КАЛЕЙДОСКОП С МНОЖЕСТВОМ ГРАНЕЙ

Пе­ре­ве­ла Ири­на Мар­ка­рян

 

Тиф­лис, Моск­ва, Стам­бул и Ве­не­ция, Па­риж и Ере­ван - вот геог­ра­фия жиз­ни ве­ли­ко­го Ер­ван­да Ко­ча­ра. И ес­ли Тиф­лис ро­дил Ко­ча­ра как ху­дож­ни­ка, то Па­риж подстег­нул к поис­ку но­вой фор­мы ис­кусст­ва, ко­то­рая поста­ви­ла его имя в один ряд с те­ми гениями, кто своим твор­чест­вом пре­доп­ре­де­лил раз­ви­тие ми­ро­вой жи­во­пи­си.

Пос­ле возв­ра­ще­ния в 1936 го­ду в СССР его жда­ли го­ды при­тес­не­ний и зап­ре­тов, на­ко­нец арест и тюрь­ма... Всё это, ко­неч­но, пов­лия­ло на твор­чес­кую судь­бу вы­даю­ще­го­ся ху­дож­ни­ка и скульп­то­ра, од­на­ко не сло­ми­ло его ду­шу, и сви­де­тельст­во то­му - ге­ниаль­ные ере­ванс­кие взле­ты ис­кусст­ва Ко­ча­ра, нав­сег­да оп­ре­де­лив­шие его место в ар­мянс­ком изоб­ра­зи­тель­ном ис­кусст­ве.

В 2007 го­ду в из­да­тельст­ве «Муг­ни» выш­ла кни­га «Я и Вы» - соб­ра­ние кри­ти­чес­ких выступ­ле­ний, ста­тей, вос­по­ми­на­ний и ли­те­ра­тур­ных опы­тов Ер­ван­да Ко­ча­ра, опуб­ли­ко­вать ко­то­рые ста­ло воз­мож­но толь­ко те­перь. Чи­та­те­ли «Ли­те­ра­тур­ной Ар­ме­нии» мо­гут пер­вы­ми оз­на­ко­мить­ся с фраг­мен­та­ми этой кни­ги в пе­ре­во­де на русс­кий язык.

 

 

ПЕР­ВЫЙ МО­НУ­МЕНТ

 

Ког­да Че­ло­век про­бу­дил­ся от жи­вот­но­го и сти­хий­но­го мра­ка и ощу­тил единст­вен­ность свое­го «Я» в бесп­ре­дель­ности Все­лен­ной и ощу­тил Все­лен­ную в бесп­ре­дель­ности свое­го «Я», он воз­ли­ко­вал...

Это свое ли­ко­ванье он вло­жил в песнь, ко­то­рая бы­ла как выр­вав­ший­ся крик, и по­ве­дал ее ми­ру с тем, что­бы пол­нее ощу­тить свою быт­ность в нем, и ожи­дая от не­го отк­ли­ка. И мир - го­ры, кам­ни, до­ли­ны - отк­лик­нул­ся на его песнь, и Че­ло­век воз­ра­до­вал­ся то­му, что он есть...

Жи­вот­ные и ди­кие зве­ри в пе­ще­рах, хищ­ные пти­цы в не­бе ужас­ну­лись, сод­рог­ну­лись от го­ло­са че­ло­ве­ка, ко­то­рый не был по­хож ни на ка­кой дру­гой: он был жут­ким и уст­ра­шаю­щим - и од­нов­ре­мен­но сла­дост­ным и пле­ни­тель­ным настоль­ко, что змея и та за­во­ро­жен­но жда­ла зву­ков этой вож­де­лен­ной пес­ни...

Но кон­чи­лась песнь, и смолк и угас отк­лик... И вместе с песнью вновь про­па­ло, растая­ло в бесп­ре­дель­ности его «Я»... И сно­ва при­ро­да за­тих­ла в мол­ча­нии, ко­вар­ном и уг­ро­жаю­щем... О, осо­бен­но не­вы­но­си­ма бы­ла ночь - мрак, ко­то­рый де­лал не­реаль­ным всё вок­руг и пря­тал в неп­рог­ляд­ную мглу потёмок, где да­же те­ни ожи­ва­ли, при­ни­мая зло­ве­щие очер­та­ния...

И тог­да Че­ло­век со всей своей неисто­вой си­лой схва­тил ги­гантс­кий скаль­ный ка­мень и вотк­нул его в зем­лю вер­ти­каль­но - в про­ти­во­по­лож­ность всем осталь­ным кам­ням, ле­жав­шим плаш­мя и впо­вал­ку...

Этот вер­ти­каль­но постав­лен­ный ка­мень был оли­цет­во­ре­нием его му­жест­вен­ности и сим­во­ли­зи­ро­вал его стрем­ле­ние жить и разм­но­жать­ся...

Это бы­ла воп­ло­щен­ная в кам­не песнь его ду­ши, ко­то­рая об­ре­ла постоянст­во и дол­го­веч­ность, как ма­те­рия... И вре­мя, ко­то­рое сколь­зи­ло ми­мо об­ман­чи­во и без­молв­но, Че­ло­век пой­мал и оста­но­вил... И уз­нал, что есть вче­ра, се­год­ня и завт­ра...

Че­ло­век возд­виг пер­вый па­мят­ник-мо­ну­мент, ко­то­рый оли­це­тво­рял со­бой власть его, Че­ло­ве­ка, над вре­ме­нем... Это был пер­вый Свя­той Ал­тарь, на ко­то­ром он воз­жег огонь - са­мое гроз­ное ору­жие, ко­то­рое от­нял у при­ро­ды... И воз­ло­жил на не­го свою туч­ную жерт­ву, при­не­сен­ную во сла­ву его собст­вен­но­го «Я» - под име­нем ка­ко­го-то абст­ракт­но­го бо­жест­ва...

Это был пер­вый храм, ко­то­рый возд­виг Че­ло­век во сла­ву свое­го су­щест­во­ва­ния...

И пош­ли мно­жить­ся доль­ме­ны и мен­ги­ры[1], где отп­рав­ля­ли служ­бу муд­ре­цы и про­вид­цы друи­ды[2]

...

 

1955

 

БАЖ­БЕУК-МЕ­ЛИ­КОВ. ХУ­ДОЖ­НИК

 

Есть ху­дож­ни­ки, что при­хо­дят в наш мир, при­но­ся с со­бой свой, осо­бен­ный мик­ро­мир, ко­то­ро­му они остают­ся вер­ны до кон­ца своей жиз­ни - не­по­ко­ле­би­мо и всем своим су­щест­вом.

Та­ким был Баж­беук-Ме­ли­ков... Я знал его с са­мо­го детст­ва. Он уже тог­да был Баж­беу­ком - со своим осо­бым вку­сом, крас­ка­ми, мастерст­вом, с собст­вен­ным по­ни­ма­нием то­го, ка­кой долж­на быть кар­ти­на, с твер­дым, раз и нав­сег­да сло­жив­шим­ся взгля­дом на жизнь.

Он часто хо­дил в цирк, лю­бил всё неор­ди­нар­ное, да­ле­кое от обы­ден­ности, ска­зоч­ное и не­вооб­ра­зи­мое. Здесь, в цир­ке, он на­хо­дил жен­щин, по­хо­жих на ку­кол в своих ди­ко­вин­ных одеж­дах, с бес­печ­ны­ми, су­ля­щи­ми бла­женст­во гла­за­ми, ко­то­рые вы­пол­ня­ли фан­тасти­чес­кие трю­ки...

Баж­беу­ка ма­нил блеск цир­ко­вой аре­ны, бо­гатст­во кра­сок, выс­ве­чи­ваю­щих из тем­но­ты, и жен­щи­ны - жен­щи­ны, жен­щи­ны, чьим бе­зум­ным и са­мым пре­дан­ным по­чи­та­те­лем он был и остал­ся до свое­го пос­лед­не­го вздо­ха....

Баж­беук лю­бил удо­вольст­вия. Он был эпи­ку­реец - пе­ре­пу­тав­ший вре­ме­на эпи­ку­реец...

Ему пре­ти­ло бла­гоп­ристой­ное су­щест­во­ва­ние с его буд­нич­ностью и тра­ди­цион­ным ук­ла­дом.

