КОРОТКИЕ РАССКАЗЫ

«БИТЛИС»

 

Ях­та по­лу­чи­лась что на­до: вся та­кая бе­лая, строй­ная, ост­ро­но­сая, с боль­шим бе­лым па­ру­сом, ко­то­рый мож­но бы­ло под­ни­мать и опус­кать на мач­те. Ях­та по­лу­чи­лась настоя­щая, толь­ко ма­лень­кая, и отец, за­кон­чив во­зить­ся с ней, по­ло­жил ее на стол и за­лю­бо­вал­ся ре­зуль­та­том свое­го двух­не­дель­но­го тру­да.

- Ну, по­жа­луй, и все, - ска­зал он, за­ку­ри­вая. - Ях­та на­ша го­то­ва.

Шестилетний Ар­то смот­рел с вос­хи­ще­нием то на от­ца, то на ях­ту и не знал, что ска­зать. Ях­та дейст­ви­тель­но уда­лась на сла­ву. И не та­кая уж она ма­лень­кая, по­ду­мал он, пос­мот­рев на ях­ту с близ­ко­го расстоя­ния и предста­вив се­бя стоя­щим на па­лу­бе. Во вся­ком слу­чае, она боль­ше, чем трех­мач­то­вый ко­раб­лик сы­на те­ти Ануш, с ко­то­рым Ар­то поз­на­ко­ми­ли накануне ве­че­ром. Есть чем гор­дить­ся!

Ког­да вче­ра ве­че­ром сын те­ти Ануш (как же его зва­ли-то?) по­ка­зы­вал свой ко­раб­лик, Ар­то ска­зал, что его па­па «строит» для не­го ях­ту.

- А ког­да она бу­дет го­то­ва? - спро­сил сын те­ти Ануш, но Ар­то не знал, что от­ве­тить. Он не был уве­рен, что завтра отец не опоздает с ра­бо­ты и не придет та­кой уста­лый, что просто поо­бе­дает и ля­жет спать. Поэ­то­му ма­лень­кий Ар­то ни­че­го конк­рет­но­го не мог ска­зать сы­ну те­ти Ануш. Но отец при­шел с ра­бо­ты ра­но и, нас­ко­ро поо­бе­дав (не­до­вольст­во ба­буш­ки: «Ты опять не­доел! Ху­же ре­бен­ка, чест­ное сло­во!»), при­нял­ся до­кан­чи­вать ях­ту.

И вот она го­то­ва. Бе­лая, строй­ная, ост­ро­но­сая...

- Те­перь нуж­но ее как-то наз­вать, - ска­зал отец. - Как бы ты хо­тел наз­вать на­шу ях­ту?

- Не знаю, - улыб­нул­ся шести­лет­ний Ар­то. - Ты ска­жи!

- Да­вай на­зо­вем ее «Бит­лис».

- А по­че­му «Бит­лис»? - спро­сил Ар­то.

Отец от­ве­тил:

- Это наз­ва­ние го­ро­да, где ког­да-то жи­ли на­ши пред­ки: твой де­душ­ка, ког­да еще был ма­лень­кий, его отец и отец его от­ца.

- Хо­ро­шее наз­ва­ние для ях­ты, - одоб­рил Ар­то. - «Бит­лис»! Так и на­зо­вем. А ты ви­дел этот го­род Бит­лис, па­па?

- Нет.

- Ты не ви­дел го­рода, где жил мой де­душ­ка, ког­да был ма­лень­ким, и где жи­ли его отец и отец его от­ца? - уди­вил­ся Ар­то.

- Нет, не ви­дел.

- По­че­му?

- Там боль­ше не жи­вут ар­мя­не. Это уже не ар­мянс­кий го­род.

- А рань­ше был ар­мянс­кий?

- Да. Но ар­мян от­ту­да прог­на­ли.

- А го­род Бит­лис не в Ар­ме­нии?

Отец вздох­нул:

- Был в Ар­ме­нии, но сей­час эта часть Ар­ме­нии на­зы­вает­ся Тур­ция.

Ма­лень­кий Ар­то не сов­сем по­нял, по­че­му его отец так ни­ког­да и не пое­хал в тот го­род, где жил его де­душ­ка и все осталь­ные де­душ­ки, но ре­шил как-ни­будь, ког­да ста­нет взрос­лым, обя­за­тель­но ту­да пое­хать. И па­пу взять с со­бой, и ба­буш­ку, по­ду­мал он, гля­дя, как отец пи­шет то­нень­кой кисточ­кой на бо­ку (пра­виль­нее ска­зать - «на бор­ту») ях­ты сло­во БИТ­ЛИС.

