С НЕБА УПАЛИ ТРИ ЯБЛОКА

Гла­ва из ро­ма­на

 

В пят­ни­цу, сра­зу пос­ле по­луд­ня, ког­да солн­це, пе­ре­ва­лив­шись че­рез зе­нит, чин­но поп­лы­ло к за­пад­но­му краю до­ли­ны, Се­воянц Ана­то­лия лег­ла по­ми­рать.

Пе­ред тем как отой­ти в мир иной, она тща­тель­но по­ли­ла ого­род и на­сы­па­ла ку­рам кор­му с за­па­сом - ма­ло ли ког­да со­се­ди об­на­ру­жат ее без­ды­хан­ное те­ло, не хо­дить же пти­це не­корм­ле­ной! Да­лее от­ки­ну­ла крыш­ки стоя­щих под во­досточ­ны­ми же­ло­ба­ми дож­де­вых бо­чек - на слу­чай вне­зап­ной гро­зы, что­бы лью­щи­ми свер­ху по­то­ка­ми во­ды не смы­ва­ло фун­да­мент до­ма. По­том она по­ша­ри­ла по ку­хон­ным пол­кам, соб­ра­ла все не­дое­ден­ные при­па­сы - плош­ки со сли­воч­ным мас­лом, сы­ром и ме­дом, краю­ху хле­ба и по­ло­ви­ну от­вар­ной ку­ри­цы, и от­нес­ла в прох­лад­ный пог­реб. Вы­та­щи­ла из ши­фонье­ра «смёртное»: глу­хое шерстя­ное платье с бе­лым кру­жев­ным во­рот­нич­ком, длин­ный пе­ред­ник с вы­ши­ты­ми гладью кар­ма­на­ми, туф­ли на плос­кой по­дош­ве, вя­за­ные гул­па (всю жизнь мерз­ли но­ги), тща­тель­но прости­ран­ное и выг­ла­жен­ное ниж­нее белье, а так­же пра­ба­буш­ки­ны чет­ки с се­реб­ря­ным крести­ком - Яса­ман до­га­дает­ся вло­жить их ей в ру­ку.

Оста­ви­ла одеж­ду на са­мом вид­ном месте госте­вой ком­на­ты - на тя­же­лом, пок­ры­том хол­що­вой сал­фет­кой ду­бо­вом сто­ле (ес­ли под­нять край этой сал­фет­ки, мож­но разг­ля­деть два глу­бо­ких, от­чет­ли­вых сле­да от уда­ров то­по­ра), вод­ру­зи­ла на стоп­ку смёртно­го кон­верт с день­га­ми - на по­хо­рон­ные рас­хо­ды, вы­та­щи­ла из ко­мо­да ста­рую клеен­ча­тую ска­терть и уш­ла в спаль­ню. Там она ра­зоб­ра­ла постель, раз­ре­за­ла клеен­ку по­по­лам, посте­ли­ла на просты­ню од­ну по­ло­ви­ну, лег­ла, нак­ры­лась вто­рой по­ло­ви­ной, на­ки­ну­ла свер­ху одея­ло, сло­жи­ла на гру­ди ру­ки, за­во­зи­лась за­тыл­ком, удоб­но уст­раи­ваясь на по­душ­ке, глу­бо­ко вздох­ну­ла и зак­ры­ла гла­за. Сле­дом сра­зу же вста­ла, рас­пах­ну­ла до упо­ра обе створ­ки ок­на, под­пер­ла их горш­ка­ми с ге­ранью - что­бы не зах­лоп­ну­лись, и сно­ва лег­ла. Те­перь мож­но не бес­по­коить­ся, что по­ки­нув­шая ее брен­ное те­ло ду­ша бу­дет по­те­рян­но блуж­дать по ком­на­те. Ос­во­бо­див­шись, она сра­зу же вы­порх­нет в отк­ры­тое ок­но - навст­ре­чу не­бе­сам.

Та­кие скру­пу­лез­ные и под­роб­ные при­го­тов­ле­ния име­ли под со­бой весь­ма зна­чи­тель­ную и пе­чаль­ную при­чи­ну - вот уже вто­рой день Се­воянц Ана­то­лия исте­ка­ла кровью. Об­на­ру­жив на ис­под­нем не­по­нят­ные бу­рые пят­на, она сна­ча­ла обом­ле­ла, по­том вни­ма­тель­но расс­мот­ре­ла их и, убе­див­шись, что это дейст­ви­тель­но кровь, горь­ко расп­ла­ка­лась. Но, усты­див­шись свое­го стра­ха, одер­ну­ла се­бя и пос­пеш­но утер­ла сле­зы краем ко­сын­ки. За­чем пла­кать, ес­ли неиз­беж­но­го не ми­но­вать. У каж­до­го своя смерть: ко­му-то она отк­лю­чает серд­це, у ко­го-то, глу­мясь, от­ни­мает ра­зум, а ей, ста­ло быть, оп­ре­де­ли­ла уй­ти от по­те­ри кро­ви.

В том, что не­дуг неиз­ле­чим и ско­ро­те­чен, Ана­то­лия не сом­не­ва­лась. Ведь не зря он прон­зил са­мую бес­по­лез­ную и бесс­мыс­лен­ную часть ее те­ла - мат­ку. Слов­но на­ме­кал, что это ка­ра, нис­пос­лан­ная ей за то, что она не смог­ла вы­пол­нить свое­го глав­но­го пред­наз­на­че­ния - ро­дить де­тей.

Зап­ре­тив се­бе пла­кать и роп­тать и тем са­мым сми­рив­шись с неиз­беж­ным, Ана­то­лия на удив­ле­ние быст­ро ус­по­кои­лась. По­ры­лась в белье­вом сун­ду­ке, изв­лек­ла ста­рую просты­ню, раз­ре­за­ла ее на нес­коль­ко частей, соо­ру­ди­ла не­кое по­до­бие прок­ла­док. Но к ве­че­ру вы­де­ле­ния ста­ли та­ки­ми обиль­ны­ми, что ка­за­лось - где-то внут­ри у нее лоп­ну­ла боль­шая и неис­ся­кае­мая ве­на. Приш­лось пустить в ход те ма­лые за­па­сы ва­ты, ко­то­рые хра­ни­лись до­ма. Так как ва­та гро­зи­лась вско­рости за­кон­чить­ся, Ана­то­лия рас­по­ро­ла край одея­ла, вы­та­щи­ла от­ту­да нес­коль­ко кло­ков овечьей шерсти, тща­тель­но ее про­мы­ла и рассте­ли­ла су­шить­ся на по­до­кон­ни­ке. Ко­неч­но, мож­но бы­ло схо­дить к жи­ву­щей по со­седст­ву Шлап­канц Яса­ман и поп­ро­сить ва­ты у нее, но Ана­то­лия не ста­ла это­го де­лать - вдруг не удер­жит­ся, расп­ла­чет­ся и расс­ка­жет под­ру­ге о своей смер­тель­ной бо­лез­ни. Яса­ман тут же вспо­ло­шит­ся, мет­нет­ся к Са­те­ник, да­бы та отп­ра­ви­ла в до­ли­ну мол­нию за ка­ре­той ско­рой по­мо­щи… Разъез­жать по вра­чам, что­бы они му­чи­ли ее бо­лез­нен­ны­ми и бес­по­лез­ны­ми про­це­ду­ра­ми, Ана­то­лия не на­ме­ре­ва­лась. Ре­ши­ла уме­реть, сох­ра­няя достоинст­во и уми­рот­во­ре­ние, в ти­ши­не и спо­койст­вии, в сте­нах до­ма, где она про­жи­ла свою не­лег­кую и нап­рас­ную жизнь.

Лег­ла она позд­но, дол­го разг­ля­ды­ва­ла се­мей­ный аль­бом, ли­ца ка­нув­ших в ле­ту род­ных под скуд­ным ос­ве­ще­нием ке­ро­си­но­вой лам­пы выг­ля­де­ли осо­бен­но пе­чаль­ны­ми и за­дум­чи­вы­ми. Ско­ро уви­дим­ся, шеп­та­ла Ана­то­лия, гла­дя каж­дую кар­точ­ку свои­ми ог­ру­бев­ши­ми от тя­же­ло­го де­ре­венс­ко­го тру­да паль­ца­ми, ско­ро уви­дим­ся. Нес­мот­ря на по­дав­лен­ное и тре­вож­ное состоя­ние, ус­ну­ла она лег­ко и прос­па­ла до са­мо­го ут­ра. Прос­ну­лась от вспо­ло­шен­но­го кри­ка пе­ту­ха - пти­ца бестол­ко­во ше­бар­ши­лась в ку­рят­ни­ке, с не­тер­пе­нием до­жи­даясь то­го ча­са, ког­да ее вы­пустят по­гу­лять по ого­род­ным гряд­кам. Ана­то­лия вни­ма­тель­но прис­лу­ша­лась к се­бе. Са­мо­чувст­вие оп­ре­де­ли­ла как впол­не снос­ное - ес­ли не счи­тать ло­мо­ты в пояс­ни­це и лег­ко­го го­ло­вок­ру­же­ния, вро­де ни­че­го и не бес­по­кои­ло. Осто­рож­но под­ня­лась, схо­ди­ла в сор­тир, с ка­ким-то злым удов­лет­во­ре­нием убе­ди­лась, что кро­ви ста­ло еще боль­ше. Вер­ну­лась в дом, соо­ру­ди­ла из кло­ка шерсти и лос­ку­та тка­ни прок­лад­ку. Ес­ли де­ло и даль­ше так пой­дет, то к завт­раш­не­му ут­ру из нее вы­те­чет вся кровь. Зна­чит, еще од­но­го вос­хо­да в ее жиз­ни мо­жет просто не слу­чить­ся.

Она постоя­ла на ве­ран­де, впи­ты­вая каж­дой кле­точ­кой бе­реж­ный ут­рен­ний свет. Схо­ди­ла к со­сед­ке - поз­до­ро­вать­ся и уз­нать, как у нее де­ла. Яса­ман за­тея­ла боль­шую стир­ку - как раз ста­ви­ла на дро­вя­ную печ­ку тя­же­лый чан с во­дой. По­ка во­да гре­лась, они по­го­во­ри­ли о том о сем, об­су­ди­ли жи­тейс­кие де­ла. Ско­ро пос­пеет шел­ко­ви­ца, на­до бу­дет ее трясти, со­би­рать пло­ды, из од­ной части ва­рить си­роп, дру­гую часть су­шить, а третью оста­вить до­хо­дить в де­ре­вян­ной боч­ке, что­бы по­том пустить на ту­то­вую са­мо­гон­ку. Да и за конс­ким ща­ве­лем по­ра уже со­би­рать­ся, че­рез не­де­лю-дру­гую бу­дет позд­но - на жар­ком июньс­ком солн­це тра­ва быст­ро гру­беет и де­лает­ся неп­ри­год­ной для пи­щи. Ана­то­лия уш­ла от под­ру­ги, ког­да во­да в ча­не за­ки­пе­ла. Те­перь мож­но не бес­по­коить­ся, Яса­ман о ней до завт­раш­не­го ут­ра не вспом­нит. По­ка пости­рает белье, по­ка нак­рах­ма­лит его, под­си­нит, раз­ве­сит су­шить­ся на солн­це, со­бе­рет, пог­ла­дит. Толь­ко к позд­не­му ве­че­ру и уп­ра­вит­ся. Так что у Ана­то­лии бу­дет доста­точ­но вре­ме­ни, что­бы ти­хо отой­ти в мир иной.

Ус­по­коен­ная этим обстоя­тельст­вом, ут­ро она про­ве­ла в не­спеш­ных буд­нич­ных хло­по­тах и лишь пос­ле по­луд­ня, ког­да солн­це, пе­рей­дя ку­пол не­ба, чин­но поп­лы­ло к за­пад­но­му краю до­ли­ны, лег­ла по­ми­рать.

Ана­то­лия бы­ла млад­шей из трех до­че­рей Се­воянц Ка­пи­то­на и единст­вен­ной из всей его семьи, ко­му уда­лось до­жить до пре­клон­но­го воз­раста. Слы­хан­ное ли де­ло - в фев­ра­ле спра­ви­ла пя­ти­де­ся­ти­вось­ми­ле­тие, - не­бы­ва­лая для ее род­ных да­та.

Мать свою она пом­ни­ла пло­хо - та умер­ла, ког­да ей бы­ло семь лет. У нее бы­ли нео­бы­чай­но­го зо­ло­тисто­го от­тен­ка мин­да­ле­вид­ные гла­за и густые ме­до­вые куд­ри. Зва­ли ее очень соз­вуч­но ее внеш­ности - Во'ске[1]. Мать зап­ле­та­ла свои чу­дес­ные во­ло­сы в ту­гую ко­су, ук­ла­ды­ва­ла ее с по­мощью де­ре­вян­ных шпи­лек в тя­же­лый узел на за­тыл­ке и хо­ди­ла, чуть зап­ро­ки­нув на­зад го­ло­ву. Часто во­ди­ла паль­ца­ми по шее, жа­ло­ва­лась, что та не­меет. Раз в год отец са­жал ее у ок­на, бе­реж­но рас­че­сы­вал во­ло­сы и ак­ку­рат­но под­ре­зал их на уров­не пояс­ни­цы - вы­ше под­ре­зать мать не поз­во­ля­ла. И до­че­рям ни­ког­да не об­ре­за­ла ко­сы - длин­ные во­ло­сы долж­ны бы­ли убе­речь их от прок­ля­тия, ко­то­рое кру­жи­ло над ни­ми вот уже во­сем­над­цать лет, с то­го дня, ког­да она выш­ла за­муж за Се­воянц Ка­пи­то­на.