Ему был чужд ин­те­рес к на­цио­наль­ным и об­щест­вен­ным проб­ле­мам - он приз­на­вал толь­ко ис­кусст­во. У Баж­беу­ка был собст­вен­ный ма­лень­кий мир - свой рай, в ко­то­ром жи­ли феи, соз­дан­ные для люб­ви и удо­вольст­вий. Но! Баж­беук изоб­ра­жает этот мир без те­ни вуль­гар­ности или низ­коп­роб­ной эро­ти­ки - нао­бо­рот, ху­дож­ник воз­вы­шает, оду­хот­во­ряет и об­ла­го­ра­жи­вает его...

Баж­беук постоян­но со­вер­шенст­во­вал свой вкус и всё глуб­же пог­ру­жал­ся в за­мыс­ло­ва­тые ла­би­рин­ты свое­го ис­кусст­ва, но всег­да оста­вал­ся Баж­беу­ком. Та­ким он и остал­ся до кон­ца - бес­ко­рыст­ный, чистый, чест­ный ху­дож­ник, истин­ный Ар­тист.

Он ни­ког­да не стал бы ри­со­вать на пло­хом холсте, не взял­ся ра­бо­тать де­ше­вы­ми вто­ро­сорт­ны­ми крас­ка­ми, в ка­ких бы ни был стес­нен­ных обстоя­тельст­вах - по­жерт­во­вал бы пос­лед­ним кус­ком хле­ба ра­ди ка­чест­ва кар­ти­ны. Он ни­ког­да не тор­го­вал своим ис­кусст­вом, хо­тя про­жил жизнь в нуж­де и ли­ше­ниях: в его до­ме не бы­ло удобств, не бы­ло да­же ме­бе­ли - сто­ла или сту­ла. Ни­че­го для нор­маль­ной че­ло­ве­чес­кой жиз­ни. Он ра­бо­тал в по­лу­тем­ной ком­на­те, один на один с мо­делью, от­го­ро­див­ший­ся от ми­ра ка­кой-то свя­щен­ной ти­ши­ной, слов­но при не­ком фан­тасти­чес­ком цер­ков­ном бо­гос­лу­же­нии, - пре­дан­ный до са­моот­ре­че­ния, ушед­ший в се­бя... Он жил в ок­ру­же­нии своих кар­тин и ра­ди своих кар­тин. Эта фа­на­тич­ная лю­бовь и пре­дан­ность при­дает его ра­бо­там ту осо­бую си­лу и кра­со­ту, ко­то­рая де­лает их не­пов­то­ри­мы­ми...

Серьез­ность и убе­ди­тель­ность Баж­беу­ка, бе­зуп­реч­ный, вы­ве­рен­ный по­черк, изыс­кан­ный ко­ло­рит де­лают его кар­ти­ны пред­ме­том поисти­не вы­со­чай­ше­го, до­хо­дя­ще­го до экста­за пок­ло­не­ния для его по­чи­та­те­лей и отк­ры­вают их зри­те­лю це­лый мир, ко­то­рый серье­зен и прек­ра­сен, прек­ра­сен - бе­зо­го­во­роч­но. И вен­чает этот мир ал­тарь, на ко­то­ром стоит жен­щи­на и ее бла­го­го­вей­ный жрец и обо­жа­тель Баж­беук.

 

1961

 

ВАГ­РАМ ГАЙ­ФЕД­ЖЯН

 

В 1917 го­ду в Тиф­ли­се отк­ры­лась пер­вая выстав­ка ар­мянс­ких ху­дож­ни­ков, на ко­то­рой боль­шой фу­рор произ­ве­ла ра­бо­та Гай­фед­жя­на «Си­рень». Пом­ню, как Еги­ше Та­де­во­сян в своем не­пов­то­ри­мом паль­то, посту­ки­вая не ме­нее зна­ме­ни­той тростью, пе­ре­бе­гал из за­ла в зал в простор­ном тор­го­вом по­ме­ще­нии Ми­лова[3]

и, как­ отк­ры­тие, сооб­щал каж­до­му бла­гую весть о чу­де яв­ле­ния в ар­мянс­ком изоб­ра­зи­тель­ном ис­кусст­ве «Си­ре­ни» Ваг­ра­ма Гай­фед­жя­на. Та­де­во­сян с востор­гом да­вал нам, мо­ло­дым на­чи­наю­щим жи­во­пис­цам (М.Маз­ма­нян, К.Ала­бян, Л.Ас­ла­ма­зян, М.Мар­га­рян, И.Ка­ра­лов и др.), необ­хо­ди­мые пояс­не­ния и настав­лял сле­до­вать его изыс­кан­но­му ху­дож­ни­чес­ко­му вку­су...

Тот, кто пом­нит эту выстав­ку 1917 го­да, не мо­жет за­быть Гай­фед­жя­на.

В те дни Гай­фед­жян окон­ча­тель­но от­дал­ся той ог­нен­ной сти­хии, ко­то­рая зо­вет­ся ис­кусст­вом, и его не спас­ли от нее ни­ка­кие шко­лы и гим­на­зии, ни да­же юри­ди­чес­кий и ме­ди­цинс­кий фа­куль­те­ты уни­вер­си­те­та.

При са­мом его рож­де­нии му­зы на­рек­ли Ваг­ра­ма ху­дож­ни­ком.

Но увы, вре­ме­на ему не бла­гоп­риятст­во­ва­ли... Гай­фед­жян был слиш­ком об­ра­зо­ван и че­рес­чур ин­тел­ли­ген­тен. Он не был го­тов сра­жать­ся, что­бы с боем от­вое­вать се­бе место в ис­кусст­ве - он умел толь­ко под сур­дин­ку наиг­ры­вать на своей ли­ри­чес­кой скрип­ке ме­ло­дии своих вос­хи­ти­тель­ных грез и ви­де­ний, ко­то­рые ни­как не вя­за­лись с ре­во­лю­цион­ным хао­сом и ме­тал­ли­чес­ким ляз­гом тя­же­лых са­пог...

Гай­фед­жя­ну еще в его род­ном Ахал­ци­хе гре­зи­лись ноч­ные гу­лянья в го­родс­ком пар­ке под вол­шеб­ным све­том фо­на­рей, ба­лы, на­ряд­ные жен­щи­ны и валь­сы ду­хо­во­го ор­кест­ра... Это бы­ли ви­де­ния мо­ло­до­го «ар­тиста», фан­та­зии про­вин­циаль­но­го меч­та­те­ля. Ро­ман­тик, он не мог раз­ру­шить вдре­без­ги хрусталь­ный дво­рец своей ду­ши и сол­да­том встать под рею­щее крас­ное зна­мя Со­ве­тов. И он, как Рах­ма­ни­нов, как Кан­динс­кий, стал вос­пе­вать «дру­гую жизнь и бе­рег даль­ний».

Гай­фед­жян от­го­ро­дил­ся от бурь в кро­хот­ном мир­ке своей жиз­ни и соз­дал це­лый ряд пусть не­боль­ших, но истин­ных жем­чу­жин жи­во­пи­си - ве­ре­ни­цу приз­рач­ных ба­лов, ко­то­рые по сей день оше­лом­ляют зри­те­ля фе­йер­вер­ка­ми цве­та и бо­гатст­вом вооб­ра­же­ния. Эти кар­ти­ны от­ры­вают че­ло­ве­ка от реаль­ности и, за­во­ра­жи­вая кол­довст­вом кра­сок, пе­ре­но­сят в дру­гой мир, слов­но ког­да-то про­жи­тый и за­бы­тый­... Ук­рыв­шись в этом своем кро­хот­ном мир­ке, он пи­сал кар­ти­ны, в ко­то­рых уже и лю­ди прев­ра­ти­лись в скоп­ле­ния яр­ких цве­то­вых то­чек: своеоб­раз­ный «гай­фед­жя­новс­кий» пуан­ти­лизм - по­ра­зи­тель­ная сим­фо­ния рос­сы­пи дра­го­цен­ных кам­ней, в ко­то­рой уга­ды­вают­ся ар­мянс­кие мо­ти­вы и на­цио­наль­ный ко­ло­рит. Всё глуб­же ухо­дя в свои ви­де­ния, Гай­фед­жян вско­ре и эти «то­чеч­ные» людс­кие си­луэ­ты за­ме­няет абст­ракт­ны­ми фор­ма­ми, ко­то­рые толь­ко де­ко­ра­тив­ны, поч­ти ор­на­мен­таль­ны. Он окон­ча­тель­но от­да­ляет­ся от фи­гу­ра­тив­ной пласти­ки и ста­но­вит­ся «му­зы­ка­листом» - как Ва­лен­си[4]

или ­Кан­динс­кий...