- Очень хо­ро­шо! - ска­зал он, ког­да па­па за­кон­чил.

- Ко­неч­но, хо­ро­шо, - сог­ла­сил­ся отец. - Завт­ра ут­ром пой­дем в са­дик, где фон­та­ны, и спустим на во­ду на­шу ях­ту.

- А в Ар­ме­нии нет мо­ря?

- Нет, Ар­то. В Ар­ме­нии нет мо­ря, в Ар­ме­нии толь­ко го­ры и ле­са. Рань­ше бы­ло мо­ре.

- Пло­хо. - Ар­то по­ка­чал го­ло­вой. Ему по­ка­за­лось несп­ра­вед­ли­вым, что у Ар­ме­нии нет мо­ря. - А ког­да у нас бу­дет мо­ре?

Отец улыб­нул­ся:

- Да­вай поу­жи­наем и пой­дем спать. Завт­ра у нас от­ветст­вен­ный день: на во­ду бу­дем спус­кать «Бит­лис».

- Так завт­ра ты не пой­дешь на ра­бо­ту?

- Завт­ра ведь воск­ре­сенье, за­был?

- За­был. - Ар­то счаст­ли­во улыб­нул­ся. Он всег­да бы­вал счаст­лив, ког­да отец не хо­дил на ра­бо­ту: это оз­на­ча­ло, что весь день он бу­дет иг­рать с ним, или го­во­рить, или че­му-то учить...

- Тог­да пой­дем поу­жи­наем - ба­буш­ка что-то вкус­ное при­го­то­ви­ла, - и спать...

Поу­жи­на­ли. Го­во­ри­ли о ях­те, го­во­ри­ли о шко­ле, в ко­то­рую уже с сен­тяб­ря пой­дет учить­ся Ар­то; па­па выяс­нил у ба­буш­ки, что на­до завт­ра ку­пить на рын­ке, а по­том пош­ли спать.

Ког­да ба­буш­ка и па­па зас­ну­ли, Ар­то встал с посте­ли и по­бе­жал в сто­ло­вую, по­до­шел к фо­тог­ра­фии ма­мы, ко­то­рая ви­се­ла в рам­ке ря­дом со шка­фом с кни­га­ми, и вклю­чил свет. Пос­мот­рел на фо­тог­ра­фию, улыб­нул­ся:

- Ма­ма, на­ша ях­та го­то­ва! Завт­ра у нас воск­ре­сенье, и мы с па­пой пой­дем в са­дик, где фон­та­ны, и за­пустим ях­ту. Да! Ма­ма! Мы наз­ва­ли ее «Бит­лис»! Там, в Бит­ли­се жи­ли все на­ши де­душ­ки! А ве­че­ром пой­дем к те­те Ануш. У нее есть сын, у ко­то­ро­го есть ко­раб­лик. Он мне по­ка­зы­вал вче­ра, а я завт­ра по­ка­жу ему на­шу ях­ту. Но сна­ча­ла мы поп­ро­буем ее в са­ди­ке... Знаешь, у сы­на те­ти Ануш те­перь не­ту па­пы. Он то­же, как и ты, уле­тел очень да­ле­ко, на не­бо. И мы опять пой­дем к ним до­мой, как и вче­ра. Ког­да те­тя Ануш и па­па раз­го­ва­ри­вают на кух­не, я и сын те­ти Ануш идем иг­рать в его ком­на­ту. Да! Ба­буш­ка на ужин при­го­то­ви­ла оладьи, и я очень хо­ро­шо поел... Мо­жешь не бес­по­коить­ся, мам, я хо­ро­шо ем...

По­том Ар­то по­бе­жал в спаль­ню, юрк­нул в постель и че­рез мгно­ве­ние зас­нул креп­ким, здо­ро­вым сном. Ба­буш­ка, в од­ной ком­на­те с ко­то­рой спал Ар­то, боясь раз­бу­дить вну­ка, толь­ко вы­ти­ра­ла сле­зы, не смея да­же взды­хать, а в ка­би­не­те па­па Ар­то хо­дил из уг­ла в угол, ку­рил и так и не зас­нул до са­мо­го ут­ра.