На са­мом де­ле за­муж за не­го долж­на бы­ла пой­ти ее стар­шая сест­ра, Та­те­вик. Та­те­вик тог­да бы­ло шест­над­цать, и че­тыр­над­ца­ти­лет­няя Вос­ке, вто­рая де­воч­ка на вы­данье в боль­шой семье Агу­ли­санц Га­ре­ги­на, при­ни­ма­ла са­мое дея­тель­ное участие в под­го­тов­ке к тор­жест­ву. По ве­ко­вой, чти­мой мно­ги­ми по­ко­ле­ния­ми ма­ран­цев тра­ди­ции, пос­ле це­ре­мо­нии вен­ча­ния свадь­бу долж­ны бы­ли сыг­рать в до­ме не­весты, а по­том - в до­ме же­ни­ха. Но гла­вы се­мей Ка­пи­то­на и Та­те­вик - двух бо­га­тых и ува­жае­мых ро­дов Ма­ра­на - ре­ши­ли объе­ди­нить­ся и сыг­рать од­ну боль­шую свадь­бу на мей­да­не[2]. Тор­жест­во обе­ща­ло быть нес­лы­хан­ным по раз­ма­ху. Отец Ка­пи­то­на, ре­шив по­ра­зить вооб­ра­же­ние мно­го­чис­лен­ных гостей, отп­ра­вил в до­ли­ну двух своих зятьев, что­бы они приг­ла­си­ли на свадь­бу му­зы­кан­тов ка­мер­но­го теат­ра. Те вер­ну­лись устав­шие, но до­воль­ные, и объя­ви­ли, что чо­пор­ные му­зы­кан­ты сра­зу же сме­ни­ли гнев на ми­лость (ви­дан­ное ли это де­ло - приг­ла­шать в де­рев­ню теат­раль­ный ор­кестр!), ког­да уз­на­ли о щед­ром го­но­ра­ре в две зо­ло­тые мо­не­ты каж­до­му и за­па­се про­ви­зии на не­де­лю, ко­то­рый пос­ле тор­жест­ва обе­ща­ли доста­вить на те­ле­ге в театр зятья Ка­пи­то­на. Отец Та­те­вик го­то­вил свой сюрп­риз - на свадь­бу был приг­ла­шен са­мый из­вест­ный тол­ко­ва­тель снов до­ли­ны. За воз­наг­раж­де­ние в де­сять зо­ло­тых он сог­ла­сил­ся за­ни­мать­ся своим ре­мес­лом на про­тя­же­нии все­го дня, единст­вен­ное, что поп­ро­сил - по­мочь с достав­кой необ­хо­ди­мо­го для ра­бо­ты обо­ру­до­ва­ния: шат­ра, стек­лян­но­го ша­ра на мас­сив­ной брон­зо­вой подстав­ке, сто­ла для га­да­ний, ши­ро­кой тах­ты, двух ва­зо­нов с густо­пах­ну­щим раз­ла­пистым расте­нием не­ви­дан­ной до­се­ле по­ро­ды и ди­ко­вин­ных спи­раль­ных све­чей из спе­циаль­ных сор­тов растер­то­го в по­ро­шок де­ре­ва, ко­то­рые го­ре­ли по нес­коль­ку ме­ся­цев, расп­рост­ра­няя вок­руг им­бир­ный и мус­кус­ный аро­мат, но не до­го­ра­ли. На свадь­бу, кро­ме ма­ран­цев, бы­ли приг­ла­ше­ны пол­сот­ни жи­те­лей до­ли­ны, в боль­шинст­ве своем - ува­жае­мые и состоя­тель­ные лю­ди. О предстоя­щем празд­нест­ве, обе­щав­шем прев­ра­тить­ся чуть ли не в па­мят­ное со­бы­тие, на­пи­са­ли да­же в га­зе­тах, и это бы­ло осо­бен­но по­чет­но, по­то­му что преж­де прес­са ни­ког­да не упо­ми­на­ла о тор­жест­вах в семьях, не имев­ших дво­рянс­ко­го проис­хож­де­ния.

Но слу­чи­лось то, че­го ник­то не ожи­дал - за че­ты­ре дня до бра­ко­со­че­та­ния не­веста слег­ла с ли­хо­рад­кой, про­му­чи­лась в го­ря­чеч­ном бре­ду сут­ки и, не при­хо­дя в соз­на­ние, скон­ча­лась.

В день ее по­хо­рон над Ма­ра­ном, ви­ди­мо, раз­верз­лись ка­кие-то иные, тем­ные вра­та, и высту­пи­ли дру­гие, об­рат­ные не­бес­ным си­лы, по­то­му что ни­чем иным, кро­ме по­мут­не­ния рас­суд­ка, по­ве­де­ние глав двух се­мейств объяс­нить бы­ло нель­зя. Сра­зу же пос­ле от­пе­ва­ния, не­дол­го по­со­ве­щав­шись, они ре­ши­ли не от­ме­нять свадь­бу.

- Не про­па­дать же рас­хо­дам, - объя­вил за по­ми­наль­ным сто­лом бе­реж­ли­вый Агу­ли­санц Га­ре­гин. - Ка­пи­тон хо­ро­ший па­рень, ра­бо­тя­щий и ува­жи­тель­ный, лю­бой бу­дет рад за­по­лу­чить та­ко­го зя­тя. Та­те­вик Бог заб­рал к се­бе, зна­чит, так то­му и суж­де­но бы­ло слу­чить­ся, грех роп­тать на его во­лю. Но у нас имеет­ся еще од­на дочь на вы­данье. Так что мы с Ане­сом ре­ши­ли, что за­муж за Ка­пи­то­на пой­дет Вос­ке.

Ник­то не пос­мел воз­ра­зить муж­чи­нам, и бе­зу­теш­ной пос­ле по­те­ри лю­би­мой сест­ры Вос­ке ни­че­го не оста­ва­лось, как без­ро­пот­но вый­ти за­муж за Ка­пи­то­на. Траур по Та­те­вик отод­ви­ну­ли на не­де­лю. Свадь­бу от­гу­ля­ли боль­шую, шум­ную и очень сыт­ную, ви­но и ту­то­вая са­мо­гон­ка ли­лись ре­кой, сер­ви­ро­ван­ные под от­кры­ты­м не­бом сто­лы ло­ми­лись от все­воз­мож­ных блюд, об­ла­чен­ный в тем­ные сюр­ту­ки и на­чи­щен­ные до блес­ка бо­тин­ки ор­кестр наиг­ры­вал поль­ки и ме­нуэ­ты, ма­ран­цы ка­кое-то вре­мя нап­ря­жен­но прис­лу­ши­ва­лись к неп­ри­выч­ной уху клас­си­чес­кой му­зы­ке, но по­том, по­ряд­ком ох­ме­лев, мах­ну­ли ру­кой на при­ли­чия и пусти­лись в обыч­ный де­ре­венс­кий пляс.

В ша­тер тол­ко­ва­те­ля снов ма­ло кто на­ве­ды­вал­ся - не до то­го бы­ло раз­го­ря­чен­ным обиль­ной едой и питьем гостям свадь­бы. Вос­ке ту­да за ру­ку при­ве­ла обес­по­коен­ная двою­род­ная те­тя, ког­да де­вуш­ка, улу­чив ми­ну­ту, расс­ка­за­ла в двух сло­вах сон, ко­то­рый ей прис­нил­ся на­ка­ну­не вен­ча­ния. Тол­ко­ва­тель ока­зал­ся кро­хот­ным, ис­си­ня-ху­дым и не­ве­роят­но, аж уст­ра­шаю­ще урод­ли­вым ста­ри­ком. Он по­ка­зал ру­кой, ку­да сесть Вос­ке, - та обом­ле­ла, разг­ля­дев ми­зи­нец его пра­вой ру­ки - длин­ный, мно­го лет не стри­жен­ный тем­ный но­готь, сог­нув­шись ско­бой, оги­бал по­ду­шеч­ку паль­ца и рос вдоль ла­до­ни, в сто­ро­ну кри­во­го за­пястья, ско­вы­вая дви­же­ния всей кисти. Те­тю ста­рик бес­це­ре­мон­но вы­про­во­дил из шат­ра, ве­лев по­де­жу­рить у вхо­да, сам уст­роил­ся на­про­тив, ши­ро­ко расста­вив но­ги в ди­ко­вин­ных ша­ро­ва­рах и све­сив меж­ду ко­лен длин­ные тон­кие кисти, и мол­ча уста­вил­ся на Вос­ке.

- Мне сест­ра прис­ни­лась, - от­ве­ти­ла на его не­за­дан­ный воп­рос де­вуш­ка. - Стоя­ла спи­ной - в кра­си­вом платье, с впле­тен­ной в ко­су жем­чуж­ной нитью. Я хо­те­ла об­нять ее, но она не да­лась. Обер­ну­лась ко мне - ли­цо по­че­му-то ста­рое, в мор­щи­нах. И рот та­кой… слов­но язык не уме­щает­ся. Я зап­ла­ка­ла, а она отош­ла в угол ком­на­ты, вып­лю­ну­ла ка­каю-то тем­ную жид­кость се­бе в ла­до­ни, про­тя­ну­ла мне и го­во­рит: «Не ви­дать те­бе счастья, Вос­ке». Я пе­ре­пу­га­лась и прос­ну­лась. Но са­мое страш­ное слу­чи­лось пос­ле, ког­да я отк­ры­ла гла­за и по­ня­ла, что сон про­дол­жает­ся. Вре­мя бы­ло ран­нее эн­баш­ти[3], пе­ту­хи еще не кри­ча­ли; я пош­ла по­пить во­ды, за­чем-то взгля­ну­ла вверх, на по­то­лок, и уви­де­ла в ер­ди­ке[4] пе­чаль­ное ли­цо Та­те­вик. Она ски­ну­ла мне под но­ги свой го­лов­ной обо­док с на­кид­кой и ис­чез­ла. А обо­док и на­кид­ка, кос­нув­шись по­ла, рас­сы­па­лись в прах.

Вос­ке тя­же­ло раз­ры­да­лась, раз­ма­зы­вая по ще­кам чер­ную крас­ку с рес­ниц - единст­вен­ную кос­ме­ти­ку, ко­то­рой поль­зо­ва­лись жен­щи­ны Ма­ра­на. Из рас­ши­тых до­ро­гим кру­же­вом и се­реб­ря­ны­ми мо­не­та­ми раз­ре­зов шел­ко­вой мин­та­ны[5] выг­ля­ды­ва­ли ее хруп­кие детс­кие за­пястья, на вис­ке тре­вож­но за­би­лась го­лу­бая бес­по­мощ­ная жил­ка.

Тол­ко­ва­тель снов с шу­мом вы­дох­нул, из­дав про­тяж­ный, разд­ра­жаю­щий слух звук.

Вос­ке осек­лась и ис­пу­ган­но уста­ви­лась на не­го.

- Слу­шай ме­ня, де­воч­ка, - проск­ри­пел ста­рик, - сон я те­бе объяс­нять не бу­ду, про­ку в этом ни­ка­ко­го, все рав­но ни­че­го уже не из­ме­нить. Единст­вен­ное, что по­со­ве­тую, ни­ког­да не сост­ри­гай во­ло­сы, пусть они всег­да прик­ры­вают те­бе спи­ну. У каж­до­го че­ло­ве­ка - свой обе­рег. У ме­ня,- тут он по­ма­хал пе­ред но­сом Вос­ке пра­вой ру­кой,- но­готь ми­зин­ца. А у те­бя, ста­ло быть, - во­ло­сы.

- Хо­ро­шо, - шеп­ну­ла Вос­ке. Она по­дож­да­ла нем­но­го, на­деясь на ка­кие-то еще ука­за­ния, но тол­ко­ва­тель снов хра­нил уг­рю­мое мол­ча­ние. Тог­да она под­ня­лась, что­бы уй­ти, но, соб­рав­шись с ду­хом, заста­ви­ла се­бя спро­сить: - Вы не знае­те, по­че­му имен­но во­ло­сы?

- Не мо­гу знать. Но раз она ки­ну­ла те­бе го­лов­ной убор - зна­чит, хо­те­ла прик­рыть то, что мо­жет убе­речь те­бя от прок­ля­тия, - не от­ры­вая взгля­да от ды­мя­щей­ся све­чи, от­ве­тил ста­рик.