Но Гай­фед­жян, преж­де чем прий­ти к ним, про­шел дол­гий путь реа­листи­чес­ко­го ис­кусст­ва: в его ин­терье­рах, пей­за­жах, осо­бен­но в неж­ней­ших по ко­ло­ри­ту зим­них сцен­ках, в порт­ре­тах (та­ких как, к при­ме­ру, «Порт­рет Жас­мин») вид­на ру­ка з­ре­ло­го масте­ра. Ра­бо­ты «Ка­на­то­хо­дец», «У ок­на», «Муж­чи­на, ле­жа­щий на кро­ва­ти» и мно­гие дру­гие со всей оче­вид­ностью сви­де­тель­ствуют о боль­шом ху­до­жест­вен­ном вку­се и вы­со­чай­шем ка­чест­ве жи­во­пи­си: че­го стоит гай­фед­жя­новс­кая куль­ту­ра пе­ре­да­чи бе­ло­го - с его тон­чай­шей нюан­си­ров­кой и под­бо­ром от­тен­ков... У не­го есть изоб­ра­же­ние женс­кой фи­гу­ры, ко­то­рое сде­ла­ло бы честь са­мо­му Ко­ро­ви­ну и вооб­ще лю­бо­му из русс­ких клас­си­ков-пе­ре­движ­ни­ков.

По­ми­мо пре­по­да­ва­ния свое­го пред­ме­та этот ху­дож­ник, ко­то­ро­го по раз­носто­рон­ности раз­ви­тия мож­но бы­ло срав­нить, по­жа­луй, толь­ко с Вард­ке­сом Су­ре­нян­цем, мно­го лет пе­ре­да­вал уче­ни­кам свой жиз­нен­ный опыт, пре­вос­ход­ный вкус и де­ли­кат­ную, ин­тел­ли­гент­ную ма­не­ру по­ве­де­ния. У Гай­фед­жя­на учи­лись не толь­ко жи­во­пи­си, но и куль­ту­ре ре­чи, чисто­те и бла­го­родст­ву чувств.

Ли­ри­чес­кая скрип­ка Ваг­ра­ма Гай­фед­жя­на с вы­со­чай­шим мастерст­вом впле­ла свою пар­ти­ту­ру в боль­шую сим­фо­нию ар­мянс­ко­го ис­кусст­ва.

 

1972

 

АКОП ГЮРД­ЖЯН

 

Па­риж, Па­риж! Сколь­ко сер­дец, сколь­ко пре­дан­ных душ, пы­лаю­щих ог­нем ис­кусст­ва, сго­ре­ли дот­ла на твоем не­на­сыт­ном жерт­вен­ни­ке! Сколь­ко жиз­ней, как мо­тыль­ки, сле­таю­щие­ся к пла­ме­ни, обожг­лись и опа­ли­ли крылья жа­ром ка­диль­ниц, ку­ря­щих те­бе фи­миам. Зо­ло­то­во­ло­сый и си­нео­кий сфинкс но­во­го вре­ме­ни, ты стоишь на са­мом пе­рек­рестье ми­ро­вых пу­тей и без по­ща­ды тре­буешь жертв, жертв, жертв... Твоим серд­цем не зав­ла­дел ник­то, лишь ред­кие счаст­лив­цы удостои­лись твоей кол­дов­ской улыб­ки, ко­то­рая су­лит бесс­мер­тие...

Скульп­тор Акоп Гюрд­жян был од­ним из этих счаст­лив­цев.

Ве­ли­чай­шая тра­ге­дия ар­мянс­ко­го на­ро­да зак­лю­чает­ся в том, что стра­на его очень не­ве­ли­ка и его чис­лен­ность нес­рав­нен­но мень­ше той мо­щи ду­ши и та­лан­та, ко­то­рую он рож­дает, но не в си­лах вскор­мить и вы­растить. В ре­зуль­та­те мно­гие его сы­новья под чу­жи­ми не­бе­са­ми от­дают свой та­лант чу­жо­му пле­ме­ни...

Так и Гюрд­жян отор­вал­ся от своей го­ря­чо лю­би­мой Шу­ши, всю жизнь бе­реж­но хра­ни­мой в ду­ше (до пос­лед­не­го свое­го дня он го­во­рил на ка­ра­бахс­ком на­ре­чии), отор­вал­ся от род­ной зем­ли и, буд­то спут­ник, при­во­ди­мый в дви­же­ние си­лой свое­го ге­ния, пустил­ся в по­лет всег­да по од­ной и той же неиз­мен­ной ор­би­те - вок­руг свое­го оте­чест­ва, не пе­реста­вая ло­вить его по­зыв­ные. Гюрд­жян был и остал­ся ар­мя­ни­ном, пат­рио­том. И ког­да сго­рел, вы­ра­бо­тан­ный до кап­ли, весь его ре­сурс, он боль­шим остыв­шим ос­кол­ком упал пря­ми­ком на зем­лю род­но­го края. Его произ­ве­де­ния - око­ло 500 скульп­тур­ных ра­бот - ны­не яв­ляют­ся собст­вен­ностью на­шей стра­ны и частью сок­ро­вищ­ни­цы оте­чест­вен­но­го изоб­ра­зи­тель­но­го ис­кусст­ва.

В Па­ри­же Гюрд­жян не те­рял свя­зи с куль­тур­ной жизнью ар­мянс­кой об­щи­ны, всег­да по­се­щал ар­мянс­кие спек­так­ли и об­щест­вен­ные ме­роп­рия­тия. Он ак­тив­но сот­руд­ни­чал с сою­зом ар­мянс­ких ху­дож­ни­ков «А­ни», участ­во­вал в уст­раи­вае­мых сою­зом выстав­ках, тес­но об­щал­ся с ар­мянс­ки­ми ху­дож­ни­ка­ми и все­ми си­ла­ми ста­рал­ся по­мочь, под­дер­жать их, вы­вести из без­вест­ности. Подт­верж­де­нием ска­зан­но­го мо­жет слу­жить его участие в судь­бе ху­дож­ни­ка О.Ал­ха­зя­на. Пом­ню, как по моей прось­бе он на­шел ра­бо­ту для скульп­то­ра Ага­ро­ня­на.

Боль­шие страсти, неустан­ный поиск и твор­чес­кие дер­за­ния бу­до­ра­жи­ли ду­шу Гюрд­жя­на. «Де­мон» его судь­бы был мо­гуч и нео­буз­дан. Не слу­чай­но, что в на­чаль­ном пе­рио­де его ис­кусст­во раз­ви­ва­лось под силь­ным влия­нием Вру­бе­ля: он ваял «Де­мо­на­« и дру­го­го «ду­ха изг­на­нья» - раз­дав­лен­но­го бре­ме­нем страстей, пав­ше­го жерт­вой тор­жест­вую­щей ту­пой несп­ра­вед­ли­вости, сок­ру­шен­но­го и из­му­чен­но­го «Христа». Так же, как Вру­бель, он мно­жест­во раз сно­ва и сно­ва возв­ра­щал­ся к сю­же­ту сня­тия с креста («Пье­та»), варьи­руя раз­ме­ры и ма­те­риал скульп­ту­ры.

Гюрд­жян всег­да под­черк­ну­то оду­хот­во­рен. Его скульп­ту­ры ис­пол­не­ны ли­ри­ки. Гюрд­жян - вая­тель-поэт. Ка­жет­ся, его силь­ное и глу­бо­кое пе­ре­жи­ва­ние са­мо фор­мует пласти­чес­кий ма­те­риал, оду­шев­ляет и сти­ли­зует его, при­во­дя к гар­мо­ни­чес­ко­му слия­нию ви­зуаль­но­го и эмо­цио­наль­но­го об­ра­за.

В ма­лень­кой ста­туэт­ке «Мо­лит­ва» зри­мо яв­ле­на отп­рав­ная точ­ка ра­бо­ты скульп­то­ра: жар чувст­ва слов­но сам об­жи­гает и преоб­ра­зо­вы­вает ви­ди­мую фор­му, ко­то­рая так же, как мо­лит­ва, уст­рем­ляет­ся ввысь и вы­тя­ги­вает­ся, ис­ка­жая нор­маль­ную ана­то­мию те­ла. Это об­ра­зец чувст­вен­но­го реа­лиз­ма, ко­то­рый очень ха­рак­те­рен для Гюрд­жя­на.

