­но за­нять­ся пи­са­тельст­вом, - Адам, нис­коль­ко не уди­вив­шись это­му по­ры­ву, пре­сек его с са­мо­го на­ча­ла. «Зай­мись чем угод­но, - ска­зал он ей, ког­да она по­ка­за­ла ему свой в му­ках рож­ден­ный расс­каз. - Вы­ши­вай, хо­ди в спорт­зал, бе­ри уро­ки тан­цев, пры­гай с па­ра­шю­том, с тар­зан­ки, с шестом, в вы­со­ту, в дли­ну, в ши­ри­ну, пой, жонг­ли­руй, раз­во­ди кро­ли­ков, зай­мись бла­гот­во­ри­тель­ностью, за­ве­ди жи­ра­фа, уда­ва, лю­бов­ни­ка - ко­го угод­но, толь­ко ра­ди бо­га, не пи­ши». Она оби­де­лась, од­на­ко пи­сать пе­реста­ла, что и тре­бо­ва­лось. Прав­да, с пос­лед­ним пунк­том Адам пе­реста­рал­ся: про лю­бов­ни­ка ска­зал так, ра­ди крас­но­го слов­ца, но по­ка­за­лось ему, что этот пункт за­це­пил Офе­лию. Во вся­ком слу­чае, имен­но здесь глаз­ки ее за­мор­га­ли, но Адам не об­ра­тил на это осо­бо­го вни­ма­ния. В тра­ве си­дел куз­не­чик...

Не­ве­роят­но, но факт - Сам прие­хал. Хлоп­ну­ли од­на за дру­гой двер­цы подъе­хав­ших ма­шин; осо­бое ше­ве­ле­ние при­сутст­вую­щих и звон­кое нап­ря­же­ние в воз­ду­хе до­нес­ли до Ада­ма весть о сдер­жан­ной суе­те и скры­той ра­дости по слу­чаю осо­бо­го со­бы­тия - Сам собст­вен­ной пер­со­ной, нес­мот­ря на за­ня­тость, сра­зу пос­ле встре­чи с эфиопс­ким пос­лом явил­ся на по­хо­ро­ны. Вдо­вы нап­ряг­лись и расте­ря­лись; од­на осту­пи­лась, по­те­ря­ла рав­но­ве­сие и чуть не упа­ла в све­же­вы­ры­тую мо­ги­лу, дру­гая вов­ре­мя подх­ва­ти­ла ее за ру­ку, а в сле­дую­щее мгно­ве­ние им обеим од­нов­ре­мен­но приш­ла в го­ло­ву за­ме­ча­тель­ная мысль: они наг­ну­лись и при­люд­но вле­пи­ли Ада­му скорб­ный по­це­луй в лоб. Чуть са­ми не столк­ну­лись лба­ми, но про­ща­ние выг­ля­де­ло эф­фект­но. А что, мог­ли бы они вдвоем за­нять­ся с ним лю­бовью? - за­дал­ся оче­ред­ным празд­ным воп­ро­сом Адам. Празд­ным и нео­ри­ги­наль­ным, ибо то, о чем он по­ду­мал, - нео­су­щест­ви­мые гре­зы мно­гих и мно­гих муж­чин, ушед­ших с эти­ми осоз­нан­ны­ми или нео­соз­нан­ны­ми фан­та­зия­ми в мо­ги­лу. С не­за­па­мят­ных вре­мен хо­чет­ся муж­чи­нам сде­лать не­воз­мож­ное - сдру­жить своих жен­щин. Та­кое раз­ве что фа­рао­нам уда­ва­лось. Хо­тя уда­ва­лось ли?.. Не иск­лю­че­но, что и Сам о чем-то по­доб­ном меч­тал - не сей­час, дав­но, сей­час ему не до то­го, сей­час у не­го лю­бовь с на­ро­дом. Та еще груп­по­ву­ха, ра­зом отобьет охо­ту к сек­су. Од­на­ко его появ­ле­ние дейст­ви­тель­но ока­за­лось сен­са­цион­ным. И прав­да, кто бы мог по­ду­мать, что Сам явит­ся на клад­би­ще - в кон­це кон­цов, и у де­мок­ра­тии долж­ны быть пре­де­лы. На­вер­но, Сам ре­шил эти пре­де­лы разд­ви­нуть. По­до­шел к вдо­вам, по­жал им ру­ку, ска­зал: «со­жа­лею», ки­нул лю­бо­пыт­ный, чуть брезг­ли­вый взгляд на Ада­ма, поп­ра­вил лен­точ­ку на при­не­сен­ном по­мощ­ни­ка­ми брой­лер­ном вен­ке, ото­шел в сто­рон­ку, постоял с опу­щен­ной го­ло­вой, де­монст­ри­руя тем са­мым не толь­ко скорбь по ушед­ше­му, но и свой лич­ный ин­те­рес к куль­ту­ре и заин­те­ре­со­ван­ность в ее даль­ней­шем раз­ви­тии. Сие обстоя­тельст­во гром­ко, чуть надт­рес­ну­тым го­ло­сом разъяс­нил при­сутст­вую­щим ми­нистр куль­ту­ры, пос­ле че­го двер­цы не­ви­ди­мых Ада­му ма­шин сно­ва зах­ло­па­ли, дви­га­те­ли заур­ча­ли, вна­ча­ле ми­нор­но, за­тем в пол­ный го­лос, на­по­ми­ная при­сутст­вую­щим, что жизнь про­дол­жает­ся и на­до дви­гать­ся впе­ред ес­ли не к свет­ло­му, то хоть к ка­ко­му-ни­будь бу­ду­ще­му. А гроб, не дав по­кой­ни­ку опом­нить­ся, вновь нак­ры­ли крыш­кой.