Ар­то сни­лось мо­ре, боль­шое-пре­боль­шое, и как по мо­рю сколь­зи­ла их ях­та, боль­шая, кра­си­вая, строй­ная, ост­ро­но­сая, ко­то­рую они наз­ва­ли «Бит­лис», и как ве­тер раз­ду­вал боль­шой бе­лый па­рус.

 

 

 

ВЛЮБ­ЛЕН­НЫЙ ЗАХ­ФИР

 

«Сло­во «Заир» по-арабс­ки зна­чит «за­мет­ный», «ви­ди­мый», и в этом зна­че­нии оно яв­ляет­ся од­ним из де­вя­носта де­вя­ти имен Бо­га; простой на­род в му­суль­манс­ких зем­лях от­но­сит Заир к чис­лу «су­ществ или ве­щей, на­де­лен­ных ужас­ным свойст­вом не за­бы­вать­ся, изоб­ра­же­ние ко­то­рых в кон­це кон­цов сво­дит че­ло­ве­ка с ума»«

Х.Бор­хес. «Заир»

 

Зах­фиииир!!! Слов нет... Они ни да­ле­ко ни близ­ко, их реаль­но нет... мож­но зах­леб­нуть­ся вдо­хом. Мож­но за­дер­жать вы­дох. Мож­но зап­ла­кать и дол­го-дол­го мол­чать, не по­ни­мая - по­че­му я, и бла­го­да­ря - за то, что я, и со­жа­лея о том - что я... ли­ко­вать, боять­ся, при­ни­мать и от­вер­гать. Зах­фир, Зах­фир, Зах­фир... мой ми­лый, ми­лый Зах­фир. Эх, вот бы сей­час заг­ля­нуть в твои гла­за и, улыб­нув­шись, ска­зать: Зах­фир, ты же знаешь!!! А этот плос­кий мо­ни­тор ни­че­го по-че­ло­ве­чес­ки пе­ре­дать не мо­жет... Я обо­жаю те­бя, Зах­фиррр! Я бла­го­да­рю те­бя и сжи­маю твою ру­ку в кар­ма­не курт­ки... Есть ве­щи в ми­ре, ко­то­рые не объяс­нить. Я зна­ла те­бя сот­ни лет на­зад. Спа­си­бо за то, что ты поя­вил­ся в моей жиз­ни.. Це­лую те­бя, по­то­му что все сло­ва иног­да ста­но­вят­ся бес­силь­ны­ми... Это по­ра­зи­тель­но - вой­ти в чу­жую жизнь! И от­ку­да ты знаешь про «ре­гистр» мое­го го­ло­са, а?

Ска­жи же мне! Ког­да мы с то­бой встре­тим­ся? Ког­да?

 

Твоя! Ве­ро­ни­ка.

 

Бы­ло хо­лод­но. Очень! Ка­за­лось, все за­мерз­ло: звез­ды, лу­на, го­род, ду­ша. Ру­ки и но­ги око­че­не­ли уже дав­но, и мысль о теп­лой обу­ви или о пер­чат­ках сво­ди­ла с ума, все боль­ше ста­но­вясь на­вяз­чи­вой. До по­лу­но­чи на­до бы­ло про­дер­жать­ся еще ми­нут двад­цать. Он на­щу­пал в кар­ма­не ко­ро­бок спи­чек. Но как бы ни хо­те­лось за­жечь где-ни­будь в под­во­рот­не костер и сог­реть­ся, он ре­шил все-та­ки про­дер­жать­ся. До по­лу­но­чи оста­ва­лось двад­цать ми­нут, ес­ли ча­сы на баш­не пло­ща­ди Рес­пуб­ли­ки не лга­ли... ко­неч­но, не лга­ли, но ми­нут­ная стрел­ка ни­как не хо­те­ла дви­гать­ся впе­ред, и это уби­ва­ло.

Бы­ло хо­лод­но. Очень! На­вер­ное, это са­мая хо­лод­ная зи­ма, по­ду­мал он.