В 1917 го­ду в Тиф­ли­се на выстав­ке «Ар­мянс­ких ху­дож­ни­ков» я поз­на­ко­мил­ся с Гюрд­жя­ном. Его внеш­ность пот­ряс­ла ме­ня: ши­ро­коп­ле­чий ве­ли­кан с блестя­щи­ми, чер­ны­ми как смоль во­ло­са­ми, с густы­ми бро­вя­ми и го­ря­щи­ми слов­но уголья гла­за­ми, об­ве­ден­ны­ми тем­ной кай­мой. Изум­ля­ло и по­ра­жа­ло то, что этот фи­зи­чес­ки столь зем­ной че­ло­век соз­дает та­кие хруп­кие и чувст­вен­ные скульп­ту­ры. Был ли кто-то, ко­го не за­во­ро­жил, не окол­до­вал пар­ный порт­рет суп­ру­гов Ме­ли­ко­вых? Эти бюсты бы­ли так пол­ны жиз­ни и бла­го­родст­ва, что юно­ши тай­ком це­ло­ва­ли гу­бы жен­щи­ны, а де­вуш­ки - аристок­ра­ти­чес­кие мра­мор­ные пле­чи муж­чи­ны... Ка­кое изя­щест­во, ка­кая не­зем­ная неж­ность!

С не­пе­ре­да­вае­мым вос­хи­ще­нием и востор­гом наб­лю­да­ли мы за его ра­бо­той над бюстом Шир­ван­за­де: с ка­ким мастерст­вом он пе­ре­дал власт­ный взгляд зна­ме­ни­то­го пи­са­те­ля. А мощ­ная, по­хо­жая на льви­ную, го­ло­ва пол­ко­вод­ца Анд­ра­ни­ка!

Для Кав­ка­за Гюрд­жян был солн­цем, ко­то­рое оше­лом­ля­ло и ос­леп­ля­ло своим сия­нием.

Пом­ню, как Е.Та­де­во­сян под­вел нас с Ала­бя­ном к ра­бо­там Гюрд­жя­на: он чуть не пла­кал от востор­га, разъяс­няя нам достоинст­ва его утон­чен­но­го ис­кусст­ва. Для ху­дож­ни­ков сов­ре­мен­но­го ему Тиф­ли­са Гюрд­жян стал тем жи­ви­тель­ным глот­ком воз­ду­ха, ко­то­рый в од­но мгно­ве­ние под­нял на­ше ис­кусст­во на но­вую, бо­лее вы­со­кую сту­пень.

Гюрд­жян знал се­бе це­ну и зап­ра­ши­вал за свои ра­бо­ты та­кие сум­мы, ка­ких Тиф­лис еще не слы­хи­вал. Ар­мянс­кие бур­жуа-толсто­су­мы бы­ли шо­ки­ро­ва­ны, им приш­лось по­ряд­ком по­раст­рясти ко­шель­ки, что­бы приоб­рести хо­тя бы не­боль­шой ба­рельеф, вы­шед­ший из-под ру­ки Гюрд­жя­на.

Па­рижс­кий кол­лек­цио­нер Хан-Ке­ле­кян[5] за свой бюст зап­ла­тил ему та­кие день­ги, ко­то­рых хва­ти­ло бы на це­лую жизнь. Но Гюрд­жян ни­ког­да не опус­кал план­ки и не был ра­бом свое­го ис­кусст­ва: в его двух па­рижс­ких сту­диях масте­ра - итальян­цы и фран­цу­зы - воп­ло­ща­ли в брон­зу, мра­мор и гра­нит его ра­бо­ты. А он пу­те­шест­во­вал. Был в Ис­па­нии, Аме­ри­ке и т.д., обо­га­щал свой ин­тел­лек­туаль­ный и ду­хов­ный за­пас. Он вел жизнь настоя­ще­го «Maitre»[6]

, и евр­о­пей­цы и аме­ри­кан­цы его бо­гот­во­ри­ли. Пом­ню, один бель­гийс­кий мил­лио­нер при­ле­тал к не­му на сеан­сы на собст­вен­ном са­мо­ле­те. Ну­бар-па­ша, Гюль­бен­кян, ко­то­рые не при­вык­ли хо­дить к ху­дож­ни­кам на пок­лон, гор­ди­лись тем, что Гюрд­жян их уве­ко­ве­чи­вает, и всег­да вов­ре­мя яв­ля­лись в его сту­дию в Ла­тинс­ком квар­та­ле...

Да, Гюрд­жян был «Maitre», он вла­дел все­ми прие­ма­ми ис­кусст­ва вая­ния, его диа­па­зон был ог­ро­мен: он пре­вос­ход­но ра­бо­тал с гра­ни­том, умел от мра­мо­ра до­бить­ся неж­ности, вир­туоз­но уп­рав­лял­ся с брон­зой, прек­рас­но чувст­во­вал тер­ра­ко­ту, - сло­вом, изу­чил всё, что мог­ло слу­жить ма­те­риа­лом для скульп­то­ра.

Гюрд­жян в своей об­ласти в со­вер­шенст­ве вла­дел фор­мой, ли­нией и цве­том, тем са­мым до­би­ваясь в своих скульп­ту­рах пре­дель­ной эксп­рес­сив­ности.

На­ря­ду с мно­гог­ран­ностью та­лан­та и со­вер­шенст­вом тех­ни­ки Гюрд­жян по­ра­жал ши­ро­ким разб­ро­сом сти­ле­вых пред­поч­те­ний: ря­дом с пре­дель­но реа­листи­чес­ки­ми скульп­ту­ра­ми он с тем же бе­зуп­реч­ным мастерст­вом соз­да­вал сти­ли­зо­ван­ные под но­вую ар­хаи­ку ра­бо­ты не­ве­роят­но­го уров­ня ис­пол­не­ния.

У Гюрд­жя­на был свой собст­вен­ный по­черк, но это не зна­чит, что все его скульп­ту­ры ре­ше­ны в од­ном клю­че. Он от­лич­но знал, в ка­кой гам­ме заста­вить зву­чать ту или иную те­му.

Гюрд­жян не был при­вер­жен­цем ви­зуаль­но­го реа­лиз­ма, он всег­да ис­кал спо­со­бы и прие­мы, что­бы дать дру­гим уви­деть то, что су­мел разг­ля­деть сам, - ту не­ви­ди­мую реаль­ность, ко­то­рая таит­ся за ви­ди­мой фор­мой.

Та­ко­ва уже упо­мя­ну­тая мной «Мо­лит­ва».

Ох­ва­чен­ная мо­лит­вен­ным востор­гом, от­ре­шен­ная ду­ша, ко­то­рая всем своим су­щест­вом стре­мит­ся ввысь, к об­ще­нию с Все­выш­ним и сое­ди­не­нию с ним... Гюрд­жян изоб­ра­жает мо­ля­щую­ся вы­тя­ну­той, неестест­вен­но уд­ли­нен­ной, что с эмо­цио­наль­ной точ­ки зре­ния аб­со­лют­но досто­вер­но и реаль­но. Или «Пье­та», где фи­гу­ра Христа, как ду­хов­ный сим­вол, опять-та­ки воп­ре­ки за­ко­нам ана­то­мии и ви­зуаль­но­го восп­рия­тия че­ло­ве­чес­ко­го те­ла, сти­ли­зо­ва­на в та­кой сте­пе­ни, что прев­ра­ще­на в не­кий ие­рог­лиф, ко­то­рый не­сет в се­бе идею чистой ду­хов­ности, обо­жеств­лен­ной бесте­лес­ности.

Есть мно­жест­во при­ме­ров, ког­да Гюрд­жян, что­бы вы­ра­зить уви­ден­ное гла­за­ми ду­ши, из­ме­няет, преоб­ра­зо­вы­вает зри­мую фор­му. Взяв за ос­но­ву рит­ми­чес­кий ри­су­нок ли­ний и фи­гур, свойст­вен­ный еги­петс­ко­му ис­кусст­ву, Гюрд­жян рас­по­ла­гает свою «Са­ло­мею» на скре­ще­нии го­ри­зон­таль­ной и вер­ти­каль­ной осей скульп­ту­ры и, как на еги­петс­ких фрес­ках, сов­ме­щает в од­ной плос­кости ее фас и про­филь.