 

...И ВИ­ДЕТЬ СНЫ

 

Адам зад­ре­мал. Не ко вре­ме­ни и неу­мест­но, но от пол­но­ты чувств по­тя­ну­ло его ко сну: слу­чил­ся удач­ный фи­нал удач­но про­жи­той жиз­ни - что еще на­до уста­ло­му че­ло­ве­ку! В кон­це кон­цов, ду­мал он за­сы­пая, это не страш­но, все че­рез это про­хо­дят, это естест­вен­но и необ­ра­ти­мо, как за­ход солн­ца пос­ле его вос­хо­да. И уви­дел сон, буд­то он еги­петс­кий фа­раон, по­рож­де­ние солн­ца, и ле­жит в зо­ло­том сар­ко­фа­ге в хо­лод­ном по­ме­ще­нии с ка­мен­ны­ми сте­на­ми. И буд­то со скри­пом отк­ры­вает­ся тя­же­лая дверь и впус­кает внутрь мно­жест­во лю­дей в мас­ках, ко­то­рые, раз­ма­хи­вая ру­ка­ми, в од­но мгно­венье за­пол­няют прост­ранст­во вок­руг. Адам ви­дит жен­щин с ме­тал­ли­чес­ки­ми под­вес­ка­ми на го­ло­ве, на жи­во­те, с го­лой грудью и го­лы­ми бед­ра­ми; ожив­лен­но спо­ря меж­ду со­бой, они наг­ру­жают сар­ко­фаг ка­ки­ми-то ве­ща­ми, при­не­сен­ны­ми с со­бой, и, по хо­ду от­ни­мая эти ве­щи друг у дру­га, пе­рестав­ляют их с места на место. Каж­дая уве­ре­на в преи­му­щест­ве свое­го про­щаль­но­го по­дар­ка, ко­то­рый дол­жен ле­жать бли­же к го­ло­ве по­кой­но­го. Все яс­но - фа­раон, зна­чит, умер. Про­вор­ные жен­ские ру­ки то и де­ло за­де­вают Ада­ма, ще­ко­ча его, ца­ра­пая и не да­вая по­ле­жать спо­кой­но. «Кыш от­сю­да!» - го­во­рит Адам, но не слы­шит свое­го го­ло­са. Сар­ко­фаг быст­ро на­пол­няет­ся зо­ло­той ут­варью - но­жа­ми, вил­ка­ми, подс­веч­ни­ка­ми, це­поч­ка­ми, брас­ле­та­ми, под­но­са­ми... Тя­жесть да­ров да­вит Ада­му на грудь, он с тру­дом вды­хает воз­дух, хо­чет крик­нуть - не мо­жет, хо­чет встать - не мо­жет. Мо­жет толь­ко с тру­дом го­ло­ву по­вер­нуть чуть впра­во или чуть вле­во - ме­шает зо­ло­той шлем. К сар­ко­фа­гу под­хо­дит нек­то боль­шой и све­тя­щий­ся, и жен­щи­ны, по­кор­но скло­нив пе­ред ним го­ло­ву, отсту­пают. Боль­шой и све­тя­щий­ся, глав­ный це­ре­мо­ний­мейстер, долж­но быть, кла­дет по­верх да­ров еще что-то. Что-то очень зна­ко­мое. Ада­му сни­зу пло­хо вид­но, но ка­жет­ся ему, что это компью­тер, точ­нее ноут­бук. «Не на­до мне», - го­во­рит Адам и сно­ва не слы­шит свое­го го­ло­са. Боль­шой и све­тя­щий­ся тем не ме­нее слы­шит Ада­ма. «От да­ров Оси­ри­са не от­ка­зы­вают­ся», - го­во­рит он стро­го. На са­мом де­ле он про­го­ва­ри­вает ка­кую-то аб­ра­ка­даб­ру, но Адам слы­шит имен­но эти сло­ва. «На кой мне?» - вы­дав­ли­вает Адам из се­бя. А боль­шой и све­тя­щий­ся, на­до по­ла­гать, Оси­рис собст­вен­ной пер­со­ной, то бишь бог по­тусто­рон­не­го ми­ра, неб­реж­но ма­шет ру­кой, и на­род на­чи­нает по-од­но­му вы­хо­дить из по­ме­ще­ния. Оси­рис под­но­сит компью­тер поб­ли­же к Ада­му - тот ус­пе­вает за­ме­тить изоб­ра­же­ние над­ку­шен­но­го яб­ло­ка на крыш­ке - и дает ему вгля­деть­ся в мо­ни­тор.