Пло­щадь Рес­пуб­ли­ки мож­но обой­ти вок­руг за де­сять ми­нут. Это, ко­неч­но, не двад­цать, но все же. Во вся­ком слу­чае, мож­но бу­дет не смот­реть на ча­сы на баш­не. И поста­рать­ся ду­мать о чем-то дру­гом. Очень нуж­но бу­дет поста­рать­ся. Чушь, ког­да го­во­рят: «Не ду­май о том, что те­бе хо­лод­но, и те­бе не бу­дет так хо­лод­но». Это не спа­сает. Не­воз­мож­но не ду­мать о хо­ло­де. Как не ду­мать, ес­ли уже кости за­мер­зают? Ведь от то­го, что я нач­ну ду­мать о жар­ком тро­пи­чес­ком бе­ре­ге мо­ря, мне не пе­реста­нет быть хо­лод­но. Паль­цы на но­гах и ру­ках не пе­реста­нут быть ле­дя­ны­ми... И он по­ду­мал о том, что, без сом­не­ния, луч­ше жа­ра - а жа­ра в на­шем го­ро­де так же ужас­на! - чем хо­лод. Те­перь бы­ло хо­лод­но так, ког­да уже дро­жать пе­рестаешь и лишь ти­хо за­ту­хаешь, чувст­вуя, как мед­лен­но жизнь из те­бя ухо­дит - осты­ваешь. И толь­ко при­ка­зы­ваешь се­бе мо­но­тон­но: «Не смот­ри на ча­сы! Не смот­ри на ча­сы!..» Он ог­ля­нул­ся вок­руг. Ниг­де не бы­ло вид­но ни ду­ши. Лю­ди отог­ре­ва­лись у се­бя в до­мах и да­же, мо­жет быть, не пред­по­ла­га­ли, нас­коль­ко на ули­це хо­лод­но этой ночью. Хо­ро­шо еще, что вет­ра нет, по­ду­мал он, а то, на­вер­ное, серд­це не вы­дер­жа­ло бы и оста­но­ви­лось. Те­перь он, в ко­то­рый раз за се­год­няш­ний день, удив­лен­но спро­сил се­бя: по­че­му не оста­нав­ли­вает­ся серд­це?! Ведь ему ни­че­го не стоит взять и пе­рестать бить­ся. Глу­пое серд­це! Мозг так хо­чет за­быть­ся, а серд­це упор­но го­нит кровь в мозг и не дает ему отк­лю­чить­ся... Глу­пое серд­це! Ах, хо­тя бы со­ба­ку ка­кую-ни­будь встре­тить! Со­ба­ки, он знал, то­же мо­гут по­мочь. Под­ма­нишь по­рой ка­кую-ни­будь двор­ня­гу, приж­мешь­ся к ней - гля­дишь, и ста­нет теп­лее. Хоть нем­но­го. У со­бак вро­де не трид­цать шесть и шесть тем­пе­ра­ту­ра, а боль­ше. Но не бы­ло вид­но ни­ка­ких со­бак. Ты оди­нок в этом го­ро­де, по­ду­мал он. И хо­лод­но. Очень!

Сде­лав круг по пло­ща­ди, он как-то ис­пу­ган­но пос­мот­рел на ча­сы. И в эту се­кун­ду ча­сы про­би­ли пол­ночь! Он пос­пе­шил к то­му месту, от­ку­да на­чи­на­лась од­на из пя­ти улиц.

Ин­тер­нет-клуб на­зы­вал­ся «Ма­лыш­ка».

- Բարև ձեզ. Մտնեմ? [1]

- Про­хо­ди, про­хо­ди, Зах­фир, - ска­зал по-русс­ки ме­нед­жер ин­тер­нет-клу­ба, мо­ло­дой па­рень лет двад­ца­ти. - Вче­ра те­бя не бы­ло. У те­бя бы­ли де­ла? - И па­рень расс­меял­ся своей шут­ке: ну какие у бом­жа Зах­фи­ра из не­по­нят­но ка­кой да­ле­кой-пре­да­ле­кой стра­ны мог­ли быть де­ла! - Все-та­ки стран­но, что ты знаешь русс­кий язык.

- У нас в стра­не мно­гие знают, вер­нее, зна­ли русс­кий, - ска­зал Зах­фир. - Я вой­ду?

- Да про­хо­ди уже! Вон за тот компью­тер в уг­лу. Толь­ко - ра­ди Бо­га! - схо­ди в туа­лет и по­мой ру­ки. Там мы­ло есть.

- Я на всю ночь. Вот день­ги.

- Хит­рец же ты, Зах­фир. При­хо­дишь ночью. Ведь знаешь, что ночью час за ком­пом стоит вдвое де­шев­ле, чем днем. А ес­ли я ска­жу, что ночью пла­та та­кая же, как и днем?

- Тог­да на всю ночь не по­лу­чит­ся...

- Я шу­чу, Зах­фир... А те­перь иди по­мой ру­ки. Этой ночью ты пер­вый по­се­ти­тель. И поэ­то­му мо­жешь про­си­деть всю ночь бес­плат­но. Не ду­маю, что се­год­ня бу­дет нап­лыв по­се­ти­те­лей.