Вос­ке выш­ла из шат­ра, ис­пы­ты­вая сме­шан­ные чувст­ва. С од­ной сто­ро­ны, ей бы­ло не так тре­вож­но, по­то­му что часть свое­го бес­по­койст­ва она оста­ви­ла тол­ко­ва­те­лю снов. Но в то же вре­мя не от­пус­ка­ла мысль, что ей приш­лось хоть и не из зло­го умыс­ла, но все-та­ки выста­вить по­кой­ную сест­ру в гла­зах посто­рон­не­го че­ло­ве­ка чуть ли не ведь­мой. Ког­да она пе­рес­ка­за­ла пе­ре­ми­нав­шей­ся в не­тер­пе­нии у шат­ра тет­ке про­ро­чест­во ста­ри­ка, та по­че­му-то нес­ка­зан­но об­ра­до­ва­лась.

- Глав­ное, что нам не­че­го боять­ся. Де­лай так, как он те­бе по­со­ве­то­вал, и все обой­дет­ся. А ду­ша Та­те­вик на со­ро­ко­вой день по­ки­нет на­шу греш­ную зем­лю и оста­вит те­бя в по­кое.

Вос­ке вер­ну­лась за сва­деб­ный стол - к но­воис­пе­чен­но­му му­жу, роб­ко улыб­ну­лась ему. Тот сму­тил­ся, улыб­нул­ся в от­вет и вне­зап­но густо пок­рас­нел - нес­мот­ря на со­лид­ный по пат­риар­халь­ным мер­кам двад­ца­ти­лет­ний воз­раст, Ка­пи­тон был очень стес­ни­тель­ным и роб­ким юно­шей. Три ме­ся­ца на­зад, ког­да в семье пош­ли раз­го­во­ры о том, что по­ра бы его же­нить, муж стар­шей сест­ры сде­лал ему по­да­рок - от­вез в до­ли­ну и оп­ла­тил ночь в до­ме тер­пи­мости. В Ма­ран Ка­пи­тон вер­нул­ся в боль­шой расте­рян­ности. Не ска­зать, что ночь утех, про­ве­ден­ная в объя­тиях пах­ну­щей ро­зо­вой во­дой, гвоз­ди­кой и по­том пуб­лич­ной жен­щи­ны, не приш­лась ему по ду­ше. Ско­рее нао­бо­рот - он был ог­лу­шен и за­во­ро­жен те­ми то­ми­тель­но жар­ки­ми лас­ка­ми, ко­то­ры­ми она его щед­ро ода­ри­ла. Но неяс­ное чувст­во гад­ли­вости, лег­кая тош­но­та, ко­то­рая за­ро­ди­лась в нем в ту са­мую ми­ну­ту, ког­да он пой­мал вы­ра­же­ние ее ли­ца - из­ви­ваясь слов­но змея, из­да­вая глу­хие сто­ны и лас­кая его ис­кус­но и страст­но, она умуд­ря­лась сох­ра­нять та­кую бес­чувст­вен­ную, ка­мен­ную ми­ну, слов­но не лю­бовью за­ни­ма­лась, а чем-то со­вер­шен­но буд­нич­ным,- не да­ва­ли ему по­коя. Со свойст­вен­ной его воз­расту оп­ро­мет­чи­вой то­роп­ли­востью ре­шив, что та­кое рас­чет­ли­во-бесстыд­ное по­ве­де­ние при­су­ще в посте­ли всем жен­щи­нам, он ни­че­го хо­ро­ше­го от бра­ка не ждал. Имен­но по­то­му, ког­да отец объя­вил, что пос­ле смер­ти стар­шей до­че­ри Агу­ли­санц Га­ре­ги­на он дол­жен же­нить­ся на млад­шей, Ка­пи­тон лишь мол­ча кив­нул в знак сог­ла­сия. Ка­кая раз­ни­ца, на ком же­нить­ся? Все жен­щи­ны по су­ти своей лжи­вы и нес­по­соб­ны к иск­рен­ним чувст­вам.

Бли­же к но­чи, ког­да офи­циан­ты при­ня­лись по­да­вать к сто­лам соч­ные лом­ти за­пе­чен­но­го в спе­циях око­ро­ка и рас­сып­ча­тую пшен­ную ка­шу со шквар­ка­ми и жа­ре­ным лу­ком, хмель­ные сва­ты, под визг­ли­вый вой зур­ны и одоб­ри­тель­ный гул гостей свадь­бы от­ве­ли мо­ло­дых в спаль­ню и за­пер­ли их там на за­сов, обе­щав вы­пустить ут­ром. Остав­шись с му­жем нае­ди­не, Вос­ке горь­ко раз­ры­да­лась, но, ког­да Ка­пи­тон по­до­шел к ней, что­бы об­нять и уте­шить, не от­толк­ну­ла его, а, нао­бо­рот, приль­ну­ла к не­му и ми­гом при­тих­ла, толь­ко всхли­пы­ва­ла и смеш­но шмы­га­ла но­сом.

- Я боюсь, - под­ня­ла она к не­му свое зап­ла­кан­ное ли­чи­ко.

- Я то­же, - просто от­ве­тил Ка­пи­тон.

Этот не­за­мыс­ло­ва­тый, но прон­зи­тель­ный в своей иск­рен­ности и тро­га­тель­ности диа­лог, вы­го­во­рен­ный стыд­ли­вым ше­по­том, свя­зал их мо­ло­дые и го­лод­ные до люб­ви серд­ца не­раз­рыв­но и нав­сег­да. Уже по­том, в посте­ли, при­жи­мая к гру­ди свою юную суп­ру­гу и с приз­на­тель­ностью ло­вя каж­дое ее дви­же­ние, каж­дый вздох, каж­дое неж­ное при­кос­но­ве­ние, Ка­пи­тон сго­рал от сты­да за то, что пос­мел срав­нить ее с жен­щи­ной из до­ли­ны. Вос­ке в его объя­тиях све­ти­лась и пе­ре­ли­ва­лась, слов­но дра­го­цен­ный ка­му­шек, она гре­ла и на­пол­ня­ла смыс­лом всё, что его ок­ру­жа­ло, от­ны­не и прис­но она ста­ла всем са­мым до­ро­гим, что есть и бу­дет в его жиз­ни.

Спустя не­де­лю, ког­да Агу­ли­санц Га­ре­гин и его зятья, просто­во­ло­сые и без­молв­ные, оде­тые с ног до го­ло­вы в чер­ное, за­би­ли трех по­ро­дистых тел­ков, от­ва­ри­ли мя­со без со­ли и раз­нес­ли его по де­рев­не на боль­ших под­но­сах - лю­ди отк­ры­ва­ли две­ри и мол­ча за­би­ра­ли по­ло­жен­ную каж­до­му до­му пор­цию: раз­го­ва­ри­вать, ког­да те­бе при­но­сят мя­со жерт­вен­но­го жи­вот­но­го, нель­зя, - Вос­ке за­ве­си­ла ок­на своей спаль­ни неп­ро­ни­цае­мой тканью и воз­на­ме­ри­лась до кон­ца своих дней но­сить траур по сест­ре. Она из­во­ди­ла се­бя бес­ко­неч­ны­ми поста­ми и про­во­ди­ла в церк­ви дол­гие ве­че­ра, мо­лясь за упо­кой ду­ши Та­те­вик и вып­ра­ши­вая у нее про­ще­ние, в скорб­ном соп­ро­вож­де­нии ма­те­ри, не­весток и двою­род­ных те­ток раз в не­де­лю по­се­ща­ла клад­би­ще, что­бы поу­ха­жи­вать за мо­ги­лой сест­ры. Свет­лое и тем­ное вре­мя су­ток слов­но по­ме­ня­лись для нее места­ми - ночью она лю­би­ла и гре­ла солн­цем, а днем прев­ра­ща­лась в пас­мур­ное и го­рест­ное су­щест­во. Та­те­вик к ней ни­ког­да боль­ше не при­хо­ди­ла, и этот факт очень пе­ча­лил Вос­ке. Она так и не прости­ла ме­ня, ина­че обя­за­тель­но бы прис­ни­лась еще раз, гло­тая сле­зы, де­ли­лась она свои­ми пе­ре­жи­ва­ния­ми с му­жем.

Что­бы как-то отв­лечь же­ну от пе­чаль­ных мыс­лей, Ка­пи­тон пред­ло­жил ей за­нять­ся меб­ли­ров­кой до­ма, достав­ше­го­ся им по­сле свадь­бы. Рань­ше в этом до­ме оби­та­ли его не­за­муж­няя тет­ка и ба­буш­ка - ба­бо Ма­нэ, но по­том они пе­реб­ра­лись к от­цу Ка­пи­то­на, оста­вив мо­ло­дым ос­но­ва­тель­ное, толсто­бо­кое и тем­но­ва­тое, но об­жи­тое и уют­ное жи­ли­ще с боль­шой де­ре­вян­ной ве­ран­дой, вы­со­ким чер­да­ком и ухо­жен­ным фрук­то­вым са­дом. Вос­ке наот­рез от­ка­зы­ва­лась пе­реез­жать, по­то­му что дом на­хо­дил­ся в дру­гом кон­це Ма­ра­на. Но Ка­пи­тон упорст­во­вал - жи­вя вда­ли от скор­бя­щих род­ных, она мень­ше бу­дет вспо­ми­нать о сест­ре и быст­рее сми­рит­ся с го­речью ут­ра­ты.

С боль­шой нео­хо­той усту­пив уве­ще­ва­ниям му­жа, Вос­ке не­ожи­дан­но для се­бя ув­лек­лась но­вым за­ня­тием и так рья­но взя­лась за де­ло, что да­же за­ка­за­ла в до­ли­не нес­коль­ко жур­на­лов по ин­терье­ру. Тща­тель­но изу­чив их, она оста­но­ви­ла свой вы­бор на сто­ло­вой из мо­ре­но­го ду­ба: оваль­ный обе­ден­ный стол, че­ты­ре оби­тые тем­но-зе­ле­ным бар­ха­том ши­ро­кие тах­ты, три де­сят­ка стульев - си­дя­чих мест долж­но быть мно­го, по­то­му что гостей всег­да бу­дет по­лон дом, - и нес­коль­ко ук­ра­шен­ных ис­кус­ной резь­бой бу­фе­тов с вы­со­ки­ми стек­лян­ны­ми створ­ка­ми, ку­да мож­но бу­дет уб­рать вы­чур­ный сер­виз на двад­цать че­ты­ре пер­со­ны и мно­жест­во дру­гой по­су­ды, по­лу­чен­ной в по­да­рок от гостей на свадь­бу. Плот­ни­ку Ми­на­су, взяв­ше­му­ся в точ­ности восп­роиз­вести ме­бель, приш­лось на­нять двух под­мастерьев к своим трем, что­бы ус­петь к ука­зан­но­му сро­ку - Вос­ке уже бы­ла бе­ре­мен­на пер­вым ре­бен­ком и хо­те­ла спра­вить­ся с меб­ли­ров­кой до­ма до его рож­де­ния. Вре­мя до ро­дов она про­во­ди­ла в ру­ко­де­лии - вы­ши­ла на па­ру с ма­терью нес­коль­ко ска­тер­тей и пок­ры­вал, два комп­лек­та постель­но­го белья, при­да­ное и на­ряд для крестин мла­ден­ца. Еже­не­дель­но, пос­ле ри­туаль­но­го по­се­ще­ния клад­би­ща, она на­ве­ды­ва­лась в плот­ниц­кую Ми­на­са, что­бы про­конт­ро­ли­ро­вать ра­бо­ту. Ми­нас крях­тел и хму­рил­ся, но мол­ча тер­пел ви­зи­ты Вос­ке, прав­да, быст­ро вып­ро­ва­жи­вал ее до­мой, мо­ти­ви­руя тем, что жен­щи­не, осо­бен­но бе­ре­мен­ной, не приста­ло на­хо­дить­ся в про­пах­шей ядо­ви­тым ла­ком и му­жиц­ким по­том мастерс­кой. Но ви­зи­ты в плот­ниц­кую не прош­ли да­ром - ме­бель бы­ла го­то­ва вов­ре­мя, и, ед­ва при­ве­дя в по­ря­док дом и спра­вив но­во­селье, Вос­ке слег­ла в схват­ках. Че­рез сут­ки она по­да­ри­ла свое­му Ка­пи­то­ну дочь, ко­то­рую наз­ва­ли На­зе­ли. Спустя два го­да ро­ди­лась Са­ло­мэ, еще че­рез пол­то­ра го­да - млад­шая, Ана­то­лия.