 

***

На мра­мор­ном сто­ле ле­жит Адам, яго­ди­цы мерз­нут. Вок­руг сту­ден­ты-ме­ди­ки в бе­лых ха­ла­тах, с лю­бо­пытст­вом смот­рят на го­ло­го че­ло­ве­ка; де­вуш­ки с тру­дом от­во­дят взгляд от его ге­ни­та­лий. «Итак, про­шу вни­ма­ния», - го­во­рит про­фес­сор, по­че­му-то силь­но сма­хи­ваю­щий на ге­не­раль­но­го ди­рек­то­ра из­да­тельст­ва. Он дер­жит в ру­ке блестя­щий скаль­пель. «Смот­ри­те, гос­по­да, вот как на­до вскры­вать труп... Раз­рез, еще раз­рез... От­хо­дят ко­жа, жи­ро­вой слой, а даль­ше... что мы имеем внут­ри?.. То же са­мое, что и у осталь­ных - у ме­ня, у вас, у сто­ро­жа мор­га, у во­ди­те­ля трам­вая. По­дой­ди­те поб­ли­же, пот­ро­гай­те и убе­ди­тесь: внут­ри у пи­са­те­лей то же са­мое, что у простых смерт­ных: же­лу­док, пе­чень, поч­ки, се­ле­зен­ка, ки­шеч­ник... Аб­со­лют­но те же про­цес­сы, те же функ­ции. В чем раз­ни­ца? Нет раз­ни­цы. А ду­ша? - неп­ре­мен­но спро­си­те вы. С этим не сю­да, с этим в цер­ковь. За­меть­те, од­на­ко, что и там своя ус­ред­нен­ная, адап­ти­ро­ван­ная систе­ма, те же функ­ции и те же про­цес­сы. Ес­ли угод­но, своя гло­ба­ли­за­ция, и ни­ка­ких иск­лю­че­ний. Гло­ба­ли­за­ция церк­ви и гло­ба­ли­за­ция ме­ди­ци­ны аб­со­лют­но оди­на­ко­вы. Ска­жу боль­ше, друзья мои: труп - это па­ро­дия на жи­во­го че­ло­ве­ка, отк­ро­вен­ная де­монст­ра­ция его бес­по­мощ­ности и не­дол­го­веч­ности. Цер­ковь - то­же. Но (тут про­фес­сор под­ни­мает па­лец)... Цер­ковь, на­до приз­нать, бо­лее ге­ниаль­ное и за­кон­чен­ное изоб­ре­те­ние, не­же­ли ме­ди­ци­на: бу­ду­чи та­кой же де­монст­ра­цией че­ло­ве­чес­кой бес­по­мощ­ности, она ут­верж­дает, что кро­ме тру­па есть еще что-то. Что-то важ­ное, неу­ло­ви­мое и веч­ное. Та са­мая ду­ша. И это ут­верж­де­ние, не имею­щее под со­бой ос­но­ва­ний, нель­зя ни от­ри­цать, ни до­ка­зать ни се­год­ня, ни завт­ра, ни ког­да-ли­бо в бу­ду­щем. В том и состоит ге­ниаль­ность церк­ви».