- Вот день­ги! Не на­до бесп­лат­но! У ме­ня есть день­ги, - за­вол­но­вал­ся Зах­фир, по­ка­зы­вая бу­маж­ки.

- Не на­до, Зах­фир.

Зах­фир по­мыл в туа­ле­те ру­ки го­ря­чей - го­ря­чей! - во­дой, пос­ле че­го паль­цы у не­го ста­ли слад­ко по­ка­лы­вать, отог­ре­ваясь, и по­шел к компью­те­ру в уг­лу. Ря­дом с кла­виа­ту­рой он уви­дел не­пол­ную пач­ку си­га­рет, пе­пель­ни­цу и за­жи­гал­ку. Уди­вил­ся. Пос­мот­рел в ту сто­ро­ну, где за «о­со­бым» компью­те­ром си­дел ме­нед­жер - все тот же мо­ло­дой па­рень лет двад­ца­ти, - и взгля­дом спро­сил: «Что это?» Тот лишь улыб­нул­ся и по­ма­хал ру­кой, мол, бе­ри, не стес­няй­ся, все твое. Зах­фир за­ку­рил. О, это слад­кое, бо­жест­вен­ное ощу­ще­ние, ког­да те­ло твое отог­ре­вает­ся, вер­нее, «от­таи­вает», ког­да жизнь возв­ра­щает­ся к те­бе, в те­бя, ког­да ты чувст­вуешь, что ожи­ваешь! А ка­кое ве­зе­ние с си­га­ре­та­ми по­лу­чи­лось! Это да­же луч­ше, чем еда! Ах да! Ты же не пом­нишь, ког­да в пос­лед­ний раз ел, но это не важ­но. Глав­ное, что у те­бя есть си­га­ре­ты. Настоя­щие. Це­лые! И Зах­фир пот­ро­гал в кар­ма­не под­ня­тые с тро­туа­ров быч­ки. Нао­щупь же и пос­чи­тал их. И ре­шил до­ку­рить сна­ча­ла быч­ки, а но­вые оста­вить на по­том. Глав­ное, есть си­га­ре­ты! Еда не важ­на, по­ду­мал он сно­ва.

Ког­да Зах­фир по­нял, что жизнь вер­ну­лась к не­му, он отк­рыл брау­зер и наб­рал ад­рес соц­се­ти. Наб­рал па­роль... отк­рыл­ся тот, дру­гой мир, но... ЕЕ не бы­ло. Ря­дом с ЕЕ име­нем не бы­ло зе­ле­но­го кру­жоч­ка. ОНА еще не приш­ла. Зах­фи­ру ста­ло груст­но. Он да­же по­чувст­во­вал не­кое ра­зо­ча­ро­ва­ние: как буд­то зря возв­ра­щал­ся к жиз­ни. И да­же мысль о том, что не хо­лод­но и есть поч­ти це­лая пач­ка си­га­рет, пе­реста­ла ра­до­вать. ЕЕ не бы­ло в се­ти! Са­мое пло­хое то, что неиз­вест­но бы­ло - стоит ждать или нет? А ес­ли ОНА этой ночью вооб­ще не при­дет? И по­че­му-то вспом­нил, что на ули­це бы­ло хо­лод­но. Очень!

- Չկա?, - спро­сил ме­нед­жер, по­до­шед­ший сза­ди.

- Չե ... [2]

 

- При­дет еще. Хо­чешь че­му-ни­будь нау­чить­ся на компью­те­ре? Или в иг­ру ка­кую-ни­будь поиг­рать?

- Нет... то есть я хо­чу на­пи­сать ей пись­мо... я не знаю как.

- У те­бя есть ее мэйл?

- Нет...

- Тог­да вот, отк­рой ее ок­но и пи­ши сю­да.

- Она по­лу­чит?

- Да. Как толь­ко вой­дет в сеть, проч­тет.

- Спа­си­бо!

Зах­фир по­ду­мал-по­ду­мал, по­том при­ку­рил но­вую си­га­ре­ту, хоть в кар­ма­не еще оста­ва­лось пять быч­ков. И стал пи­сать.