Лас­ко­вая и пре­дуп­ре­ди­тель­ная к му­жу, Вос­ке бы­ла нем­но­го­слов­на и очень сдер­жан­на с до­черь­ми - Ана­то­лия не при­по­ми­на­ла, что­бы та на­зы­ва­ла их умень­ши­тель­но-лас­ка­тель­ны­ми сло­ва­ми или по­ми­нут­но осы­па­ла по­це­луя­ми, как это де­ла­ли дру­гие ма­те­ри. Она ни­ког­да не хва­ли­ла их, но и не ру­га­ла. Ес­ли что-то не нра­ви­лось, мол­ча под­жи­ма­ла гу­бы или же за­ди­ра­ла бровь. Этой вы­со­ко вздер­ну­той бро­ви де­воч­ки осте­ре­га­лись боль­ше, чем постоян­но­го вор­ча­ния преста­ре­лой ба­бо Ма­нэ, единст­вен­ной родст­вен­ни­цы, ко­то­рая уце­ле­ла пос­ле страш­но­го зем­лет­ря­се­ния, смыв­ше­го в безд­ну за­пад­ное пле­чо Ма­ниш-Ка­ра. Слу­чи­лось это бедст­вие в год, ког­да долж­на бы­ла ро­дить­ся Са­ло­мэ. Ба­бо Ма­нэ пе­реб­ра­лась к ним, что­бы по­мо­гать с ма­лень­кой На­зе­ли - му­чи­мой тя­же­лы­ми присту­па­ми тош­но­ты Вос­ке слож­но бы­ло справ­лять­ся с не­по­сед­ли­вым ре­бен­ком. Бе­да наг­ря­ну­ла мо­роз­ным де­кабрьс­ким по­луд­нем: зем­ля под но­га­ми сод­рог­ну­лась, за­во­ро­ча­лась, за­гу­де­ла - про­тяж­но, с вы­во­ра­чи­ваю­щим ду­шу за­вы­ва­нием, рас­ко­ло­ла пле­чо Ма­ниш-Ка­ра и рух­ну­ла в про­пасть, ув­ле­кая за со­бой до­ма с прист­рой­ка­ми и дво­ра­ми, зах­ле­бы­ваю­щих­ся в кри­ке лю­дей и жив­ность, ко­то­рая, пред­чувст­вуя приб­ли­жаю­щее­ся нес­частье, ме­та­лась в ко­ров­ни­ках и хле­вах, тщет­но пы­таясь прив­лечь вни­ма­ние и пре­дуп­ре­дить хо­зяев.

Уце­лев­шая часть де­рев­ни пе­ре­нес­ла удар сти­хии му­жест­вен­но и с достоинст­вом: лю­ди отс­лу­жи­ли зау­по­кой­ные служ­бы в кро­хот­ной ча­сов­не (стоя­щая на краю де­рев­ни цер­ковь Гри­го­ра Лу­са­во­ри­ча[6] рух­ну­ла в про­пасть пер­вой) и ра­зош­лись по до­мам - ук­реп­лять ис­пещ­рен­ные глу­бо­ки­ми тре­щи­на­ми сте­ны и об­ру­шив­шие­ся кры­ши, при­во­дить в по­ря­док по­ва­лен­ные на­бок де­ре­вян­ные часто­ко­лы. Раз­го­во­ров о том, что на­до бы пе­рее­хать в от­но­си­тель­но бе­зо­пас­ные ни­зи­ны, тог­да еще не ве­лось - они слу­чи­лись мно­го поз­же. Пос­ле зем­лет­ря­се­ния мей­дан опустел - ни­ког­да боль­ше там не про­во­ди­лись шум­ные празд­ни­ки и гу­ля­ния. Нес­коль­ко раз по ста­рой па­мя­ти приез­жа­ли из до­ли­ны цы­га­не, расс­ка­зы­ва­ли, что часть рух­нув­ших в про­пасть до­мов унес­ло се­лем да­ле­ко на за­пад и при­би­ло к чу­жим де­рев­ням и что лю­ди, жив­шие в этих до­мах, це­лы и нев­ре­ди­мы, но ни­ког­да не вер­нут­ся, по­то­му что пе­ре­жи­тый страх от­бил им па­мять и они не знают, что ког­да-то жи­ли на ма­куш­ке пок­ры­той ве­ко­вым ле­сом и бла­го­дат­ны­ми паст­би­ща­ми го­ры. Цы­ган выс­лу­ши­ва­ли с бла­го­дар­ностью, ода­ри­ва­ли вся­ким скар­бом и тряпьем - и от­пус­ка­ли с ми­ром: каж­дый в ду­ше на­деял­ся, что они расс­ка­зы­вают прав­ду и что нес­част­ные оби­та­те­ли за­пад­но­го кры­ла Ма­ниш-Ка­ра жи­вы. И да­же то, что они те­перь го­во­ри­ли на дру­гих язы­ках и но­си­ли дру­гую одеж­ду, не име­ло ни­ка­ко­го зна­че­ния: в кон­це кон­цов, не­бо вез­де оди­на­ко­во си­нее и ве­тер дует ров­но так, как в краю, где те­бе пос­част­ли­ви­лось ро­дить­ся.

Цы­га­не приез­жа­ли еще нес­коль­ко раз, а по­том пе­реста­ли - они пер­вы­ми ощу­ти­ли приб­ли­же­ние но­вой ка­таст­ро­фы и од­наж­ды ис­чез­ли - без­молв­но и нав­сег­да, раст­во­рив­шись в жар­ком ма­ре­ве по­лу­ден­но­го солн­ца, сле­пя­ще-зо­ло­том, как те мо­не­ты, ко­то­ры­ми они расп­ла­чи­ва­лись в яр­ма­роч­ные дни на мей­да­не, пой­ман­ные за ру­ку за ри­туаль­ный просту­пок во­ровст­ва.

Ана­то­лия ро­ди­лась в ночь пе­ред пос­лед­ним их появ­ле­нием в де­рев­не. Ба­бо Ма­нэ как раз уве­ла к со­сед­ке стар­ших прав­ну­чек, что­бы дать от­дох­нуть обес­си­лев­шей пос­ле тя­же­лых ро­дов Вос­ке, ря­дом, под ма­те­ринс­ким бо­ком, бе­реж­но уку­тан­ная в теп­лое одея­ло, спа­ла кро­хот­ная Ана­то­лия - единст­вен­ная из до­че­рей Се­воянц Ка­пи­то­на, как две кап­ли во­ды по­хо­жая на свое­го смуг­ло­го де­да, от­ту­да и шло имя их ро­да «Се­воянц», по­то­му что «сев» в пе­ре­во­де с ма­ранс­ко­го оз­на­чает «чер­ный». Цы­ган­ка - пол­но­ва­тая и низ­ко­рос­лая жен­щи­на с ед­ва за­мет­ным шра­мом на ле­вой ще­ке, бесп­ре­пятст­вен­но вош­ла в дом, прош­ла, ниг­де не оста­нав­ли­ваясь, по всем ком­на­там, без сту­ка заг­ля­ну­ла к Вос­ке.

Та ис­пу­га­лась, при­под­ня­лась на лок­те, прик­ры­ла мла­ден­ца. Цы­ган­ка сде­ла­ла ус­по­каи­ваю­щий жест ру­кой - не бой­ся, я те­бе пло­хо­го не сде­лаю, по­дош­ла к кро­ва­ти, заг­ля­ну­ла в ли­чи­ко ре­бен­ку.

- Как на­зо­вешь?

- Ана­то­лия.

- Кра­си­во.

Она вып­ря­ми­лась, отог­ну­ла край одея­ла и просты­ню, по­доб­ра­ла свои раз­ноц­вет­ные обор­ча­тые юб­ки, се­ла, по-мужс­ки расста­вив но­ги и све­сив меж­ду ни­ми тон­кие длин­ные кисти рук. Ее по­за по­ка­за­лась Вос­ке смут­но зна­ко­мой: кто-то уже го­во­рил ей важ­ные сло­ва, си­дя точ­но так - опер­шись лок­тя­ми о расстав­лен­ные ко­ле­ни, но кто имен­но, она вспом­нить по­че­му-то не смог­ла - слов­но ей ма­но­ве­нием ру­ки стер­ли па­мять.

- Мы сю­да не вер­нем­ся боль­ше, ни­ког­да. От­дай из своих ук­ра­ше­ний то, от че­го ты хо­те­ла бы из­ба­вить­ся. Так на­до, - мед­лен­но про­го­во­ри­ла цы­ган­ка. Го­лос у нее был хрип­лый, про­ку­рен­ный, часто пре­ры­вал­ся на окон­ча­ниях слов, слов­но не хва­та­ло ды­ха­ния до­го­во­рить.

Вос­ке да­же в го­ло­ву не приш­ло воз­ра­зить неп­ро­ше­ной гостье: бы­ло в ее сос­ре­до­то­чен­ном и тя­же­лом взгля­де и вы­ра­же­нии ли­ца неч­то та­кое, что застав­ля­ло про­ник­нуть­ся к ней бесп­ре­кос­лов­ным до­ве­рием. Поэ­то­му она выг­реб­ла при­выч­ным жестом из-под спи­ны длин­ные ме­до­вые во­ло­сы, от­ки­ну­ла их на по­душ­ку - так они не ме­ша­ли ле­жать, сло­жи­ла на гру­ди ру­ки и за­ду­ма­лась. Ук­ра­ше­ний у нее ма­ло, и все по­да­ре­ны сги­нув­ши­ми при зем­лет­ря­се­нии род­ны­ми. От­да­вать что-ни­будь од­но рав­но­силь­но бы­ло от­ка­зу от па­мя­ти.

- Отк­рой верх­ний ящик ко­мо­да, там ле­жит шка­тул­ка. Вы­бе­ри что-ни­будь са­ма,- пос­ле не­дол­гих ко­ле­ба­ний на­ко­нец ре­ши­лась Вос­ке.

Цы­ган­ка тя­же­ло вста­ла, расп­ра­ви­ла край просты­ни и одея­ла, выд­ви­ну­ла ящик, за­пусти­ла ту­да ру­ку, вы­та­щи­ла не гля­дя ка­кое-то ук­ра­ше­ние, спря­та­ла его за па­зу­ху и нап­ра­ви­лась к вы­хо­ду.

- По­че­му вы боль­ше не вер­не­тесь? - оста­но­ви­ла ее воп­ро­сом Вос­ке.

Цы­ган­ка взя­лась за руч­ку две­ри.

- Это­го я ска­зать те­бе не мо­гу.

Чуть по­ко­ле­бав­шись, до­ба­ви­ла:

- Ме­ня зо­вут Пат­ри­на.

Вос­ке хо­те­ла наз­вать­ся, но цы­ган­ка рез­ко за­мо­та­ла го­ло­вой - не на­до. По­том тща­тель­но за­ку­та­лась в теп­лую шаль, ко­рот­ко кив­ну­ла и выш­ла. Как толь­ко дверь за ней зак­ры­лась, у Вос­ке зак­ру­жи­лась го­ло­ва. Она от­ки­ну­лась на по­душ­ку, по­ле­жа­ла с за­кры­ты­ми гла­за­ми, что­бы пе­реж­дать приступ дур­но­ты, и нео­жи­дан­но для се­бя зас­ну­ла. Про­бу­ди­лась она в пол­ной уве­рен­ности, что ви­зит цы­ган­ки ей прис­нил­ся, од­на­ко не­зад­ви­ну­тый ящи­чек ко­мо­да го­во­рил об об­рат­ном. Она поп­ро­си­ла ба­бо Ма­нэ пе­ре­дать ей шка­тул­ку с ук­ра­ше­ния­ми, не дос­чи­та­лась тя­же­ло­го се­реб­ря­но­го перст­ня с си­ним аме­тистом. Это бы­ло ба­буш­ки­но коль­цо, ко­то­рое по пра­ву нас­ле­до­ва­ния долж­но бы­ло пе­рей­ти стар­шей ее внуч­ке, Та­те­вик. Но доста­лось Вос­ке.

 

В ком­на­те пах­ло ве­чер­ней све­жестью и сов­сем нем­но­го - ро­маш­ко­вой го­речью. Вы­па­ла ро­са, вы­тя­ну­ла из по­лу­сон­ных цве­тов густой аро­мат и раз­ли­ла его над зем­лей. Еще час-дру­гой - и насту­пит ночь, на Ма­ниш-Кар она над­ви­гает­ся стре­ми­тель­но и вне­зап­но, слов­но из-за уг­ла; ка­за­лось, толь­ко что го­ри­зонт пе­ре­ли­вал­ся за­кат­ны­ми лу­ча­ми, а че­рез се­кун­ду все уже за­топ­ле­но дре­мо­той, не­бо сов­сем низ­кое, в щед­рой рос­сы­пи звезд, и сверч­ки поют так, слов­но в пос­лед­ний раз.

- Вот бы знать, о чем они поют, - про­бор­мо­та­ла Ана­то­лия и нео­жи­дан­но для се­бя расс­мея­лась, да так неу­дач­но, что по­да­ви­лась собст­вен­ной слю­ной. От­каш­ляв­шись, при­под­ня­лась на лок­те, от­пи­ла из ста­ка­на - гра­фин с во­дой всег­да стоял на прик­ро­ват­ной тум­боч­ке: при­выч­ка, ко­то­рую она за­ве­ла со вре­мен бра­ка, муж, боль­шой во­дох­леб, пог­ло­щал жид­кость в ог­ром­ных ко­ли­чест­вах, да­же ночью, а что­бы не под­ни­мать­ся лиш­ний раз, тре­бо­вал каж­дый ве­чер остав­лять на прик­ро­ват­ной тум­боч­ке гра­фин со све­жей во­дой. Вот уже двад­цать лет, как его и след простыл, а Ана­то­лия ежед­нев­но по ста­рой па­мя­ти на­ли­ва­ла в гра­фин све­жей во­ды. На сле­дую­щее ут­ро она пус­ка­ла ее на по­лив расте­ний в горш­ках и сно­ва на­пол­ня­ла по­су­ди­ну во­дой. И так изо дня в день, каж­дый день, два де­сят­ка лет.