 

***

...Участ­ни­ки це­ре­мо­нии по-двое, по-трое по­ки­дают Пан­теон, нап­рав­ляясь к ма­ши­нам. «Не грусти­те, ми­лоч­ка, жизнь про­дол­жает­ся. Уж это я знаю», - так го­во­рит Ме­дея Офе­лии. - «И я знаю, что про­дол­жает­ся, но как-то не по се­бе. Мне по­ка­за­лось, рес­ни­цы у не­го под­ра­ги­ва­ли», - Офе­лия ей так от­ве­чает. - «Мо­жет, и под­ра­ги­ва­ли, но ведь ник­то не за­ме­тил», - ус­по­каи­вает ее Ме­дея. «Где под­ра­ги­ва­ло, что под­ра­ги­ва­ло, у ко­го под­ра­ги­ва­ло?» - бод­ро вклю­чает­ся в раз­го­вор ве­сель­чак, бе­ря Офе­лию под ру­ку. - «Рес­ни­цы у по­кой­но­го», - от­ве­чает Офе­лия. - «Нор­маль­ное де­ло. На то и по­кой­ный, что­бы под­ра­ги­ва­ли. И хо­ро­шо, что толь­ко рес­ни­цы». Ба­ла­гур шу­тит. «Про­тив­ный». Так го­во­рит, не сдер­жав улыб­ки, Ме­дея, за­тем крестит­ся на вся­кий слу­чай, пос­ле че­го смот­рит со скры­той за­вистью на па­роч­ку - но­вояв­лен­ная вдо­ва и ба­ла­гур яв­но наш­ли друг дру­га. «Нес­по­кой­но се­бя вел, ах как нес­по­кой­но!» - оза­бо­чен­но ка­чает го­ло­вой ди­рек­тор До­ма ис­кусств. «Я ду­мал, бу­дет ху­же. Мне все вре­мя ка­за­лось, вот-вот зас­меет­ся, что-ни­будь вы­ки­нет. Сла­ва бо­гу, обош­лось», - за­ме­чает ми­нистр куль­ту­ры.

 

 

***

Сам едет в ма­ши­не на зад­нем си­денье и ду­мает о своем. Те­лох­ра­ни­те­ли сле­дуют за ним в дру­гой ма­ши­не. «А что, хо­ро­ший был ху­дож­ник?» - спра­ши­вает во­ди­тель, не по­во­ра­чи­вая го­ло­вы. Он лю­бит вот так зап­росто бол­тать с выс­шим на­чальст­вом, чувст­вуя се­бя не толь­ко во­ди­те­лем ко­ро­ля, но и ко­ро­лем во­ди­те­лей. «Не ху­дож­ник, а пи­са­тель, - от­ве­чает Сам. - «Ка­кая раз­ни­ца, пи­са­тель, ху­дож­ник? Ко­нец-то один», - фи­ло­софс­ки из­ре­кает во­ди­тель. «Это вер­но. Же­на го­во­рит, чи­тать мож­но, - бор­мо­чет Сам, пог­ру­жен­ный в свои мыс­ли. - А ведь чер­товс­ки просто, ко­нец и прав­да один - что для во­ди­те­ля, что для пи­са­те­ля, что для ко­ро­ля. Бу­терб­род из че­ло­ве­ка с сос­но­вы­ми дос­ка­ми. Неуют­но, ах как неуют­но! И пла­кать не ста­нут, по хо­ро­шим не пла­чут, пла­чут по ти­ра­нам. Да хоть бы и пла­ка­ли, ка­кая раз­ни­ца? Удел власти - оди­но­чест­во. Луч­ше не ду­мать об этом. Луч­ше смот­реть впе­ред. Не заг­ля­ды­вая слиш­ком да­ле­ко...»

 

***

- Вы ведь его сын? При­ми­те мои со­бо­лез­но­ва­ния.

- Спа­си­бо, при­нял.

- За­ме­ти­ли, у не­го на гу­бе кровь поя­ви­лась? От­че­го, не знае­те?