Ты так да­ле­ко! И я не мо­гу на­деять­ся, что, мо­жет быть, слу­чай­но встре­чу те­бя на ули­це. Ты так да­ле­ко, что я не мо­гу при­кос­нуть­ся пле­чом к твое­му пле­чу. Ты так да­ле­ко, что я не мо­гу взять твою ру­ку и по­ло­жить ее се­бе в кар­ман курт­ки, чтоб она не за­мерз­ла от дож­дя. Ты так да­ле­ко, что я не мо­гу по­ло­жить паль­цы те­бе на шею и по­чувст­во­вать твой пульс... Пос­лу­шай! Ты так да­ле­ко, что я не мо­гу ви­деть, как ты си­дишь у ок­на и пьешь свой ко­фе. Ты так да­ле­ко, что я не мо­гу ус­лы­шать твой смех и тот осо­бый - толь­ко твой - ре­гистр го­ло­са. Не мо­гу ви­деть по­во­рот го­ло­вы и взгляд. Эй, ты так да­ле­ко, что я не мо­гу пой­мать твой взгляд... ты так да­ле­ко, ты так да­ле­ко...

Ты так близ­ко! Вот ты - в пря­моу­голь­ном си­не-бе­лом квад­ра­ти­ке. Ты так близ­ко, что я ВИ­ЖУ по­рой, как ты пе­ча­таешь и по­сы­лаешь мне свои сло­ва. И они - твои сло­ва! - толь­ко в твоем ре­гист­ре. Ах, ты так близ­ко! Ви­жу твое ли­цо - ты улы­баешь­ся мне. Я знаю, что мне! И этот нак­лон го­ло­вы - то­же мне. И гла­за. Я знаю, что эти гла­за смот­рят на ме­ня и го­во­рят что-то, по­сы­лают сооб­ще­ние. Ты так близ­ко, что я лов­лю сооб­ще­ние и за­ми­раю, по­ни­мая их смысл. Ты так близ­ко, что, идя по ули­це, я бол­таю с то­бой и... ка­саюсь пле­чом твое­го пле­ча. Ты так близ­ко, что я мо­гу взять твою ру­ку и по­ло­жить ее се­бе в кар­ман курт­ки, чтоб она не за­мерз­ла от дож­дя. Ты так близ­ко, что я СЛЫ­ШУ, как бьет­ся твое серд­це у ме­ня под ла­донью. Мне нра­вит­ся тро­гать твое серд­це. Ты так близ­ко, что я мо­гу вспо­ми­нать с то­бой то, че­го ни­ког­да не бы­ло. Ты так близ­ко по­рой... бук­валь­но че­рез эк­ран. Ты так близ­ко, что я про­тя­ги­ваю ру­ку, чтоб при­кос­нуть­ся к твоей чел­ке. Она про­мок­ла от дож­дя...

Ты так да­ле­ко! Ты так близ­ко! Но эти «да­ле­ко-близ­ко»... ког­да же они сое­ди­нят­ся?..

 

Зах­фир.

 

Зах­фир от­ки­нул­ся на спин­ку сту­ла и зак­рыл гла­за. Толь­ко те­перь он ощу­тил, нас­коль­ко он устал. Очень, очень устал...

- По­ра­зи­тель­но, как ты пи­шешь, Зах­фир, - ус­лы­шал он го­лос двад­ца­ти­лет­не­го ме­нед­же­ра за спи­ной и отк­рыл гла­за. - Прости, я не удер­жал­ся, я про­чел. Кто бы мог по­ду­мать, что бомж мо­жет так пи­сать...

- Я не всег­да ведь был бом­жем... - Зах­фир улыб­нул­ся уста­лой улыб­кой. - Ни­че­го, что про­чел. Мо­жет, ты мно­гое и не по­нял.

- Мо­жет... Так ее Ве­ро­ни­кой зо­вут?

- Да.

- Она кра­си­вая!

- Да.

- Она ви­де­ла твое фо­то?

- У ме­ня нет фо­то.

- Она знает, что ты... мм... бомж?

- Нет. Она ду­мает, что я бо­га­тый... в об­щем, это не важ­но...

- Яс­но. Ее все еще нет.

- Да. Я посп­лю нем­но­го. На­вер­ное, Ве­ро­ни­ка се­год­ня уже не при­дет.

- Да, ко­неч­но, пос­пи.