Да, Гюрд­жян часто об­ра­щает­ся к тра­ди­циям и сти­лям древ­не­го ис­кусст­ва, его ра­бо­ты не ли­ше­ны ар­хаи­ки, в них за­мет­но влия­ние гре­чес­ко­го, римс­ко­го, еги­петс­ко­го и да­же древ­неар­мянс­ко­го ис­кусст­ва, но вся­кий раз он преоб­ра­зо­вы­вает ори­ги­нал пе­чатью своей ин­ди­ви­дуаль­ности. Он мно­гое взял и у имп­рес­сио­низ­ма, у ку­биз­ма, но всег­да оста­вал­ся са­мим со­бой, всег­да го­во­рил на своем, не­пов­то­ри­мом язы­ке.

Од­наж­ды Хан-Ке­ле­кян, приг­ла­сив Гюрд­жя­на, Шил­тя­на и ме­ня на обед, в раз­го­во­ре ска­зал: «Да, Гюрд­жян ис­пы­тал мно­жест­во раз­ных влия­ний, но он их все хо­ро­шень­ко пе­ре­ва­рил».

Под влия­нием ку­биз­ма он соз­дал «Тан­цов­щи­цу», ко­то­рая, слов­но спи­раль, за­ви­вает­ся вок­руг своей оси: здесь фор­ма, достиг­шая пре­дель­но­го со­вер­шенст­ва, как бы пе­рестает су­щест­во­вать, остав­ляя вместо се­бя лишь приз­рач­ный кон­тур, очер­та­ние. Из по­доб­ных своих ра­бот Гюрд­жян боль­ше все­го лю­бил «Двух тан­цую­щих де­ву­шек» и «Де­вуш­ку с оле­ня­ми». В этих ра­бо­тах Гюрд­жян с вир­туоз­ным мастерст­вом сое­ди­няет на­ча­ла ку­бисти­чес­ко­го ис­кусст­ва с прин­ци­па­ми соз­да­ния на­ших хач­ка­ров и настен­ных релье­фов.

Ли­ния в ис­кусст­ве вая­ния, на­чи­ная от еги­петс­ких, ар­мянс­ких и ви­зан­тийс­ких ба­релье­фов вплоть до но­вей­ше­го ку­бисти­чес­ко­го ис­кусст­ва, всег­да бы­ла глав­ной за­да­чей скульп­то­ра. Гюрд­жян, как и мно­гие, то­же от­дал не­ма­ло сил сти­ле­вым поис­кам и достиг вы­со­чай­ших и в пол­ном смыс­ле сло­ва поэ­ти­чес­ких, ли­ри­чес­ких ре­зуль­та­тов. Он не просто до­во­дил раз­ви­тие фор­мы до апо­гея, ког­да она об­ре­та­ла ие­рог­ли­фи­чес­кий смысл, но и нап­ря­мую уси­ли­вал фор­му ли­нией. При­мер это­го - порт­рет акт­ри­сы Ген­риет­ты Пас­каль, где штри­хи лиш­ний раз под­чер­ки­вают вы­ра­зи­тель­ность лу­чистых глаз мо­де­ли.

У Гюрд­жя­на эмо­ции настоль­ко щед­ры и бур­ны, что он не мо­жет оста­вать­ся в обыч­ных гра­ни­цах пласти­ки и об­ра­щает­ся к по­мо­щи цве­та. Для уси­ле­ния пласти­чес­кой фор­мы он не­ред­ко рас­кра­ши­вал скульп­ту­ру ли­бо при шли­фов­ке места­ми остав­лял ма­те­риал (гра­нит, мра­мор) в пер­воз­дан­ном ви­де, соз­да­вая до­пол­ни­тель­ную иг­ру фак­ту­ры и цве­та.

Что­бы сде­лать вы­ра­зи­тель­ный ак­цент на глав­ной скульп­тур­ной фор­ме, он об­ра­ба­ты­вал гра­нит та­ким об­ра­зом, что зри­те­лю ста­но­ви­лись вид­ны чер­ные гла­за или ро­зо­вые гу­бы мо­де­ли. Гюрд­жян все­ми воз­мож­ны­ми спо­со­ба­ми стре­мил­ся достичь мак­си­маль­ной вы­ра­зи­тель­ности, и это ему впол­не уда­ва­лось, ибо он об­ла­дал бе­зу­ко­риз­нен­ным чувст­вом ме­ры, и по­то­му его твор­чест­во, ис­пы­тав на се­бе влия­ние не од­но­го но­во­го по­вет­рия в сов­ре­мен­ном изоб­ра­зи­тель­ном ис­кусст­ве, ни ра­зу не впа­да­ло в край­ность, не сво­ди­лось к бесс­мыс­лен­ной абст­рак­ции.

Гюрд­жян всег­да был не­раз­рыв­но свя­зан с жизнью. Его люб­ви хва­та­ло на всё и всех, да­же на жи­вот­ных и птиц, на ко­шек и со­бак. Кста­ти, его лю­би­мец, ма­лень­кий пе­ки­нес с вы­пу­чен­ны­ми гла­за­ми, ко­то­рый с лег­костью по­местил­ся бы на его боль­шой ла­до­ни, имел просто бе­ше­ный нрав. Гюрд­жян дал ему имя «Чнчин» (в пе­ре­во­де с ар­мянс­ко­го «нич­тож­ный») и фи­ло­софс­ки по­ды­то­жи­вал: «Пос­мот­ри, ка­кой он нич­тож­ный - и до че­го бе­ше­ный и аг­рес­сив­ный. Вот и у лю­дей так: чем нич­тож­нее че­ло­век, тем злее и опас­нее».

Гюрд­жян очень ув­лек­ся ма­лень­ки­ми тер­ра­ко­то­вы­ми ста­туэт­ка­ми из Та­наг­ры. Он часто по­ка­зы­вал мне свои ра­бо­ты в этом сти­ле: фи­гур­ки, тор­сы, го­ло­вы, раск­ра­шен­ные скульп­тур­ки и порт­ре­ты. Он да­же под­би­рал в мо­де­ли жен­щин, по­хо­жих на та­нагрс­ких.

«Ма­ло­фор­мат­ность», нек­руп­ный раз­мер его скульп­тур был ре­зуль­та­том не толь­ко эсте­ти­чес­ких и сти­ле­вых пред­поч­те­ний ав­то­ра: бу­ду­чи вы­даю­щим­ся, боль­шим ху­дож­ни­ком, он был на де­ле че­ло­ве­ком без кры­ши над го­ло­вой, жил как бы в под­ве­шен­ном состоя­нии и не мог и меч­тать о круп­ных, мо­ну­мен­таль­ных произ­ве­де­ниях, пос­коль­ку не имел своей зем­ли, реаль­ной ро­ди­ны. Я ду­маю, по этой са­мой при­чи­не он всю свою лю­бовь и твор­чес­кую си­лу вло­жил в не­боль­шие ста­туэт­ки: это бы­ло под­соз­на­тель­ное прояв­ле­ние его тра­ге­дии...

Бе­зус­лов­ный ше­девр Гюрд­жя­на, ко­то­рый он мно­гок­рат­но восп­роиз­вел в раз­ных ма­те­риа­лах, это «По­бе­да». Его меч­той бы­ло уви­деть это произ­ве­де­ние в мо­ну­мен­таль­ном масш­та­бе на ка­кой-ни­будь из на­ших пло­ща­дей. Мо­жет быть, од­наж­ды наш на­род осу­щест­вит это же­ла­ние ху­дож­ни­ка и «По­бе­да» Гюрд­жя­на ста­нет еще и по­бе­дой его за­ме­ча­тель­но­го ис­кусст­ва.

 

1958

 

ОСКОЛКИ

 

Ког­да че­ло­век по­те­рян для дру­гих, он на­хо­дит се­бя. И свое­го Бо­га...

Мол­ча­ние - от­вет за­га­доч­ный, ко­то­рый каж­дый че­ло­век ин­терп­ре­ти­рует так, как ему угод­но, ли­бо необъяс­ни­мый, от­че­го и при­ни­мает­ся с бла­го­го­ве­нием...