- На­вер­ное, в мор­ге пло­хо об­ра­бо­та­ли. У от­ца хва­та­ло не­достат­ков, но кровью он не пи­тал­ся. Раз­ве что своей иног­да. Жил для се­бя, внут­ри се­бя, вок­руг се­бя, во имя се­бя...

- А вы?

- Что я?

- Жи­ве­те ина­че?

- Не знаю, не ду­мал об этом... Вы, прости­те, кто?

- Его ста­рая зна­ко­мая. Как и вы, прие­ха­ла из­да­ле­ка. Ме­ня зо­вут Эс­ме­раль­да. Еще раз из­ви­ни­те, я пой­ду...

- Эс­ме­раль­да...

- Да?

- Это ва­ша ко­зоч­ка?

- Моя.

- Ее не Джа­ли зо­вут слу­чай­но? Ми­лое соз­да­ние.

- Спа­си­бо.

- Отец лю­бил нео­быч­ные женс­кие име­на. Осо­бен­но ли­те­ра­тур­ные. Встре­чу с об­ла­да­тель­ни­ца­ми та­ких имен счи­тал предз­на­ме­но­ва­нием. Я на­шел на его сто­ле две ру­ко­пи­си. Од­на на­зы­вает­ся «Днев­ник пло­хо­го от­ца». По­ла­гаю, пред­наз­на­че­на мне. Дру­гая - «Жен­щи­на-ил­лю­зия». Долж­но быть, вам.

- Ду­мае­те? Во мне нет ни­че­го нео­быч­но­го.

- Ни в ком его нет. Все де­ло в вооб­ра­же­нии. У от­ца мно­гое от­сутст­во­ва­ло, но вооб­ра­же­ние заш­ка­ли­ва­ло. Я уве­рен, ру­ко­пись пред­наз­на­че­на вам. Мо­гу по­да­рить. Вы где со своей ко­зоч­кой оста­но­ви­лись?

- В гости­ни­це «Ков­чег». В та­ком слу­чае и я отк­рою вам тай­ну.

- Вряд ли она ме­ня уди­вит, но поп­ро­буй­те.

- Эта ко­зоч­ка - ва­ша сест­ра.

 

МО­ГИЛЬ­ЩИК

 