Мо­ло­дой ме­нед­жер ин­тер­нет-клу­ба ото­шел к свое­му «глав­но­му» компью­те­ру, а Зах­фир сел пог­луб­же на сту­ле, зак­рыл гла­за и мгно­вен­но зас­нул. И не ви­дел снов. Он спал до са­мо­го ут­ра. Ког­да он прос­нул­ся, уз­нал, что элект­ри­чест­во два ра­за отк­лю­ча­ли ночью -е­го и те­перь не бы­ло, так что все компью­те­ры бы­ли вык­лю­че­ны. Зах­фир поп­ро­щал­ся с мо­ло­дым ме­нед­же­ром, опять за­быв спро­сить, как то­го зо­вут, и так и не уз­нал, что спустя два ча­са ин­тер­нет-клуб «Ма­лыш­ка» зак­ры­ли из-за ма­хи­на­ций с на­ло­га­ми. Зах­фи­ра боль­ше ни­ког­да ни в ка­кой дру­гой ин­тер­нет-клуб не впус­ка­ли, и он так ни­ког­да и не уз­нал, что, по­ка он спал той очень-очень хо­лод­ной ночью, Ве­ро­ни­ка вош­ла в сеть, проч­ла его пись­мо и на­пи­са­ла ему от­вет.

Ник­то не знает те­перь, что ста­ло с Зах­фи­ром, бом­жем из не­по­нят­но ка­кой да­ле­кой-пре­да­ле­кой стра­ны, влюб­лен­ным в неиз­вест­ную Ве­ро­ни­ку.

 

 

КОГ­ДА Я БЫЛ ОДИ­НОК

 

- А это что за ста­ри­ки? Это в Ци­цер­на­ка­бер­де! Ин­те­рес­ная фо­тог­ра­фия... - ска­за­ла Лу­син.

- Да. Хо­ро­шо по­лу­чи­лось, прав­да? Боль­шой ста­рик стоит, дер­жа в од­ной ру­ке зонт, а дру­гой ру­кой, по­луоб­ни­мая, под­де­р­жи­вает ма­лень­ко­го, ху­до­го ста­ри­ка. И оба смот­рят на Веч­ный огонь... Пом­нишь, в прош­лом го­ду приез­жа­ла де­ле­га­ция био­хи­ми­ков на кон­фе­рен­цию? Я тог­да еще был ас­пи­ран­том.

- Да.

- Так вот, эти двое поп­ро­си­ли ме­ня от­вез­ти их в Ци­цер­на­ка­берд. В Му­зей ге­но­ци­да, к Веч­но­му ог­ню... Вот это­го ма­лень­ко­го, ху­день­ко­го ста­ри­ка ви­дишь? Это Аа­рон Ро­зен­таль. Я с ним по­зна­ко­мил­ся еще в Ва­шинг­тонс­ком уни­вер­си­те­те. Пом­ню, тог­да нас, всех приг­ла­шен­ных - сту­ден­тов и пре­по­да­ва­те­лей, - по­вез­ли в Му­зей хо­ло­коста. Я пое­хал со все­ми, но в му­зей не за­шел. Аа­рон Ро­зен­таль - про­фес­сор уни­вер­си­те­та - был очень удив­лен это­му. Я объяс­нил, что мне бу­дет тя­же­ло, что я не хо­чу, и дейст­ви­тель­но остал­ся стоять у ав­то­бу­са.

«Не по­ни­маю», - ска­зал Аа­рон Ро­зен­таль и, ка­чая го­ло­вой, за­шар­кал нет­вер­ды­ми шаж­ка­ми ко вхо­ду в му­зей... И вот в прош­лом го­ду, осенью, бы­ла кон­фе­рен­ция био­хи­ми­ков у нас. И Аа­рон Ро­зен­таль и Гер­хард фон Мецц - этот вто­рой ста­рик, вы­со­кий, креп­кий, поп­ро­си­лись в Му­зей ге­но­ци­да ар­мян, хоть это и не вхо­ди­ло в прог­рам­му их пре­бы­ва­ния...

- Эту фо­тог­ра­фию де­лал ты? - спро­си­ла Лу­син

- Да. В тот день все вре­мя шел дождь. Да­же пах­ло сне­гом. И еще где-то сжи­га­ли опав­шие листья... Нес­мот­ря на не­по­го­ду, мои био­хи­ми­ки не от­ка­за­лись от по­хо­да в Ци­цер­на­ка­берд и - представь этих ста­ри­ков, боль­шо­го и ма­лень­ко­го, под об­щим зон­том - ге­рои­чес­ки прео­до­ле­ли подъем хол­ма. Мы заш­ли в му­зей. Гид все расс­ка­за­ла, по­ка­за­ла до­ку­мен­ты, фо­тог­ра­фии, а по­том мы, опять под дож­дем, пош­ли к ме­мо­риа­лу, к Веч­но­му ог­ню.