Ник­то не же­лает ухо­дить От­сю­да, по­то­му что еще ник­то не возв­ра­щал­ся От­ту­да. А вновь при­быв­шие бесс­ло­вес­ны...

Ве­ре­ни­ца жиз­нен­ных оши­бок и со­жа­ле­ний - это то, что че­ло­век на­деет­ся исп­ра­вить в но­вых по­ко­ле­ниях. Но и это ил­лю­зия, ибо каж­дый че­ло­век по-свое­му про­жи­вает жизнь и по-свое­му оши­бает­ся...

Ис­кусст­во - это не­дост­роен­ный мост, один ко­нец ко­то­ро­го имеет опо­рой жизнь, а дру­гой - пе­реб­ро­шен в бесп­ре­дель­ность. Каж­дый ге­ний уд­ли­няет этот ко­нец, что­бы об­рести вто­рую опо­ру. И так - до бес­ко­неч­ности... По­то­му ис­кусст­во это нес­кон­чае­мая исто­рия луч­ших уст­рем­ле­ний че­ло­ве­чест­ва...

Вся­кое су­щест­во в при­ро­де имеет оп­ре­де­лен­ную сре­ду оби­та­ния, свой пояс, ареал, толь­ко че­ло­век жи­вет вез­де и свое­го места не имеет, слов­но по­пал Сю­да от­ку­да-то изв­не, а вов­се не рож­ден на этой пла­не­те...

Всё в при­ро­де бо­рет­ся за про­дол­же­ние свое­го су­щест­во­ва­ния. Толь­ко че­ло­век не до­вольст­вует­ся этим: он одер­жим жаж­дой всё иметь, всё знать и всем вла­деть...

Си­ла - это сла­бость про­тив­ни­ка, а по­се­му она от­но­си­тель­на, хо­тя аб­со­лют­на в каж­дом конк­рет­ном су­щест­ве, от са­мо­го кро­хот­но­го до са­мо­го боль­шо­го. В про­тив­ном слу­чае мир не мог бы су­щест­во­вать и дав­но пал жерт­вой силь­ных ми­ра се­го...

Жить без па­де­ний - зна­чит дви­гать­ся по пу­ти наи­мень­ше­го соп­ро­тив­ле­ния...

Всё, что жи­вет и су­щест­вует, ис­пол­не­но муд­рости, ибо жизнь от на­ча­ла свое­го есть че­ре­да ис­пы­та­ний и кру­пиц опы­та, ко­то­рые сме­няют друг дру­га. Не­ве­жест­во ка­чест­во от­но­си­тель­ное: в при­ро­де всё муд­ро...

Че­ло­век - Бог по от­но­ше­нию к жи­вот­ным и жи­вот­ное - по от­но­ше­нию к Бо­гу. Ху­дож­ник - Бог по от­но­ше­нию к че­ло­ве­ку и не-бог - по от­но­ше­нию к Бо­гу, ибо не кто иной как ху­дож­ник воз­вы­шает че­ло­ве­ка к бо­жест­вен­но­му, и имен­но он ис­поль­зует за­ко­ны при­ро­ды - про­тив при­ро­ды, на поль­зу че­ло­ве­ка.

Нап­ря­мую ска­зан­ное сло­во дейст­вует так­же нап­ря­мую и остает­ся лишь в пре­де­лах на­ше­го соз­на­ния. Меж­ду тем что­бы пот­рясти всё су­щест­во че­ло­ве­ка, что­бы дой­ти до са­мых глу­бин ду­ши, до его под­соз­на­ния, это сло­во долж­но быть ска­за­но не в лоб, ина­че го­во­ря - долж­но за­ча­ро­вы­вать. Вол­шебст­во этих чар пле­няет че­ло­ве­ка, ов­ла­де­вает им, имен­но в них зак­лю­че­на си­ла ис­кусст­ва, вот по­че­му оно по сей день остает­ся на не­до­ся­гае­мой вы­со­те и сох­ра­няет свою цен­ность. На этом вол­шебст­ве строят­ся ри­туа­лы всех ре­ли­гий, им ок­ра­ше­ны все са­мые сок­ро­вен­ные поступ­ки че­ло­ве­ка от его рож­де­ния до смер­ти. На­ко­нец, дейст­вием этих чар че­ло­век лю­бит и про­дол­жает свой род...

Кто тол­кает нас к рож­де­нию, кто застав­ляет нас жить и кто скло­няет к то­му, что­бы уй­ти От­сю­да? Ник­то не знал, не знает и знать не бу­дет, ибо эта тай­на отк­ры­вает­ся че­ло­ве­ку лишь в его смерт­ный миг...

Че­ло­век соз­дал вещь и оп­ре­де­лил ее жизнь и наз­на­че­ние для се­бя. Но ка­ко­ва собст­вен­ная жизнь этой ве­щи - это зна­ние че­ло­ве­ку не­доступ­но, по­то­му что жизнь ма­те­рии не­пости­жи­ма...

Пос­коль­ку мы рож­даем­ся, жи­вем и уми­раем по­ми­мо своей во­ли, са­мая боль­шая доб­ро­де­тель че­ло­ве­ка - тво­рить доб­ро, а по­се­му тот, кто ре­шает за­нять­ся по­ли­ти­кой, дол­жен быть са­мым боль­шим бла­гот­во­ри­те­лем...

Нич­то не мо­жет су­щест­во­вать в без­воз­душ­ном ва­куу­ме: все­лен­ная - это коор­ди­ни­ро­ван­ное, сог­ла­со­ван­но дейст­вую­щее тво­ре­ние. Сле­дуя это­му за­ко­ну, вся­кое произ­ве­де­ние ис­кусст­ва долж­но быть стро­го сог­ла­со­ван­ным во всех своих част­ностях, ибо ис­кусст­во это то­же це­лая все­лен­ная...

Мы, втай­не от собст­вен­но­го соз­на­ния, ле­леем ве­ру в то, что пос­ле на­шей смер­ти ка­кая-то части­ца жиз­ни не под­ле­жит уми­ра­нию. Поэ­то­му мы вздра­ги­ваем при мыс­ли о хо­ло­де мо­ги­лы, скор­бим о на­шем мерт­вом те­ле и не ми­рим­ся с тем, что пос­ле смер­ти не бу­дем ни ви­деть, ни слы­шать, ни чувст­во­вать. По этой са­мой при­чи­не ро­ди­те­ли счаст­ли­вы ви­деть в де­тях сходст­во с со­бой, да­же ког­да они нас­ле­дуют не­достат­ки взрос­лых. Бла­го­да­ря этим чер­там они ви­дят в них се­бя - пос­ле своей смер­ти...

Зем­ля хра­нит ты­ся­чи ске­ле­тов, дав­но ут­ра­тив­ших свою плотс­кую обо­лоч­ку. Это муд­рое на­зи­да­ние при­ро­ды: мать-зем­ля учит нас, что глав­ное и неиз­мен­ное - это остов, ос­но­ва, осталь­ное - тлен­но и пре­хо­дя­ще.

Всё ве­ли­кое и бы­ло ве­ли­ким, всё про­чее - ложь и фик­ция...

Для ху­дож­ни­ка тень в той же сте­пе­ни ма­те­риаль­на, что и пред­мет, они оба - рав­ноп­рав­ные объек­ты жи­во­пи­си.

Вещь, на­хо­дясь сре­ди мно­жест­ва се­бе по­доб­ных ве­щей, не ме­няет­ся ни в своих воз­мож­ностях, ни в зна­чи­мости, но че­ло­век ме­няет­ся и в том и в дру­гом. Вот по­че­му че­ло­век ищет уз­кий круг близ­ких ему лю­дей, в ко­то­ром прояв­ляет­ся его истин­ная цен­ность...

Пред­во­ди­те­ля ве­дет на­род. Ес­ли же он это­го не по­ни­мает, на­род сок­ру­шает его.

Людс­кая ла­ви­на по­доб­на во­дя­ной: мо­жет воз­нести на греб­не вол­ны, а мо­жет ув­лечь в пу­чи­ну. Ког­да же впа­дает в неистовст­во и вы­хо­дит из бе­ре­гов - кру­шит и сме­тает всё на своем пу­ти. На­сколь­ко мудр и про­зор­лив на­род в спо­кой­ном состоя­нии, настоль­ко же слеп и бе­зу­мен в неистовст­ве. На­род - это сти­хия...