Адам отк­ры­вает гла­за и буд­то не отк­ры­вал их - та же мгла, ни ма­лей­ше­го проб­лес­ка. Про­бует при­под­нять ру­кой крыш­ку гро­ба - не под­дает­ся. Дву­мя ру­ка­ми про­бует, упи­рает­ся в крыш­ку лбом, всем те­лом тол­кает ее, но прок­ля­тая крыш­ка си­дит на­мерт­во. Сы­ро, хо­лод­но. Мо­ги­ла есть мо­ги­ла. В Пан­тео­не она так же неуют­на, так же пах­нет под­валь­ным пе­рег­ноем, как и на лю­бом дру­гом клад­би­ще. В од­ном филь­ме, вспо­ми­нает Адам, ге­рои­ня выб­ра­лась из мо­ги­лы, по­то­му что уме­ла ру­кой про­бить дос­ку. Это­му ее нау­чил се­до­бо­ро­дый ста­рик в Ки­тае. Она би­ла мно­го раз в од­ну и ту же точ­ку, раз­бив в кровь костяш­ки паль­цев, и в кон­це кон­цов про­би­ла ды­ру в гро­бу. Разг­реб­ла ру­ка­ми толстый слой зем­ли, ки­лог­рам­мов на сто пять­де­сят, и вы­лез­ла на­ру­жу. В ки­но все воз­мож­но. Ада­ма та­ким муд­ре­ным уда­рам не учи­ли. Да­же ес­ли бы учи­ли, у не­го ни­че­го бы не по­лу­чи­лось. В его по­ло­же­нии мож­но толь­ко кри­чать, звать на по­мощь. Оно, ко­неч­но, смерть в по­ряд­ке ве­щей, но ведь и жизнь в по­ряд­ке ве­щей, и по­ка ты в состоя­нии ды­шать, пусть и с одыш­кой, по­ка ты мо­жешь ше­ве­лить пусть да­же паль­цем, ты жив, и для нее, для жиз­ни, со­вер­шен­но не важ­но, чем за­ни­маешь­ся и нас­коль­ко ус­пе­шен. Жив - и лад­но. Не важ­но да­же, ок­ру­жают ли те­бя дру­гие лю­ди. И уж тем бо­лее не важ­но, как те­бя оце­ни­вают, или как ты сам се­бя оце­ни­ваешь. Це­нить нуж­но не се­бя, а от­пу­щен­ную жизнь. Вот о чем ду­мал Адам, кри­ча из гро­ба во весь го­лос: «Эй, кто-ни­будь!» Го­мер был слеп, во вся­ком слу­чае так при­ня­то счи­тать; он ни­че­го не пи­сал, а при­ду­мал свой мир и расс­ка­зы­вал о нем. Просто расс­ка­зы­вал. Хо­ти­те - слу­шай­те, не хо­ти­те - оста­вай­тесь идио­та­ми. Ав­тор «Ты­ся­чи и од­ной но­чи» неиз­вестен, ав­то­ров бы­ло не­сколь­ко, и со­чи­ня­лись эти исто­рии ку­да доль­ше, чем ты­ся­ча но­чей плюс од­на. Ав­тор - имя произ­воль­ное, на­бор букв, ус­лов­но прик­реп­лен­ный к че­ло­ве­ку из пло­ти и кро­ви. Де­ло не в этом на­бо­ре букв, а в кос­ми­чес­ком прием­ни­ке, наст­роен­ном на нуж­ные часто­ты. Дру­гие не ло­вят тех волн, ко­то­рые, сам то­го не ве­дая, ло­вит конк­рет­ный че­ло­век, ан­тен­на у дру­гих ина­че наст­рое­на. То есть у боль­шинст­ва она как раз нор­маль­но наст­рое­на, им своих волн хва­тает. У ав­то­ра наст­рое­на ина­че. Ра­ма мы­ла ма­му... У Ада­ма бы­ла ан­тен­на, настоя­щая. Бы­ла, это он точ­но пом­нит. Сло­мал Адам ее? Сме­шал часто­ты? Ес­ли так, ес­ли сло­мал и сме­шал, ви­но­ват он сам, и тем ху­же для не­го. От од­ной толь­ко мыс­ли, что раз сло­мав, ни­ког­да уже не по­чи­нишь и нав­сег­да ли­шишь­ся ве­ли­ко­го все­ленс­ко­го эфи­ра, все­ленс­кой при­ви­ле­гии, мож­но три ра­за пе­ре­вер­нуть­ся в гро­бу. Адам ус­пел пе­ре­вер­нуть­ся толь­ко два ра­за. На третьем ус­лы­шал стук. Вхо­ди­те, ска­зал Адам. В от­вет пос­лы­ша­лась пес­ня: «У по­па бы­ла со­ба­ка, он ее лю­бил...» Что-то силь­но уда­ри­ло по крыш­ке гро­ба, за­тем Адам по­чувст­во­вал, как гроб пы­тают­ся сдви­нуть с места. «У по­па бы­ла со­ба­ка...» - пел кто-то хрип­лым го­ло­сом. Вне­зап­но в гла­за уда­рил яр­кий свет. Адам заж­му­рил­ся, по­тер гла­за ла­до­ня­ми, при­под­нял­ся. В кон­це ящи­ка, у из­ножья, стоял неб­ри­тый че­ло­век с ло­па­той в мя­том, ис­пач­кан­ном зем­лей ком­би­не­зо­не.

 - И в зем­лю за­ко­пал, и над­пись на­пи­сал... Ну, что си­дишь? - ска­зал че­ло­век, прер­вав свою пес­ню. - Вы­ле­зай что ли.

 - Вы кто? - спро­сил Адам.

 - А ты как ду­маешь? Ан­гел. Крылья с ут­ра в чист­ку от­дал.

 - Нет, прав­да, кто вы?