Вы­пив во­ды, она с пре­ве­ли­кой осто­рож­ностью по­вер­ну­лась на бок, по­ша­ри­ла ру­кой под со­бой, поп­рав­ляя клеен­ку. Меж ног бы­ло влаж­но и про­тив­но, тща­тель­но соо­ру­жен­ная прок­лад­ка - Ана­то­лия пре­дус­мот­ри­тель­но про­ло­жи­ла ее пак­лей, что­бы доль­ше дер­жа­лась, - про­тек­ла наск­возь, а ноч­ная со­роч­ка на­мок­ла и при­лип­ла сза­ди. Приш­лось под­ни­мать­ся и пе­рео­де­вать­ся. Ана­то­лия про­де­ла­ла все ма­ни­пу­ля­ции, по­дав­ляя тош­но­ту. По­че­му-то всё, что проис­хо­ди­ло с ее те­лом, вы­зы­ва­ло у нее чу­до­вищ­ное разд­ра­же­ние и брезг­ли­вость. Кро­ви ста­ло еще боль­ше, она хлеста­ла с ка­кой-то неп­рео­до­ли­мой, злой си­лой, слов­но спе­ши­ла как мож­но быст­рее по­ки­нуть ее чре­во. Ана­то­лия уб­ра­ла ис­пач­кан­ное белье с глаз до­лой под кро­вать, лег­ла, разг­ла­ди­ла вто­рой лос­кут клеен­ки, нак­ры­лась им, на­ки­ну­ла свер­ху одея­ло, тща­тель­но за­ку­тав ступ­ни - но­ги зяб­ли да­же ле­том, в са­мую жа­ру.

- Ско­рее бы уже по­ме­реть, - вздох­ну­ла, прик­ры­ла гла­за и по­кор­но ныр­ну­ла в омут вос­по­ми­на­ний. С ни­ми вре­мя ле­те­ло не­за­мет­ней.

Ей бы­ло семь лет, ког­да уш­ла ма­ма - за­то­пи­ла ба­ню, вы­ку­па­ла до­че­рей, уло­жи­ла в постель, а на то вре­мя, по­ка во­зи­лась с ни­ми, зак­ры­ла зас­лон­ку печ­ной тру­бы, что­бы за­дер­жать жар. За­па­мя­то­ва­ла по­том ее отк­рыть и уго­ре­ла нас­мерть. Устав­ший по­сле тя­же­лой ра­бо­ты Ка­пи­тон ус­нул, не дож­дав­шись же­ны, а прос­нув­шись сре­ди но­чи и не об­на­ру­жив ее ря­дом, вы­бил дверь ба­ни, вы­нес ее на ру­ках - Вос­ке, па­дая, за­це­пи­ла двер­цу пе­чи, та рас­пах­ну­лась, и часть вы­сы­пав­ших­ся уг­лей, по­че­му-то не по­гас­нув от вла­ги, спа­ли­ла ее див­ные ме­до­вые куд­ри.

- Прок­ля­тие Та­те­вик настиг­ло нас! - воз­ве­дя к не­бу ко­ря­вые смуг­лые ру­ки, ры­да­ла в го­лос ста­рень­кая ба­бо Ма­нэ, ей к то­му вре­ме­ни пе­ре­ва­ли­ло за сто - по­лус­ле­пая, не­мощ­ная, дни нап­ро­лет она про­во­ди­ла на тах­те, об­ло­жив­шись му­та­ка­ми, и, ше­лестя проз­рач­ны­ми бу­си­на­ми че­ток, шеп­та­ла мо­лит­вы. Смерть Вос­ке заста­ви­ла ее под­нять­ся и взва­лить на свои сог­бен­ные пле­чи за­бо­ты по до­му; она про­жи­ла еще пять лет и уш­ла в са­мый страш­ный го­лод, по­хо­ро­нив обес­си­лев­ших от не­дое­да­ния стар­ших прав­ну­чек. Са­ло­мэ угас­ла пер­вой, на сле­дую­щий день отош­ла На­зе­ли, де­во­чек по­ло­жи­ли в один гроб, прик­ры­ли длин­ны­ми во­ло­са­ми - го­лод, кро­ме здо­ровья и кра­со­ты, заб­рал у них пыш­ные ме­до­вые, ма­те­ринс­кие ко­сы. Ба­бо Ма­нэ про­мы­ла их в ла­ван­до­вой во­де, про­су­ши­ла на сквоз­ня­ке, рас­че­са­ла и нак­ры­ла, слов­но пок­ры­ва­лом, стаяв­шие до проз­рач­ности те­ла прав­ну­чек.

Ка­пи­тон от­вез млад­шую дочь в до­ли­ну - к даль­ней род­не, оста­вил им шка­тул­ку с дра­го­цен­ностя­ми Вос­ке и сбе­ре­жен­ные за все го­ды не­лег­ко­го крестьянс­ко­го тру­да средст­ва - со­рок три зо­ло­тые мо­не­ты. Каж­дый раз, ког­да Ана­то­лия зак­ры­ва­ла гла­за, пе­ред ее внут­рен­ним взо­ром вста­вал отец - ис­ху­да­лый, с вва­лив­ши­ми­ся ще­ка­ми и по­тух­шим взгля­дом мо­ло­дой муж­чи­на, за ко­рот­кий срок прев­ра­тив­ший­ся в дрях­ло­го ста­ри­ка, она за­дер­жи­ва­ла ды­ха­ние, что­бы не раз­ры­дать­ся от ди­кой, тер­заю­щей серд­це бо­ли, ког­да вспо­ми­на­ла, как он при­жал ее к своей гру­ди, шеп­нул на ухо - хо­тя бы ты вы­жи­ви, доч­ка, как вы­шел из до­му, плот­но прик­рыв за со­бой дверь - и боль­ше не при­хо­дил, ни­ког­да.

Вер­ну­лась она в Ма­ран спустя дол­гие семь лет, к то­му вре­ме­ни прию­тив­шая ее семья ус­пе­ла пустить по вет­ру ук­ра­ше­ния ма­те­ри, единст­вен­ное, что оста­лось Ана­то­лии - ка­мея из на­ту­раль­ной ра­ко­ви­ны, неж­но-ро­зо­вая, в бе­же­вый пе­ре­лив, с ис­кус­но вы­ре­зан­ной юной де­вуш­кой, си­дя­щей впо­луо­бо­рот на кро­хот­ной скамье под сенью ивы и выг­ля­ды­ваю­щей ко­го-то вда­ли. За го­ды, про­ве­ден­ные в до­ли­не, Ана­то­лия нау­чи­лась мно­го­му, и в пер­вую оче­редь гра­мо­те, сче­ту и пись­му, в шко­лу ее не от­да­ва­ли, объяс­няя это тем, что средств на об­ра­зо­ва­ние нет, но же­на трою­род­но­го дя­ди, жен­щи­на нес­част­ная и бесп­рав­ная, на­хо­дя­щая­ся ско­рее в ро­ли прис­лу­ги, чем хо­зяй­ки до­ма, при­го­во­рен­ная всю жизнь тер­петь постоян­ные пья­ные вы­ход­ки му­жа и сы­но­вей, обу­чи­ла ее все­му, что зна­ла са­ма. Она ни­ког­да не оби­жа­ла Ана­то­лию, бы­ла очень лас­ко­ва и пре­дуп­ре­ди­тель­на к ней, за­щи­ща­ла от гру­бости и хамст­ва трою­род­ных братьев, а пе­ред са­мой своей кон­чи­ной - уми­ра­ла она дол­го и му­чи­тель­но, от ка­кой-то не­ве­до­мой бо­лез­ни, мед­лен­но и неук­лон­но раз­ру­шав­шей ее здо­ровье, - отп­ра­ви­ла де­вят­над­ца­ти­лет­нюю Ана­то­лию на поч­то­вом фур­го­не об­рат­но в Ма­ран.

Ана­то­лия к то­му вре­ме­ни вы­рос­ла в ми­ло­вид­ную де­вуш­ку - ис­си­ня-чер­ные де­довс­кие гла­за, олив­ко­вая ко­жа, длин­ные, до­хо­дя­щие до се­ре­ди­ны икр, нео­жи­дан­но льня­ные, в ме­до­вый пе­ре­лив, ма­те­ринс­кие куд­ри. Во­ло­сы она зап­ле­та­ла в пыш­ную ко­су, ук­ла­ды­ва­ла ее на за­тыл­ке тя­же­лым уз­лом и хо­ди­ла, как Вос­ке, чуть от­ки­нув на­зад го­ло­ву. Ста­рень­кая мать Яса­ман, уви­дев ее пос­ле столь­ких лет раз­лу­ки, ах­ну­ла и схва­ти­лась за серд­це - как же ты по­хо­жа на обоих своих ро­ди­те­лей, де­воч­ка, слов­но сое­ди­ни­ла нес­част­ные их ду­ши в своей. Ана­то­лия нес­ка­зан­но об­ра­до­ва­лась то­му, что со­се­ди пе­ре­жи­ли го­лод. Яса­ман, ко­то­рая бы­ла стар­ше ее на двад­цать два го­да и к то­му вре­ме­ни уже нян­чи­ла пер­во­го вну­ка, взя­лась со своим му­жем Ова­не­сом по­мо­гать ей при­во­дить в по­ря­док од­рях­лев­ший дом и под­ни­мать ого­род. Они ук­ре­пи­ли под­пор­ка­ми зад­нюю сте­ну, за­ме­ни­ли ссох­шие­ся окон­ные ра­мы на но­вые, за­ла­та­ли про­ва­лив­ший­ся пол ве­ран­ды. Со вре­ме­нем Ана­то­лия иск­рен­не при­вя­за­лась к ним, и при­вя­зан­ность эта бы­ла взаим­ной. К Ана­то­лии, единст­вен­ной вы­жив­шей до­че­ри свое­го со­се­да и дру­га, Ова­нес от­но­сил­ся с оте­чес­кой за­бо­той и вни­ма­нием, а Яса­ман ста­ла для нее всем - ма­терью, сест­рой, под­ру­гой, пле­чом, на ко­то­рое мож­но опе­реть­ся, ког­да жизнь ста­но­вит­ся сов­сем не­вы­но­си­мой.

За вре­мя, про­ве­ден­ное в до­ли­не, Ана­то­лия от­вык­ла от тяж­ко­го де­ре­венс­ко­го тру­да, прош­ло не­ма­ло вре­ме­ни, по­ка она сно­ва на­учи­лась справ­лять­ся и с ого­ро­дом, и с го­тов­кой, и с убор­кой. Что­бы об­лег­чить се­бе жизнь, она за­пер­ла боль­шую часть ком­нат в до­ме, оп­ре­де­лив под жилье ро­ди­тельс­кую спаль­ню, гости­ную и кух­ню, но раз в две не­де­ли ей при­хо­ди­лось тща­тель­но при­би­рать­ся вез­де, про­ти­рать пыль, вы­но­сить про­вет­ри­вать­ся на солн­це или на све­жий, пах­ну­щий инеем мо­роз тя­же­лые одея­ла из овечьей шерсти, по­душ­ки, му­та­ки и ков­ры. По­нем­но­гу она об­за­ве­лась жив­ностью - Яса­ман по­да­ри­ла ей ку­роч­ку, ко­то­рая пер­вое вре­мя оби­та­ла в ста­ром ку­рят­ни­ке, что­бы не оста­вать­ся без пе­ту­ха. Но по­том, ког­да она вы­си­де­ла яй­ца, Ана­то­лия заб­ра­ла ее с пи­ща­щим и ко­по­ша­щим­ся вы­вод­ком к се­бе, один из цып­лят - бое­ви­тый, вздор­ный с пер­вых дней жиз­ни, вы­рос в знат­но­го пе­те­ла, настоя­ще­го по­тас­ку­на, с охо­той пок­ры­ваю­ще­го не толь­ко свой ку­ри­ный га­рем, но и пер­на­тую женс­кую по­ло­ви­ну со­сед­них дво­ров, за что не раз по­па­дал в кро­ва­вые дра­ки, от­ку­да, впро­чем, неиз­мен­но вы­хо­дил по­бе­ди­те­лем и дол­го по­том ку­ка­ре­кал с за­бо­ра, на­во­дя страх и тре­пет на по­вер­жен­ных про­тив­ни­ков. Сле­дом Ана­то­лия об­за­ве­лась ко­зой, нау­чи­лась зак­ва­ши­вать ма­цун[7] и де­лать пра­виль­ную брын­зу - мяг­кую, неж­ную, мо­лоч­но-влаж­ную на сре­зе. Пер­вое вре­мя пек­ла хлеб под прис­мот­ром Яса­ман, по­том под­на­то­ре­ла и справ­ля­лась са­ма. По воск­ре­сеньям, в са­мую рань, хо­ди­ла на клад­би­ще, а по­том в ча­сов­ню - по­ми­нать род­ных. Клад­би­ще за го­ды ее от­сутст­вия уве­ли­чи­лось в два ра­за, Ана­то­лия об­хо­ди­ла мол­ча­ли­вые ка­мен­ные кресты, вы­чи­ты­вая вы­се­чен­ные на них име­на це­лых се­мей.