Истин­ное тво­ре­ние - как ви­но. Ви­ног­рад зреет, вби­рая со­ки род­ной зем­ли, на­ли­вает­ся под лу­ча­ми род­но­го солн­ца, его хо­ро­ше­неч­ко мнут, от­жи­мают сок и пря­чут его в глу­бо­кие пог­ре­ба. И чем доль­ше хра­нит­ся и ста­реет ви­но, тем оно креп­че и поч­тен­ней. Вы­хо­дя на свет из тем­ных пог­ре­бов, оно льет­ся ре­кой на пи­рах в честь рож­де­ний, удач и люб­ви, а так­же в дни боль­ших пе­ча­лей и горь­ких ут­рат. Ви­но, ес­ли оно бла­го­род­но, отп­рав­ляет­ся во все кон­цы све­та и ук­ра­шает со­бой все застолья ми­ра...

Истин­ное тво­ре­ние - как ви­но...

Лю­бовь жи­вет, по­ка го­лод­на, и уми­рает, ког­да на­сы­щает­ся...

Что­бы по­нять, не обя­за­тель­но ду­мать, - нуж­но при­кос­нуть­ся ду­шой. Вся­кая мысль, уг­луб­ляясь бес­ко­неч­но, са­ма се­бя оп­ро­вер­гает и ус­коль­зает прочь. Имен­но по­то­му ис­кусст­во есть наи­выс­шая че­ло­ве­чес­кая дея­тель­ность, ибо она не апел­ли­рует к мыс­ли, ни­че­го не до­ка­зы­вает и не подт­верж­дает - она го­во­рит на язы­ке ду­ши...

Теат­раль­ное дейст­во, кар­ти­на, ста­туя долж­ны убеж­дать, а не до­ка­зы­вать...

В на­ше вре­мя ни од­ну мысль не­воз­мож­но вы­ра­зить впол­не, ибо сло­ва про­ху­ди­лись, ста­ли все в дырьях, как ре­ше­то, и не пос­пе­вают за мыслью...

Ког­да го­во­рят: «Луч­ше быть пер­вым в де­рев­не, чем вто­рым в го­ро­де», - это чистое тщес­ла­вие. Быть бо­лее отста­лым, быть не­веж­дой, но пер­вым, что­бы об­ла­дать властью и по­ве­ле­вать? Или в бо­лее раз­ви­той сре­де, в го­ро­де, быть вто­рым, без власти и без пра­ва ука­зы­вать дру­гим? И ко­го счи­тать «пер­вым»? То­го, кто ко­ман­дует, кто ве­щает на пло­ща­ди, - или ни­ко­му не из­вест­но­го че­ло­ве­ка, те­ряю­ще­го­ся в тол­пе, но при­част­но­го к пе­ре­до­вой, прос­ве­щен­ной мыс­ли и ду­ху, сво­бод­но­го от ка­ко­го бы то ни бы­ло стрем­ле­ния к сла­ве и гос­подст­ву над дру­ги­ми?..

Ис­кусст­во - это таинст­во, и ху­дож­ник - его жрец. Лю­бая по­пыт­ка заста­вить ис­кусст­во слу­жить иным це­лям - свя­то­татст­во, ибо в люб­ви всё, что прес­ле­дует ка­кую-ли­бо иную цель, кро­ме люб­ви, амо­раль­но...

На ку­че на­во­за мо­жет вы­расти фиал­ка, и сре­ди ши­пов и ко­лю­чек рас­пус­кают­ся цве­ты ро­зы и как­ту­са. И в ка­ком-ни­будь отста­лом пле­ме­ни ли­бо в ма­ло­куль­тур­ной семье мо­жет ро­дить­ся ге­ний. Ни­ко­му не да­но знать, ку­да заб­ро­сит ру­ка Не­бес­но­го Сея­те­ля се­мя ге­ния или преступ­ни­ка...

Че­ло­век от при­ро­ды ни добр и ни зол. Он де­лает­ся доб­рым, ког­да тер­пит неу­да­чу и хо­чет, что­бы к не­му от­нес­лись по-доб­ро­му. Вот по­че­му, поз­нав ни­ще­ту, че­ло­век об­ре­тает бла­го­родст­во...

Раз­ни­ца меж­ду мной, жи­вот­ным, расте­нием или червём - в том, что вот я пи­шу, строю, тво­рю, а расте­ние и червь - нет. Воз­мож­но, они настоль­ко со­вер­шен­ны и муд­ро уст­рое­ны, что им всё это не нуж­но, - ведь со­вер­шенст­во ни в чем не нуж­дает­ся...

Са­мое ве­ли­ко­душ­ное че­ло­ве­чес­кое прояв­ле­ние - это улыб­ка, са­мое бла­го­род­ное из че­ло­ве­чес­ких чувств - скорбь. Скорбь опус­кает­ся в глубь че­ло­ве­чес­кой ду­ши и, по­бе­див­шая се­бя и очистив­шая­ся, прой­дя шко­лу опы­та и ис­пы­та­ний, возв­ра­щает­ся об­рат­но в ви­де улыб­ки. Улыб­ка - это то, чем на­ша мысль увен­чи­вает на­шу ду­шу...

Че­ло­век - это ка­лей­дос­коп с мно­жест­вом гра­ней, ко­то­рые при каж­дом при­кос­но­ве­нии к не­му вре­ме­ни и обстоя­тельств от­ра­жают их ми­риа­да­ми цве­тов и бли­ков, соз­да­вая пест­рые кар­тин­ки, часто нео­жи­дан­ные и про­ти­во­ре­чи­вые. Но, как вся­кая ре­ка или ру­чей, во­да в ко­то­рых те­чет и ме­няет­ся, он остает­ся всег­да неиз­мен­ным и уз­на­вае­мым...

Солн­це ис­па­ряет во­ду мо­рей и рек, под­ни­мает вы­со­ко в не­бо, со­би­рает в ту­чи и дож­дем про­ли­вает об­рат­но на зем­лю, да­вая жизнь зем­ле, че­ло­ве­ку, де­ревьям и тра­ве. Ге­ний ак­ку­му­ли­рует на­род­ную муд­рость в своем вы­со­ком соз­на­нии, прев­ра­щает ее в ис­кусст­во и возв­ра­щает на­ро­ду, да­вая ему но­вую си­лу, но­вую жизнь...

Ми­ке­ланд­же­ло соз­дал мир, в ко­то­ром ко­лос­саль­ной си­лы ги­ган­ты стра­да­ли, при­дав­лен­ные бре­ме­нем собст­вен­ной мо­щи. Это бы­ла мрач­ная ме­лан­хо­лия ог­ра­ни­чен­ной и тя­же­лой ма­те­рии, ко­то­рая не мо­жет сбро­сить око­вы, выс­во­бо­дить­ся из собст­вен­ных гра­ниц и от бес­си­лия в исступ­ле­нии об­ра­щает­ся на се­бя са­моё.

Я соз­дал мир, где по­се­лил ги­ган­тов мыс­ли и чувст­ва, которые рас­ша­ты­вают са­му сущ­ность ма­те­рии, но пос­коль­ку вне ма­те­рии - лишь смерть и не­бы­тие, об­ре­че­ны тер­петь все­ленс­кую му­ку борь­бы своей си­лы - с бес­си­лием.

Ми­ке­ланд­же­ло соз­дал плен­ни­ков в око­вах их мус­куль­ной си­лы. Я соз­дал плен­ни­ков в око­вах мыс­ли и ду­ши...

Инстинкт есть выс­шая муд­рость, ре­зуль­тат мно­гих мил­лио­нов экс­пе­ри­мен­тов. Инстинкт - это эко­но­мия сил и вре­ме­ни, что­бы по­пусту не про­ве­рять то, что уже про­ве­ре­но. В про­тив­ном слу­чае всё при­хо­ди­лось бы вся­кий раз на­чи­нать сна­ча­ла и че­ло­век был бы пред­ком своих праот­цев...

За пол­ночь у ме­ня раз­бо­лел­ся зуб... К вра­чу не пой­дешь, а нерв сно­ва и сно­ва шлет сиг­на­лы моз­гу. Ес­ли я это я - це­ли­ком, то как мо­жет быть, что часть ме­ня мне не под­чи­няет­ся? Ес­ли нерв под­чи­нен моз­гу и этот мозг мой, то кто та­кие этот нерв и эта боль, ко­то­рые и во мне, и вне ме­ня? Неу­же­ли я не един, а мно­жест­вен?..