 - Не ве­ришь, зна­чит, в ан­ге­лов? Пра­виль­но де­лаешь, и я не ве­рю. И вооб­ще, ска­жу те­бе, мил че­ло­век... Тут лю­ди го­во­ри­ли, что ты пи­са­тель. А Сам, ну тот, ко­то­рый, Сам... по­ни­маешь, о ком я?.. он да­же крестил­ся стоя тут на твоих по­хо­ро­нах. Ти­па все под Бо­гом хо­дим. Бо­жий че­ло­век на­шел­ся. Слу­шай сю­да: ес­ли он бо­жий че­ло­век, то луч­ше мне быть атеистом, чем ве­рую­щим. И вооб­ще, до­ло­жу те­бе, атеист - са­мое оно. По­то­му как ес­ли ты ве­рую­щий, ве­ришь в рай, жи­вешь с ог­ляд­кой, но пос­ле смер­ти не толь­ко в рай, но и ни­ку­да вооб­ще, кро­ме мо­ги­лы, не по­па­дешь, по­то­му как ни чер­та там и нет, то представ­ляешь, ка­кой это бу­дет об­лом для те­бя, ве­рую­ще­го? А ес­ли ты атеист и пос­ле смер­ти ока­жет­ся, что есть рай или что-ни­будь в этом ро­де, то это, черт возь­ми, настоя­щий сюрп­риз для те­бя, не­ве­рую­ще­го. Ве­рую­ще­му сюрп­ри­за не по­ла­гает­ся, ему все за­ра­нее рас­пи­са­ли, а атеист мо­жет выиг­рать. А не выиг­рает, то и не проиг­рает. Я уж двад­цать лет ра­бо­таю мо­гильщ­иком, в костях и че­ре­пах ник­то луч­ше ме­ня не раз­би­рает­ся, а про это де­ло так ни­че­го тол­ком и не по­нял.

 По­ка мо­гиль­щик го­во­рил, Адам выб­рал­ся из гро­ба. Сра­зу же зак­ру­жи­лась го­ло­ва и по­тем­не­ло в гла­зах, он обеи­ми ру­ка­ми упер­ся в от­вес­ную сте­ну ямы. Из-под паль­цев выс­кольз­нул воз­му­щен­ный сли­зистый червь. Адам при­сел.

 - Это у те­бя от го­ло­да, - ска­зал мо­гиль­щик. - Дай-ка я те­бе по­мо­гу выб­рать­ся, - и подста­вил силь­ные, мо­зо­листые ру­ки.

 - По­го­ди­те... - Адам наг­нул­ся, взял из гро­ба яб­ло­ко. - Там туф­ли но­вые оста­лись, мне ма­лы, возь­ми­те се­бе.

 - Лад­но, - отк­лик­нул­ся мо­гиль­щик и рез­ким дви­же­нием вы­толк­нул Ада­ма из ямы, за­тем сам выб­рал­ся. От­ло­жил ло­па­ту, от­рях­нул ком­би­не­зон. - Пош­ли, - ска­зал и под­толк­нул Ада­ма по гра­вие­вой до­рож­ке в сто­ро­ну фа­нер­но­го до­ми­ка. Отк­рыл по­ко­сив­шую­ся дверь, от­че­го пет­ля от­чаян­но скрип­ну­ла. - Че­го смот­ришь? Это мой, мож­но ска­зать, офис.

 В цент­ре ка­мор­ки стоя­ло не­ле­пое де­ре­вян­ное соо­ру­же­ние, от­да­лен­но на­по­ми­наю­щее стол, ря­дом - та­бу­рет­ка. Сбо­ку - про­дав­лен­ная кой­ка, под ко­то­рой бы­ла соб­ра­на гру­да тряпья впе­ре­меш­ку с инст­ру­мен­та­ми, и ря­дом с ней - тум­боч­ка. Мо­гиль­щик достал из тум­боч­ки что-то за­вер­ну­тое в га­зе­ту.

 - Тут у ме­ня па­ра бу­терб­ро­дов, хо­чешь?

 - Спа­си­бо, у ме­ня с со­бой яб­ло­ко. Тут, в кар­ма­не.

 - Уже и яб­ло­ки кла­дут с по­кой­ным? Это что-то но­вое. Яб­ло­ком сыт не бу­дешь, бе­ри бу­терб­род.

 - Спа­си­бо, вы и так мно­го для ме­ня сде­ла­ли. Ска­жи­те толь­ко, где гости­ни­ца «Ков­чег», не слы­ша­ли про та­кую?

 - А как же, знаю, у ме­ня там двою­род­ная сест­ра ра­бо­тает. Ид­ти все вре­мя на восток. - Мо­гиль­щик мах­нул ру­кой, по­ка­зы­вая, ку­да ид­ти. - Ты так и со­би­раешь­ся то­пать в нос­ках? По­го­ди... - Он крях­тя наг­нул­ся-по­ко­пал­ся в гру­де ста­рой одеж­ды, достал два ста­рых, за­ля­пан­ных грязью бо­тин­ка. - Ну-ка при­мерь... По­дой­дут.

 - Дай­те тог­да и свой ком­би­не­зон, а я вам - костюм.