Спустя пол­го­да пос­ле возв­ра­ще­ния она уст­рои­лась на ра­бо­ту в биб­лио­те­ку. Взя­ли ее ту­да, нев­зи­рая на от­сутст­вие об­ра­зо­ва­ния, просто по­то­му, что ра­бо­тать бы­ло боль­ше не­ко­му - ста­рая биб­лио­те­кар­ша не пе­ре­жи­ла го­ло­да, а ни­ко­го дру­го­го, кто сог­ла­сил­ся бы за жал­кие гро­ши про­во­дить пять дней в не­де­лю в пыль­ном, застав­лен­ном книж­ны­ми пол­ка­ми по­ме­ще­нии, не наш­лось. Де­тей в Ма­ра­не не оста­лось, единст­вен­но­му пе­ре­жив­ше­му го­лод ре­бен­ку, вну­ку Ме­ли­канц Ва­но, ед­ва ис­пол­ни­лось пять лет, по­строен­ные на­ка­ну­не го­ло­да шко­ла и биб­лио­те­ка прак­ти­чес­ки пусто­ва­ли, но Ана­то­лия не уны­ва­ла: жизнь вез­де пробьет се­бе до­ро­гу, ско­ро ро­дит­ся но­вое по­ко­ле­ние де­тей, и все вер­нет­ся на кру­ги своя.

Биб­лио­те­ка по­ка­за­лась ей раем, местом, где мож­но от­дох­нуть от ежед­нев­ных од­нооб­раз­ных и опосты­лев­ших до­маш­них за­бот. Ана­то­лия тща­тель­но пе­ре­мы­ла пол­ки, на­тер­ла их до блес­ка до­маш­ним вос­ком, пе­реб­ра­ла чи­та­тельс­кие фор­му­ля­ры, по но­вой расста­ви­ла кни­ги, иг­но­ри­руя шифр и ал­фа­вит­ный по­ря­док и ру­ко­водст­вуясь иск­лю­чи­тель­но цве­то­вы­ми пред­поч­те­ния­ми - вни­зу те, ко­то­рые в тем­ных об­лож­ках, а на­вер­ху те - что в свет­лых. За­ве­ла кру­гом расте­ния - ду­шистый го­ро­шек, алоэ и ге­рань, на горш­ки пусти­ла гли­ня­ные ши­ро­ко­гор­лые кув­ши­ны, ко­то­рые простаи­ва­ли без де­ла в пог­ре­бе, толь­ко схо­ди­ла в плот­ниц­кую Ми­на­са - с прось­бой прос­вер­лить на до­ныш­ках ды­роч­ки для лиш­ней вла­ги. Под­мастерье Ми­на­са, кря­жистый, не­вы­со­кий му­жи­чок, вдо­вый и без­дет­ный, в го­ды го­ло­да по­хо­ро­нив­ший всю свою семью, сра­зу по­ло­жил на нее глаз. Он лич­но доста­вил в биб­лио­те­ку кув­ши­ны, заг­ля­ды­вал по­том еще нес­коль­ко раз - яко­бы ра­зуз­нать, нуж­на ли по­мощь, си­дел до­позд­на, не сво­дил взгля­да со сму­щен­ной Ана­то­лии, а спустя ме­сяц явил­ся к ней до­мой, с пред­ло­же­нием по­же­нить­ся. Ана­то­лия не лю­би­ла его и зна­ла, что не по­лю­бит, но за­муж пой­ти сог­ла­си­лась, просто по­то­му, что вы­хо­дить бы­ло боль­ше не за ко­го - сво­бод­ных муж­чин в де­рев­не не оста­лось, а те, ко­то­рые бы­ли, не под­хо­ди­ли по воз­расту: или мо­ло­дые, или же, нао­бо­рот, очень ста­рые. Брак по­лу­чил­ся нес­част­ли­вым, за во­сем­над­цать дол­гих лет, про­жи­тых с му­жем, она так и не уз­на­ла, что та­кое лас­ко­вое сло­во или за­бот­ли­вое от­но­ше­ние. Муж ока­зал­ся на удив­ле­ние черст­вым и рав­но­душ­ным че­ло­ве­ком, был неук­люж и неот­зыв­чив в посте­ли, на роб­кие прось­бы Ана­то­лии быть хоть чу­точ­ку неж­нее от­ве­чал гру­бым хо­хо­том, часто брал ее си­лой - она ле­жа­ла пос­ле про­пах­шая его по­том и не­мы­той плотью и, гло­тая сле­зы, не­на­ви­де­ла се­бя всей ду­шой. Единст­вен­ной меч­те - ро­дить де­тей и пос­вя­тить се­бя их вос­пи­та­нию - не суж­де­но бы­ло сбыть­ся: ей так и не уда­лось за­бе­ре­ме­неть. Муж сна­ча­ла толь­ко об­ви­нял ее в бесп­ло­дии, но с го­да­ми ста­но­вил­ся мрач­ней и не­тер­пи­мее, вы­ве­ден­ный из се­бя ее бесс­ло­вес­ной по­кор­ностью, разд­ра­жал­ся и зве­рел, а под ко­нец за­вел при­выч­ку на­пи­вать­ся и по­ко­ла­чи­вать ее, ва­лить на пол и тас­кать по до­му за ко­сы, но­ро­вя не про­пустить ни од­ной ком­на­ты, а по­том за­пи­рал до ут­ра в по­лу­сы­ром хо­зяйст­вен­ном по­ме­ще­нии. С каж­дым ра­зом ста­но­вясь все бес­по­щад­нее, он, на­вер­ное, ког­да-ни­будь убил бы ее, ес­ли бы не страх пе­ред ис­по­линс­ким Ова­не­сом, ко­то­рый, за­ме­тив од­наж­ды кро­во­под­тек на ску­ле Ана­то­лии, ни­че­го не го­во­ря, пря­ми­ком нап­ра­вил­ся в мастерс­кую, вы­дер­нул его из-за плот­ниц­ко­го стан­ка, про­та­щил за ши­во­рот по дво­ру и за­ки­нул на вы­со­кую по­лен­ни­цу. Ушел, сверк­нув гла­зом:

- Еще раз под­ни­мешь на нее ру­ку - убью те­бя без раз­го­во­ров, яс­но?

Заступ­ни­чест­во Ова­не­са спас­ло Ана­то­лии жизнь, но прев­ра­ти­ло в не­вы­но­си­мую му­ку каж­дый ее день - те­перь муж до­во­дил ее умею­чи, в пол­ней­шей ти­ши­не: вы­во­ра­чи­вал ру­ки, бил по суста­вам - что­бы не вид­но бы­ло сле­дов, из­во­дил при­дир­ка­ми, отк­ро­вен­но глу­мил­ся над ней. Ана­то­лия тер­пе­ла мол­ча, не жа­ло­ва­лась - боя­лась, что Ова­нес сдер­жит сло­во и убьет ее го­ре-му­жа, а при­чи­нять ко­му-ли­бо вред она не хо­те­ла.

Единст­вен­ной от­ду­ши­ной в ее бесп­рос­вет­ных буд­нях ста­ло чте­ние. Пер­вые го­ды, ког­да биб­лио­те­ка сов­сем пусто­ва­ла, она пре­да­ва­лась лю­би­мо­му за­ня­тию все ра­бо­чее вре­мя нап­ро­лет. По­нем­но­гу, бла­го­да­ря наи­тию и врож­ден­но­му вку­су, нау­чи­лась от­ли­чать хо­ро­шую ли­те­ра­ту­ру от пло­хой, влю­би­лась в клас­си­ков - русс­ких и фран­цузс­ких, но гра­фа Толсто­го воз­не­на­ви­де­ла бе­зо­го­во­роч­но и нав­сег­да - сра­зу пос­ле проч­те­ния «Ан­ны Ка­ре­ни­ной». Вы­чис­лив в его от­но­ше­нии к ге­рои­ням нестер­пи­мое без­ду­шие и вы­со­ко­ме­рие, она за­пи­са­ла гра­фа в са­мо­ду­ры и дес­по­ты и уб­ра­ла толстен­ные то­ма его книг по­даль­ше от глаз - что­бы мень­ше расст­раи­вать­ся. До­ве­ден­ная из­де­ва­тельст­ва­ми му­жа до край­не­го от­чая­ния, ми­рить­ся с та­кой несп­ра­вед­ли­востью еще и на книж­ных стра­ни­цах она не на­ме­ре­ва­лась.

В сво­бод­ное от чте­ния вре­мя Ана­то­лия на­во­ди­ла в биб­лио­те­ке уют и кра­со­ту: за­ве­си­ла ок­на лег­ки­ми сит­це­вы­ми што­ра­ми - в по­ло­ви­ну дли­ны, что­бы не ли­шать расте­ния сол­неч­но­го све­та, при­та­щи­ла из до­му па­лас и посте­ли­ла его вдоль об­ве­шан­ной порт­ре­та­ми пи­са­те­лей сте­ны, а неу­доб­ные си­денья де­ре­вян­ных ла­вок ук­ра­си­ла ве­се­лень­ки­ми по­душ­ка­ми, ко­то­рые са­ма же и сши­ла из раз­ноц­вет­ных лос­ку­тов.

Биб­лио­те­ка те­перь на­по­ми­на­ла ухо­жен­ную оран­же­рею-чи­таль­ню - все по­до­кон­ни­ки и про­хо­ды меж­ду пол­ка­ми бы­ли обстав­ле­ны кув­ши­на­ми и горш­ка­ми с расте­ния­ми, Ана­то­лия пе­ре­вез­ла из быв­ше­го име­ния Ар­ша­ка-бе­ка (ны­не за­ко­ло­чен­но­го и за­бы­то­го До­ма куль­ту­ры) во­семь тя­же­лых псев­доан­тич­ных ва­зо­нов и раз­ве­ла в них чай­ные ро­зы, ду­шистую козью жи­мо­лость и гор­ные ли­лии. Ро­зы цве­ли нев­по­пад и пах­ли так, что при­ма­ни­ва­ли своим аро­ма­том пчел - те за­ле­та­ли в отк­ры­тые фор­точ­ки и нем­но­го поп­лу­тав в склад­ках сит­це­вых штор, бе­зо­ши­боч­но на­хо­ди­ли до­ро­гу к расте­ниям. Соб­рав цве­точ­ную пыль­цу, они уле­та­ли об­рат­но, что­бы вер­нуть­ся вновь. Од­наж­ды осенью, при­ма­нен­ный слад­ко­ва­то-горь­ким за­па­хом пло­дов жи­мо­лости, в ок­но за­ле­тел це­лый пче­ли­ный рой и, за­бив­шись за по­то­лоч­ную бал­ку, воз­на­ме­рил­ся, ви­ди­мо, остать­ся там нав­сег­да. И Ана­то­лии приш­лось обе­гать всю де­рев­ню в поис­ках дво­ра, с па­се­ки ко­то­ро­го уле­те­ли пче­лы. В подк­ле­ти вы­рос боль­шой му­ра­вей­ник - му­равьи­ные тро­пы, кри­во пет­ляя, тя­ну­лись по до­ща­тым насти­лам к вход­ной две­ри и ис­че­за­ли за по­ро­гом. Кар­низ кры­ши по пе­ри­мет­ру об­ле­пи­ли гнез­да ласто­чек - из го­да в год они при­ле­та­ли ту­да, что­бы вы­вести но­вых птен­цов. По осе­ни, сра­зу пос­ле от­ле­та птиц, Ана­то­лии при­хо­ди­лось от­мы­вать на­руж­ные сте­ны от по­ме­та и про­че­го му­со­ра об­мо­тан­ной ве­тошью мет­лой. Од­наж­ды она об­на­ру­жи­ла во­робьи­ное гнез­до в печ­ной тру­бе и вы­нуж­де­на бы­ла до­жи­дать­ся то­го вре­ме­ни, ког­да птен­цы вы­лу­пят­ся, ок­реп­нут и уле­тят, и толь­ко пос­ле бе­реж­но пе­ре­нес­ла гнез­до на де­ре­во. Ина­че мож­но бы­ло спуг­нуть ро­ди­те­лей, и те нав­сег­да по­ки­ну­ли бы гнез­до, заб­ро­сив на произ­вол судь­бы не­до­си­жен­ные яй­ца.

Биб­лио­те­ка со вре­ме­нем ста­ла на­по­ми­нать Ва­ви­лон для жив­ности: вся­кая пи­чуж­ка или бу­каш­ка на­хо­ди­ли здесь приют и мно­жи­лись с уди­ви­тель­ной ре­ти­востью. Ана­то­лия остав­ля­ла на по­до­кон­ни­ках блюд­ца с са­хар­ной во­дой - для ба­бо­чек и божьих ко­ро­вок, смасте­ри­ла нес­коль­ко кор­му­шек для птиц и вы­са­ди­ла во дво­ре не­боль­шой ого­род - на ра­дость му­равьям. Так она и про­во­ди­ла дни, ше­лестя стра­ни­ца­ми лю­би­мых, пах­ну­щих ко­жа­ным пе­реп­ле­том книг, без­дет­ная и нес­част­ная, ок­ру­жен­ная не­вин­ны­ми соз­да­ния­ми - на ра­бо­те и тер­зае­мая не­на­вистью суп­ру­га - в от­цовс­ком до­ме.