- Знае­те, Со­го­мон, - ска­зал мне Аа­рон Ро­зен­таль по до­ро­ге. - Всю мою род­ню унич­то­жи­ли на­цисты в раз­ных конц­ла­ге­рях. Брат и я по­па­ли в Ан­хау. Брат вско­ре умер, а я вы­жил. Чу­дом. У ме­ня врож­ден­ная анал­ге­зия - это ког­да нет чувст­ва бо­ли... Этим заин­те­ре­со­ва­лись ме­ди­ки конц­ла­ге­ря Ан­хау...

- Вы, мо­жет, знае­те, Со­го­мон, - про­дол­жил уже Гер­хард фон Мецц, - конц­ла­герь Ан­хау из­вестен тем, что там на­цисты про­во­ди­ли ме­ди­цинс­кие экс­пе­ри­мен­ты над зак­лю­чен­ны­ми. Цель - управ­ле­ние по­ве­де­нием че­ло­ве­ка. По при­ка­зу са­мо­го Гимм­ле­ра глав­ный врач Ан­хау изу­чал воз­дейст­вие хо­ло­да на че­ло­ве­ка, и тут ма­лень­кий ев­рейс­кий маль­чик с анал­ге­зией ока­зал­ся очень кста­ти... Вот по­че­му он вы­жил. Кста­ти, пра­виль­ный под­ход к ги­по­тер­мии так и не был най­ден.

- Лад­но, Гер­хард, не бу­дем об этом, - ска­зал Аа­рон.

Гер­хард фон Мецц по­ка­чал го­ло­вой:

- Я толь­ко од­но хо­чу ска­зать вам, Со­го­мон, мо­жет, вам это, как ар­мя­ни­ну, по­ка­жет­ся важ­ным... Мой отец, оберш­турм­банн­фю­рер СС Мар­тин Готф­рид фон Мецц, был ко­мен­дан­том ла­ге­ря Ан­хау... при­чем дваж­ды - в пер­вый раз в 1942-1943 го­дах, а по­том и к кон­цу вой­ны. Каз­нен су­дом Ан­хау че­рез по­ве­ше­ние 29 мая 1946. Вот так. Я, как из­вест­но, био­хи­мик. А с Аа­ро­ном мы слу­чай­но поз­на­ко­ми­лись на од­ной из кон­фе­рен­ций в Фи­ла­дель­фии. И с тех пор пу­те­шест­вуем вместе, и на кон­фе­рен­ции ез­дим вместе, хоть и жи­вем в раз­ных стра­нах - он в США, я в Гер­ма­нии...

- Мы дош­ли до ме­мо­риаль­но­го комп­лек­са и по сту­пень­кам спусти­лись к Веч­но­му ог­ню. Мои ста­ри­ки воз­ло­жи­ли цве­ты и за­мер­ли, гля­дя на огонь. Тог­да-то я и ото­шел на дру­гую сто­ро­ну кру­га и сде­лал это фо­то. Боль­шой ста­рик стоит, дер­жа в од­ной ру­ке зонт, а дру­гой ру­кой, по­луоб­ни­мая, под­дер­жи­вает ма­лень­ко­го, ху­до­го ста­ри­ка. И оба смот­рят на Веч­ный огонь... и... знаешь... ни­ког­да я еще не чувст­во­вал се­бя та­ким оди­но­ким! Мне очень хо­те­лось, чтоб ме­ня об­ня­ли и... под­дер­жа­ли... Глу­по, да?

- Нет... - ска­за­ла Лу­син.

- Знаешь, ког­да мы по сту­пень­кам с дру­гой сто­ро­ны ста­ли под­ни­мать­ся, Аа­рон Ро­зен­таль мне ска­зал: «Со­го­мон, я, ка­жет­ся, по­нял, по­че­му вы не за­хо­те­ли вой­ти в Му­зей хо­ло­коста в Ва­шинг­то­не...» И по­том мы мол­ча­ли поч­ти до са­мо­го так­си, ко­то­рое нас жда­ло у про­ти­во­по­лож­но­го скло­на хол­ма Ци­цер­на­ка­берд.

- Ты ду­маешь, он имел в ви­ду твое это оди­но­чест­во? - спро­си­ла Лу­син.

- Не знаю, - от­ве­тил я. - Пош­ли пить чай!

 


 

[1]

Здравствуйте. Я войду? (арм.)

 

[2]

- Нету?

- Нет…

?>