 Прои­зош­ло пе­рео­де­ва­ние. Пос­ле че­го Адам приотк­рыл дверь камор­ки, вновь заста­вив пет­лю воз­му­щен­но заск­ри­петь.

 - Вы мне жизнь спас­ли, - ска­зал он на про­щанье. - Я это­го не за­бу­ду.

 - Не ты пер­вый, не ты пос­лед­ний, - отк­лик­нул­ся мо­гиль­щик. - Вас то и де­ло при­хо­дит­ся за­ка­пы­вать, от­ка­пы­вать, сно­ва за­ка­пы­вать... - Пой­мав удив­лен­но-воп­ро­си­тель­ный взгляд Ада­ма, при­ба­вил: - А что, ду­мал, ты один та­кой, пи­са­тель? Лад­но, не при­ни­май близ­ко к серд­цу. Все рав­но ма­ло кто до­хо­дит до во­рот клад­би­ща, а вый­дешь за во­ро­та, счи­тай, сво­бо­ден, мо­жешь ид­ти на все че­ты­ре сто­ро­ны. Я по­ка мо­ги­лу твою тро­гать не ста­ну. Ма­ло ли, вдруг вер­нешь­ся, при­дет­ся сно­ва за­ка­пы­вать. Ну, то­пай.

 

 И Адам по­шел. Вна­ча­ле шел бод­ро, лег­ко ми­нуя мол­ча­щие надг­ро­бия, за­тем по­чувст­во­вал сла­бость в но­гах и боль в жи­во­те, да та­кую, что приш­лось, скор­чив­шись, при­сесть. При­сел, по­ды­шал. Ог­ля­нул­ся: мо­гиль­щик стоял на по­ро­ге до­ми­ка, улы­бал­ся. До во­рот клад­би­ща оста­ва­лось ша­гов сто. Адам сде­лал еще не­сколь­ко глу­бо­ких вдо­хов - боль чуть от­пусти­ла. Он вып­ря­мил­ся, про­шел нем­но­го. Сно­ва обер­нул­ся. Мо­гиль­щик по-преж­не­му стоял на по­ро­ге своей ка­мор­ки, ру­кой по­ма­хал: не вол­нуй­ся, брат, иди даль­ше, я тут. Еще пять, шесть, семь ша­гов... Боль ста­ла силь­ней, и он сно­ва скор­чил­ся, при­пав на ру­ки и гля­дя на вы­ло­жен­ную бу­лыж­ни­ка­ми до­рож­ку, ве­ду­щую к во­ро­там. При­под­нял ру­баш­ку, ла­донь натк­ну­лась на что-то жест­кое. По­пе­рек жи­во­та, на уров­не пуп­ка, тя­нул­ся урод­ли­вый шрам, за­ши­тый гру­бы­ми нит­ка­ми. Ада­му ста­ло страш­но, од­нов­ре­мен­но его ох­ва­ти­ла злость. Ра­но ра­дуе­тесь! Кто имен­но ра­дует­ся - он не мог бы ска­зать. Но «ра­но ра­дуе­тесь» пов­то­рил нес­коль­ко раз. И, пре­воз­мо­гая боль, про­дол­жил свой путь на чет­ве­рень­ках. По­ле­жал, от­дох­нул, за­тем с тру­дом встал на но­ги, взвыл, по­бе­жал. Бе­жал, пы­таясь на хо­ду прог­нать боль, как без­би­лет­ный пас­са­жи­р. Об­ли­ваясь по­том, до­бе­жал до во­рот, вы­шел, при­ник к же­лез­ной ре­шет­ке с об­рат­ной сто­ро­ны и по­чувст­во­вал, как боль вновь по­нем­но­гу, не­хо­тя от­пус­кает. Адам под­нял го­ло­ву, гля­нул на солн­це, ухо­дя­щее за го­ри­зонт. Смах­нул с ли­ца пот, по­ма­хал ру­кой мо­гиль­щи­ку, и тот, по­ма­хав в от­вет, ис­чез в своей ка­мор­ке. Ку­да даль­ше? А даль­ше - на восток. Не ду­мая ни о чем, не зная конк­рет­ной це­ли, но зная, что на­до, на­до ид­ти, ид­ти не оста­нав­ли­ваясь. Шел Адам и на­пе­вал под нос: «В тра­ве си­дел куз­не­чик...»

?>