Спустя вре­мя шко­ла шат­ко-вал­ко, но наб­ра­ла на­чаль­ный класс, и в биб­лио­те­ке на­ко­нец поя­ви­лись ма­лень­кие по­се­ти­те­ли. Ана­то­лия об­ру­ши­ла на них всю свою не­раст­ра­чен­ную ма­те­рин­скую лю­бовь. На сто­ле, ря­дом с де­ре­вян­ным лот­ком с чи­та­тельс­ки­ми фор­му­ля­ра­ми, она всег­да дер­жа­ла ва­зоч­ку с су­хоф­рук­та­ми и до­маш­ним пе­ченьем. Ес­ли де­ти про­си­ли по­пить, на­ли­ва­ла им чая или ком­по­та, а по­том разв­ле­ка­ла вы­чи­тан­ны­ми или же при­ду­ман­ны­ми исто­рия­ми. Взрос­лые ред­ко заг­ля­ды­ва­ли в биб­лио­те­ку, не до книг им бы­ло, а вот де­ти - смеш­ные, лю­бо­пыт­ные, гла­застые - мог­ли про­во­дить там ча­сы нап­ро­лет. Они с тро­га­тель­ной осто­рож­ностью бро­ди­ли сре­ди ва­зо­нов и горш­ков с расте­ния­ми, но­ро­вя при­ню­хать­ся к каж­до­му цвет­ку, наб­лю­да­ли за по­ле­том пчел, до­ли­ва­ли в блюд­ца са­хар­ной во­ды, чи­та­ли, де­ла­ли уро­ки, отв­ле­каясь на мно­го­чис­лен­ные воп­ро­сы, ко­то­ры­ми сы­па­ли неп­рестан­но. Ухо­дя, обя­за­тель­но подстав­ля­ли для по­це­луя щеч­ку. Ана­то­лия иск­рен­не ве­ри­ла, что лю­бовь де­тей не что иное, как уте­ше­ние не­бес за ее без­дет­ность.

- Пусть хо­тя бы так, - сми­рен­но сог­ла­ша­лась она со своей судь­бой.

Му­чи­тель­ная и тя­же­лая лич­ная жизнь, на про­тя­же­нии во­сем­над­ца­ти дол­гих лет не­ми­нуе­мо ка­тя­щая­ся под от­кос, кон­чи­лась боль­шой тра­ге­дией. Муж, обоз­лен­ный всеоб­щим лас­ко­вым к ней от­но­ше­нием, ре­шил окон­ча­тель­но под­пор­тить ей жизнь и од­наж­ды пот­ре­бо­вал уво­лить­ся с ра­бо­ты. Обыч­но бесс­ло­вес­ная, Ана­то­лия нео­жи­дан­но, да­же для се­бя, от­ве­ти­ла твер­дым от­ка­зом. А ког­да он при­выч­но за­мах­нул­ся на нее, приг­ро­зи­ла по­жа­ло­вать­ся Ова­не­су.

- Пусть он те­бя уму-ра­зу­му нау­чит, - вы­па­ли­ла в серд­цах она. - А ес­ли не возь­мешь­ся за ум - раз­ве­дусь с то­бой. За­пом­ни, в моем от­цовс­ком до­ме ты ру­ки на ме­ня боль­ше не под­ни­мешь!

Муж не­хо­ро­шо при­щу­рил­ся, смол­чал. Но, дож­дав­шись, ког­да она уй­дет на ра­бо­ту, уст­роил настоя­щий пог­ром - вы­бил две­ри во всех ком­на­тах, раз­нес то­по­ром ме­бель, не по­ща­дил да­же сун­дук, ко­то­рый Ана­то­лия бе­рег­ла как зе­ни­цу ока - там, бе­реж­но про­ло­жен­ные су­ше­ной ла­ван­дой и мят­ным листом, ле­жа­ли платьи­ца, ту­фель­ки и иг­руш­ки по­кой­ных сестер.

Прив­ле­чен­ная шу­мом Яса­ман по­боя­лась за­хо­дить в дом, от­пра­ви­ла за под­ру­гой в биб­лио­те­ку вну­ка, а са­ма по­бе­жа­ла в дру­гой ко­нец де­рев­ни - за му­жем. Ког­да за­пы­хав­ший­ся Ова­нес доб­рал­ся до места, Ана­то­лия ле­жа­ла без соз­на­ния на по­лу гости­ной, из­би­тая до по­лус­мер­ти, а на глад­кой по­верх­ности оваль­но­го сто­ла зия­ли два глу­бо­ких сле­да от уда­ров то­по­ра - это оз­ве­рев­ший муж, расп­ластав ее на сто­леш­ни­це, от­сек под ко­рень чу­дес­ные ме­до­вые ко­сы и, крик­нув ей в ли­цо с тор­жест­вую­щим зло­рад­ством: «Те­перь ты сдох­нешь без своих во­лос», - скрыл­ся из до­му, заб­рав на­пос­ле­док все ее скуд­ные сбе­ре­же­ния. По­го­ня за ним ни­че­го не да­ла - он умуд­рил­ся уе­хать на поч­то­вом фур­го­не в до­ли­ну, где и сги­нул с кон­ца­ми и ни­ког­да бо­лее не да­вал о се­бе знать.

Яса­ман вы­ха­жи­ва­ла под­ру­гу мо­лит­ва­ми и це­леб­ны­ми настоя­ми. Де­рев­ня, пот­ря­сен­ная слу­чив­шим­ся, за­мер­ла в тре­вож­ном ожи­да­нии - каж­дый пом­нил о прок­ля­тии, ко­то­рое нис­пос­ла­ла на семью Агу­ли­санц Вос­ке и Се­воянц Ка­пи­то­на Та­те­вик.

Но Ана­то­лия, ко всеоб­ще­му об­лег­че­нию, быст­ро пош­ла на поп­рав­ку и ско­ро сно­ва выш­ла на ра­бо­ту. У нее еще дол­го ло­ми­ло те­ло - осо­бен­но к пе­ре­ме­не по­го­ды, и зре­ние пост­ра­да­ло от уда­ра ку­ла­ком по го­ло­ве - приш­лось съез­дить в до­ли­ну, что­бы за­ка­зать се­бе оч­ки, но она не роп­та­ла и выг­ля­де­ла да­же счаст­ли­вой, по­то­му что на­ко­нец-то ос­во­бо­ди­лась от гне­ту­ще­го стра­ха, прес­ле­до­вав­ше­го ее все го­ды бра­ка.

Ста­рик Ми­нас, дож­дав­шись, ког­да она поп­ра­вит­ся, заг­ля­нул к ней до­мой, сму­щен­но крях­тя, из­ви­нял­ся за не­пу­те­во­го по­мощ­ни­ка и пред­ла­гал по­чи­нить ис­пор­чен­ную ме­бель, но Ана­то­лия от­ка­за­лась что-ли­бо восста­нав­ли­вать. Она по­нем­но­гу вы­нес­ла во двор об­лом­ки и сожг­ла их дот­ла, единст­вен­ное, что оста­ви­ла - оваль­ный стол из мо­ре­но­го ду­ба, со сле­да­ми от уда­ров то­по­ра. Ова­нес при­та­щил ей ши­фоньер, Ей­бо­ганц Ва­лин­ка усту­пи­ла кро­вать и тах­ту, а Яку­ли­чанц Маг­та­хи­нэ - боль­шой де­ре­вян­ный ларь. Ми­нас по­ти­хо­неч­ку по­чи­нил меж­ком­нат­ные две­ри и пе­рек­ра­сил до­ща­тые по­лы. От бы­ло­го бо­га­то­го ви­да до­ма не оста­лось и сле­да, но скуд­ная обста­нов­ка не пе­ча­ли­ла Ана­то­лию, она всег­да уме­ла до­вольст­во­вать­ся ма­лым. Нес­ка­зан­но ра­до­ва­лась чу­дом уце­лев­ше­му аль­бо­му с фо­тог­ра­фия­ми - взя­ла его на ра­бо­ту, что­бы от­рестав­ри­ро­вать ко­ре­шок, да так и за­бы­ла на сто­ле, чем и спас­ла его.

До вой­ны, не­ми­нуе­мым мо­ро­ком кру­жив­шей над до­ли­ной, оста­ва­лось пять лет, и все эти го­ды Ана­то­лия про­жи­ла в без­мя­теж­ном, бла­гос­ло­вен­ном по­кое. Дни она про­во­ди­ла в биб­лио­те­ке, ве­че­ра - у се­бя или же у Яса­ман, по вы­ход­ным на­ве­ща­ла род­ных на клад­би­ще - по­са­жен­ная на мо­ги­ле от­ца пла­ку­чая ива раз­рос­лась, раз­ве­си­ла над ка­мен­ны­ми креста­ми свои длин­ные тон­кие вет­ви, ше­лесте­ла се­реб­ристо-зе­ле­ны­ми листья­ми бес­ко­неч­ные мо­лит­вы. Ана­то­лия рас­по­ла­га­лась меж­ду надг­ро­бия­ми, ес­ли поз­во­ля­ла по­го­да, до­позд­на, до ли­ло­во­го за­ка­та. Иног­да за­сы­па­ла, прис­ло­нив­шись вис­ком к прох­лад­но­му хач­ка­ру. Сле­ва ле­жа­ли мать с от­цом, спра­ва - сест­ры и ба­бо Ма­нэ. Ана­то­лия си­де­ла, обх­ва­тив ко­ле­ни ру­ка­ми, и расс­ка­зы­ва­ла им счаст­ли­вые исто­рии: о де­тях, ко­то­рых с каж­дым го­дом, сла­ва Бо­гу, рож­да­лось все боль­ше, о чай­ных ро­зах, что при­ма­ни­ва­ли своим аро­ма­том це­лые рои пчел, о му­равьи­ных тро­пах, тя­нув­ших­ся из-под по­ла кро­хот­ны­ми стеж­ка­ми к биб­лио­теч­но­му по­ро­гу.

Так она и ста­ре­ла - мед­лен­но и неук­лон­но, в ок­ру­же­нии до­ро­гих серд­цу приз­ра­ков, оди­но­кая, но счаст­ли­во уми­рот­во­рен­ная. Яса­ман, ко­то­рую бес­по­кои­ло оди­но­чест­во под­ру­ги, нес­коль­ко раз на­ме­ка­ла, что неп­ло­хо бы ей еще раз вый­ти за­муж, но Ана­то­лия от­ри­ца­тель­но ка­ча­ла го­ло­вой - позд­но, да и не­за­чем. Что я ви­де­ла хо­ро­ше­го от од­но­го му­жа, что­бы ждать хо­ро­шее от вто­ро­го?

Вой­на слу­чи­лась в год, ког­да ей ис­пол­ни­лось со­рок два. Сна­ча­ла из до­ли­ны ста­ли при­хо­дить смут­ные из­вестия о пе­рест­рел­ках на восточ­ных гра­ни­цах, по­том за­бил тре­во­гу Ова­нес, до­тош­но чи­таю­щий га­зе­ты. Су­дя по сроч­ным сооб­ще­ниям о боях, де­ла на гра­ни­цах - восточ­ной, а за­тем и юго-за­пад­ной - шли из рук вон пло­хо. Зи­мой по­дос­пе­ла весть об объяв­лен­ной всеоб­щей мо­би­ли­за­ции. Спустя ме­сяц всех муж­чин Ма­ра­на, спо­соб­ных дер­жать в ру­ках ору­жие, заб­ра­ли на фронт. А по­том вой­на приш­ла в до­ли­ну. Раз­вер­ну­лась ог­ром­ным клы­кастым вер­ту­ном, заг­ре­бая в свой чу­до­вищ­ный во­до­во­рот строе­ния и лю­дей. Склон Ма­ниш-Ка­ра, по ко­то­ро­му змеи­лась единст­вен­ная до­ро­га, ве­ду­щая в Ма­ран, пок­рыл­ся рыт­ви­на­ми - сле­да­ми от ми­но­мет­ных обст­ре­лов. Де­рев­ня на дол­гие го­ды пог­ру­зи­лась в бесп­рос­вет­ную те­мень, го­лод и хо­лод. Бом­беж­ки обор­ва­ли ли­нии элект­ро­пе­ре­дач и вы­би­ли стек­ла в ок­нах. Приш­лось об­тя­ги­вать ра­мы по­лиэ­ти­ле­но­вой плен­кой, по­то­му что неот­ку­да бы­ло достать но­вые стек­ла, да и ка­кой смысл их встав­лять, ес­ли сле­дую­щий обст­рел не­ми­нуе­мо прев­ра­тит их в гру­ду ос­кол­ков? Осо­бен­но бес­по­щад­ны­ми бом­беж­ки ста­но­ви­лись в се­зон се­ва, на­ме­рен­но не да­вая ра­бо­тать в по­ле, а скуд­но­го уро­жая с ого­ро­да хва­та­ло не­на­дол­го. Дров, что­бы про­то­пить пе­чи и хо­тя бы из­ба­вить­ся от му­чи­тель­но­го хо­ло­да, неот­ку­да бы­ло до­быть: лес ки­шел вра­жес­ки­ми ла­зут­чи­ка­ми, не ща­див­ши­ми ни­ко­го - ни жен­щин, ни ста­ри­ков. На растоп­ку приш­лось пус­кать де­ре­вян­ные часто­ко­лы, по­том - чер­дач­ные кры­ши и са­раи, спустя вре­мя ста­ли раз­би­рать ве­ран­ды.