Вся­кую яму мож­но за­сы­пать, за­пол­нив ее чем-ни­будь ве­щест­вен­ным, толь­ко яма мыс­ли че­ло­ве­чес­кой, сколь­ко ее ни на­пол­няй, де­лает­ся толь­ко ог­ром­ней и глуб­же. Че­ло­ве­чес­кая мысль, чем боль­ше на­сы­щает­ся, тем ост­рее чувст­вует го­лод, она жи­вет бла­го­да­ря это­му го­ло­ду, но от не­го же и уми­рает.

Всё, что цен­но, приз­нает­ся кра­си­вым, но кра­со­та вы­ше вся­кой цен­ности...

Цен­ность и кра­со­та кар­ти­ны не в том, что на ней изоб­ра­же­но, а в том, что не изоб­ра­же­но и таит­ся за изоб­ра­же­нием. Всё ви­ди­мое в кар­ти­не - все­го лишь ре­мес­ло, мис­сия же ху­дож­ни­ка - су­меть по­ка­зать не­ви­ди­мое. Вот в чем ма­гия ис­кусст­ва.

Че­ло­век это це­лый мир - в оди­но­чест­ве и оди­но­чест­во - в це­лом ми­ре...

Я рож­ден по­ми­мо собст­вен­ной во­ли, хо­тя бы по­то­му, что не мог об­ла­дать во­лей до свое­го су­щест­во­ва­ния, а ес­ли всё же об­ла­дал - зна­чит, я был всег­да и бу­ду всег­да. Я жи­ву по­ми­мо своей во­ли - не так, как мне хо­чет­ся, а как мне да­но. Мое серд­це бьет­ся по­ми­мо моей во­ли, по по­ве­ле­нию свы­ше, мысль моя ра­бо­тает днем и ночью и мне не под­чи­няет­ся, а же­лу­док тре­бует и по­мы­кает, как гос­по­дин ра­бом. Каж­дый мой день от­ме­чен со­жа­ле­нием, и каж­дое завт­ра так же неу­те­ши­тель­но, как вче­ра, но я сно­ва и сно­ва жи­ву на­деж­дой и лю­бовью...

Че­ло­век жи­вет в реаль­ном ми­ре, и его жизнь - это реаль­ность, од­на­ко он всег­да тя­нет­ся к не­реаль­но­му. Ес­ли че­ло­век бу­дет жить од­ной го­лой реаль­ностью, он прев­ра­тит­ся в жи­вот­ное. Поэ­то­му он подк­ра­ши­вает­ся, раз­ри­со­вы­вает свое те­ло, из­ме­няет и ук­ра­шает всё что мо­жет на се­бе и вок­руг се­бя. На­ко­нец, имен­но поэ­то­му на не­го с та­кой си­лой дейст­вуют ис­кусст­во и ре­ли­гия...

Ис­кусст­во - это не­реаль­ная жизнь, и его прав­да от­лич­на от прав­ды жиз­ни...

Че­ло­век не мо­жет всё ви­деть, всё слы­шать. Мно­гие су­щест­вую­щие в при­ро­де го­ло­са и крас­ки не­доступ­ны его слу­ху и зре­нию. Ес­ли бы это бы­ло не так, его жизнь ста­ла бы не­вооб­ра­зи­мой, по­то­му что он не мог бы раз­ли­чать да­ле­кое и близ­кое, то, что впе­ре­ди, и то, что по­за­ди, се­год­ня и завт­ра. Всё ви­де­лось бы ему проз­рач­ным, и ма­те­рия раст­во­ря­лась, ус­коль­за­ла бы, ут­ра­чи­ва­ла су­щест­во­ва­ние...

Нау­ка и ис­кусст­во посте­пен­но, век за ве­ком, по­нем­но­гу от­кры­вают нам гла­за и уши и рас­ши­ряют го­ри­зон­ты и прост­ран­ство на­шей мыс­ли. Од­на­ко че­ло­ве­чест­ву при­дет ко­нец, ког­да оно уви­дит, ус­лы­шит и уз­нает всё: тог­да оно достиг­нет Бо­га, то есть не­бы­тия...

Для чер­вя­ка не су­щест­вует ни­че­го ве­ли­ко­го, ибо он спо­со­бен восп­ри­ни­мать мир толь­ко как бес­ко­неч­ную че­ре­ду сле­дую­щих друг за дру­гом по­верх­ностей. Тот, кто не ви­дит масш­та­бов ми­ра, мо­жет ви­деть пос­ле­до­ва­тель­ность со­бы­тий: мо­жет стать­ся, это еще бо'льшая муд­рость...

При­род­ные про­цес­сы го­раз­до нес­пеш­нее, чем че­ло­ве­чес­кая мысль. Од­на­ко пос­коль­ку че­ло­век не мо­жет уви­деть то, что про­изой­дет с те­че­нием вре­ме­ни (по­то­му что при­род­ное раз­ви­тие идет своим хо­дом, не­за­ви­си­мо от че­ло­ве­ка), он пы­тает­ся ус­ко­рить при­род­ные про­цес­сы, и воз­ни­кает конф­ликт. Та­кой кон­­фликт всег­да окан­чи­вает­ся по­бе­дой при­ро­ды. Эта борь­ба зо­вет­ся жизнью...

Жизнь с ее каж­дод­нев­ны­ми пра­ви­ла­ми, бы­то­вы­ми пред­рас­суд­ка­ми и нравст­вен­ны­ми пре­ду­беж­де­ния­ми дер­жит в уз­де и ско­вы­вает че­ло­ве­чес­кую мысль и ду­шу. По­то­му толь­ко в своих снах че­ло­век пол­ностью сво­бо­ден...

Ху­дож­ник дол­жен быть как воин: фа­на­ти­чен, тверд в своей ве­ре и ли­шен сом­не­ний. По этой при­чи­не ху­дож­ни­кам часто при­пи­сы­вают вы­со­ко­ме­рие...

Ху­дож­ник дол­жен быть бес­хит­рост­ным, как го­лубь, и хит­роум­ным, как змея, дол­жен быть муд­рым и зре­лым. Од­на­ко, взяв в ру­ки кисть, дол­жен за­быть обо всем и ра­бо­тать со всем просто­ду­шием...

Жизнь - мо­ре, од­на вол­на под­ни­мает нас на гре­бень, дру­гая уно­сит в глу­би­ну, но взды­бив­шая­ся вол­на всег­да опа­дает, и, сле­до­ва­тель­но, они урав­ни­вают­ся...

В гла­зах че­ло­ве­ка мож­но про­чи­тать, чем за­нят его мозг и что де­лают ру­ки, но для это­го нуж­но знать аз­бу­ку ду­ши, что да­но лишь нем­но­гим...

Брак, Пи­кас­со, Ма­тисс, Ген­ри Мур...

Вот ко­му обя­за­но всем се­год­няш­нее ис­кусст­во. Поч­ти все но­вые ху­дож­ни­ки ис­пы­та­ли их влия­ние.

О жи­во­пи­си очень труд­но го­во­рить, ибо, на­ря­ду с из­вест­ной конк­рет­ностью, она не имеет ка­но­нов. А са­мое глав­ное - го­во­рить о жи­во­пи­си неу­бе­ди­тель­но, ее нуж­но ви­деть...

 

1954

 


 

[1] Дольмены (камни-столы), менгиры (стоячие камни) – доисторические культурные сооружения.

 

[2] Друиды – кельтские жрецы.

 

[3] «В те годы в Тифлисе не было салонов для демонстрации картин и известные армянские коммерсанты представляли витрины своих торговых залов художникам». (Е. Кочар)

 

[4] Анри Валенси (1883-1960) – французский художник.

 

[5] Хан-Келекян Тигран (1868-1951) – общественный деятель, дипломат, меценат, коллекционер. В Париже в 1910-х годах материально поддерживал Ж. Брака, П. Пикассо, А. Матисса. Кавалер ордена Почетного легиона. Национальной картинной галере Армении Калекян подарил 18 картин армянских художников (З. Закаряна, Г. Шилтяна, Е. Кочара), а Матенадарану – евангелие XIII в., иллюстрированное миниатюристом Игнатисом.

 

[6] Maitre (фр.) – мэтр.

?>