Пер­вая зи­ма вы­да­лась осо­бен­но му­чи­тель­ной, Ана­то­лии приш­лось пе­реб­рать­ся жить на кух­ню, поб­ли­же к пе­чи. В осталь­ных нео­тап­ли­вае­мых ком­на­тах ста­ло не­воз­мож­но на­хо­дить­ся - об­тя­ну­тые плен­кой ок­на не за­щи­ща­ли от сы­рости и хо­ло­да, а сте­ны и по­тол­ки пок­ры­лись толстым слоем инея, ко­то­рый, ес­ли нем­но­го приг­ре­ва­ло, под­таи­вал и сте­кал лу­жи­ца­ми на ме­бель, одея­ла и ков­ры, без­возв­рат­но их пор­тя. Скуд­ные за­па­сы ке­ро­си­на для ламп быст­ро ис­сяк­ли, сле­дом кон­чи­лись све­чи. Шко­ла с наступ­ле­нием хо­ло­дов зак­ры­лась, биб­лио­те­ка то­же пусто­ва­ла. Ана­то­лия наг­ру­зи­ла те­леж­ку кни­га­ми, ко­то­рые воз­на­ме­ри­лась пе­ре­чи­тать за зи­му, а так­же горш­ка­ми и ва­зо­на­ми с расте­ния­ми и при­вез­ла их до­мой, в теп­ло. За­го­ро­ди­ла угол кух­ни, подсте­ли­ла со­ло­мы, пе­ре­се­ли­ла ту­да бе­ре­мен­ную ко­зу - к кон­цу ян­ва­ря та при­нес­ла двух коз­лят. Так и про­ве­ла бес­ко­неч­но дол­гую и хо­лод­ную зи­му - воз­ле пе­чи, в ок­ру­же­нии расте­ний, лю­би­мых книг и мел­ко ме­ме­каю­щих ко­зо­чек. Мыть­ся при­хо­ди­лось частя­ми, в де­ре­вян­ном ко­ры­те - сна­ча­ла го­ло­ва, по­том верх­няя часть ту­ло­ви­ща, по­том ниж­няя. Она мы­лась, стыд­ли­во по­вер­нув­шись к ко­зам спи­ной - стес­ня­лась. Зи­ма вы­да­лась снеж­ной, поэ­то­му хо­дить за во­дой на род­ник на­доб­ности не бы­ло, Ана­то­лия за­чер­пы­ва­ла в вед­ра снег, часть остав­ля­ла на ночь - отстоять­ся, на питье и го­тов­ку, а дру­гую гре­ла на пе­чи и пус­ка­ла на стир­ку и мытье по­су­ды. В чет­верг и пят­ни­цу при­хо­ди­лось вы­но­сить по­мои на ве­ран­ду, что­бы они осты­ли на хо­ло­де, и лишь по­том вы­ли­вать. По ста­рин­но­му, неу­кос­ни­тель­но соб­лю­даю­ще­му­ся ма­ран­ца­ми по­верью го­ря­чую во­ду в чет­верг и пят­ни­цу лить на зем­лю бы­ло нель­зя - что­бы не ош­па­рить ног Христу.

Зим­ние дни бы­ли по­хо­жи друг на дру­га, слов­но проз­рач­ные кам­ни в чет­ках ба­бо Ма­нэ, с ко­то­ры­ми Ана­то­лия не расста­ва­лась ни­ког­да. Ут­ром она вы­би­ра­лась в ку­рят­ник - под­сы­пать зер­на пти­це и заб­рать яй­ца, да­лее кор­ми­ла коз, уби­ра­лась на кух­не и го­то­ви­ла что-ни­будь на ско­рую ру­ку, а по­том чи­та­ла на про­тя­же­нии не­дол­го­го сму­ро­го дня. С наступ­ле­нием кро­меш­ной но­чи дре­ма­ла на тах­те, за­вер­нув­шись в нес­коль­ко одеял, или же просто ле­жа­ла, наб­лю­дая гас­ну­щее све­че­ние уг­лей сквозь не­боль­шое от­верстие в зас­лон­ке дро­вя­ной пе­чи. Под ру­кой всег­да ле­жал аль­бом с фо­тог­ра­фия­ми род­ных, она про­листы­ва­ла его, ути­рая краем ру­ка­ва сле­зы, мол­ча­ла. Расс­ка­зы­вать бы­ло не­че­го, а до­саж­дать им жа­ло­ба­ми не хо­те­лось.

Вес­на наста­ла чуть поз­же, чем обыч­но, толь­ко к се­ре­ди­не мар­та из­му­чен­ный хо­ло­дом и тем­но­той Ма­ран, на­ко­нец, с об­лег­че­нием вы­дох­нул, заск­ри­пел две­ря­ми и ка­лит­ка­ми, рас­пах­нул ок­на, впус­кая в до­ма сол­неч­ный свет. Ра­дость от то­го, что на­ко­нец-то ми­но­ва­ла бесп­рос­вет­ная ле­дя­ная зи­ма, бы­ла так ве­ли­ка, что за­тми­ла страх пе­ред смертью. Ма­ран­цы дав­но уже при­вык­ли к обст­ре­лу, поэ­то­му, не об­ра­щая на не­го вни­ма­ния, за­ня­лись бы­то­вы­ми де­ла­ми, коих ока­за­лось ог­ром­ное ко­ли­чест­во. Ник­то не мог пред­по­ло­жить, что про­ник­шие в ком­на­ты хо­лод и сы­рость в состоя­нии при­чи­нить столь­ко вре­да иму­щест­ву. Нуж­но бы­ло хо­ро­шо про­вет­рить и об­су­шить от­сы­рев­шие за зи­му ком­на­ты, что­бы по­бе­дить вез­де­су­щую пле­сень, умуд­рив­шую­ся про­лезть во все белье­вые сун­ду­ки и ши­фонье­ры. Сте­ны, по­лы и ме­бель приш­лось об­ра­ба­ты­вать раст­во­ром квас­цов и ку­по­ро­са, а стир­ки хва­ти­ло на дол­гий ме­сяц, по­то­му что пе­ре­мы­вать приш­лось все - на­чи­ная от постель­ных при­над­леж­ностей и одеж­ды и за­кан­чи­вая ков­ра­ми и па­ла­са­ми. Ра­бо­ты бы­ло так мно­го, что в биб­лио­те­ку уда­лось выб­рать­ся лишь к кон­цу ап­ре­ля, ког­да нем­но­го поу­тих­ли бом­беж­ки и в шко­ле во­зоб­но­ви­лись за­ня­тия.

Ана­то­лия за­во­зи­лась ще­кой по по­душ­ке, горь­ко вздох­ну­ла, от­го­няя на­бе­жав­шие сле­зы. С то­го дня прош­ло мно­го лет, но вся­кий раз она с боль­шим тру­дом справ­ля­лась с глу­бо­кой ду­шев­ной болью, ког­да вспо­ми­на­ла, в ка­ком бедст­вен­ном состоя­нии заста­ла биб­лио­те­ку. Сы­рость, про­ник­нув сквозь за­тя­ну­тые плен­кой ок­на, доб­ра­лась да­же до са­мых верх­них по­лок, пок­рыв чу­до­вищ­ны­ми пят­на­ми пле­се­ни ко­жа­ные пе­реп­ле­ты и без­возв­рат­но по­жел­тев­шие, ис­ко­ре­жен­ные стра­ни­цы книг. Гос­по­ди, Гос­по­ди, пла­ка­ла Ана­то­лия, од­ну за дру­гой об­хо­дя обстав­лен­ные книж­ны­ми тру­пи­ка­ми пол­ки, что же я на­де­ла­ла, как же я их не убе­рег­ла?

Заг­ля­нув­шая в биб­лио­те­ку ди­рект­ри­са шко­лы об­на­ру­жи­ла ее на по­ро­ге: Ана­то­лия си­де­ла, обхв­а­тив го­ло­ву ру­ка­ми, и, мер­но рас­ка­чи­ваясь, ры­да­ла - по-детс­ки бе­зу­теш­но, взах­леб. Ди­рект­ри­са - по­жи­лая круп­ная жен­щи­на с тя­же­лой мужс­кой че­люстью и мо­гу­чи­ми пле­ча­ми - мол­ча выс­лу­ша­ла ее сбив­чи­вые объяс­не­ния, по­том прош­лась по биб­лио­те­ке, вы­дер­ну­ла нау­гад нес­коль­ко книг, про­листа­ла их, по­ка­ча­ла го­ло­вой. Вер­ну­ла их на место, при­ню­ха­лась к паль­цам, по­мор­щи­лась. Вы­та­щи­ла пла­ток, брез­гли­во утер­ла ру­ки.

- Ну и что ты мог­ла сде­лать, Ана­то­лия? Они все рав­но бы по­гиб­ли.

- Но как же так? Как же так? Ста­рая биб­лио­те­кар­ша их в го­лод убе­рег­ла, а я не смог­ла в вой­ну убе­речь.

- Тог­да ок­на бы­ли це­лы, а те­перь… Кто же мог знать, что так вый­дет!

Ана­то­лия предп­ри­ня­ла тщет­ную по­пыт­ку спасти кни­ги. При­нес­ла мо­ток белье­вой ве­рев­ки, про­тя­ну­ла с де­ся­ток ря­дов по дво­ру. Об­ве­си­ла от края до края кни­га­ми, в на­деж­де на то, что солн­це и ве­тер вы­тя­нут вла­гу, а там, быть мо­жет, по­лу­чит­ся как-ни­будь их от­рестав­ри­ро­вать. Со сто­ро­ны ка­за­лось, буд­то над биб­лио­теч­ным дво­ром взмы­ла стая раз­ноц­вет­ных птиц, взмы­ла - и по­вис­ла в воз­ду­хе, уны­ло опустив свои бес­по­лез­ные крылья. Ана­то­лия хо­ди­ла меж­ду ря­да­ми, во­ро­ши­ла стра­ни­цы. Про­ве­ла ночь в биб­лио­те­ке, на слу­чай дож­дя. На вто­рой день кни­ги по­жух­ли и ста­ли осы­пать­ся стра­ни­ца­ми, слов­но листья по осе­ни. Ана­то­лия соб­ра­ла их, вы­ва­ли­ла за за­бор, за­пер­ла биб­лио­те­ку - и ни­ког­да боль­ше ту­да не возв­ра­ща­лась.

Спустя еще семь тя­же­лых лет вой­на отсту­пи­ла, заб­рав с со­бой мо­ло­дое по­ко­ле­ние. Од­ни по­гиб­ли, дру­гие, что­бы спасти семьи, уе­ха­ли в спо­кой­ные и бла­го­по­луч­ные края. К то­му вре­ме­ни, ког­да Ана­то­лии ис­пол­ни­лось пять­де­сят во­семь, в Ма­ра­не оста­лись толь­ко ста­ри­ки, не по­же­лав­шие по­ки­дать зем­лю, где по­кои­лись их пред­ки. Бу­ду­чи са­мой мо­ло­дой жи­тель­ни­цей де­рев­ни, Ана­то­лия ни­чем внеш­не не от­ли­ча­лась от той же Яса­ман, ко­то­рой в до­че­ри го­ди­лась. Хо­ди­ла, как и осталь­ные ста­руш­ки, в шерстя­ных длин­ных платьях, по­вя­зы­ва­ла пе­ред­ник, уби­ра­ла во­ло­сы под ко­сын­ку, ко­то­рую за­тя­ги­ва­ла при­чуд­ли­вым уз­лом на за­тыл­ке. На глу­хо застег­ну­том во­ро­те но­си­ла неиз­мен­ную ка­мею - единст­вен­ное ук­ра­ше­ние, ко­то­рое оста­лось от ма­те­ри. На­деж­ды на то, что жизнь ког­да-ни­будь из­ме­нит­ся к луч­ше­му, ник­то из ма­ран­цев не ле­леял. Де­рев­ня крот­ко и при­го­во­рен­но до­жи­ва­ла свои пос­лед­ние го­ды, и Ана­то­лия - вместе с ней.

За ок­ном раз­ли­лась юж­ная ночь, во­ди­ла по по­до­кон­ни­ку роб­ки­ми лун­ны­ми лу­ча­ми, расс­ка­зы­ва­ла неж­ным сверч­ко­вым стре­ко­том о сно­ви­де­ниях, что гре­зи­лись ми­ру. Ана­то­лия ле­жа­ла на по­душ­ках, при­жав к гру­ди аль­бом с фо­тог­ра­фия­ми род­ных, - и пла­ка­ла.

 

 



[1] Золота (арм.).

[2] Центральная площадь в небольших населенных пунктах, место, где собираются люди.

[3] Раннее утро, отрезок от трех до шести утра.

[4] Окно в потолке помещения.

[5] Платье на торжество.

[6] Григорий Просветитель.

[7] Кисломолочный продукт, напоминающий вкусом простоквашу. 

?>