ПРОПАВШИЕ БУСЫ

Пе­ре­ве­ла Анаит Хар­ман­да­рян

 

Пос­ле ве­сен­них дож­дей ре­ка раз­ли­ва­лась и при­но­си­ла с со­бой ры­жий ил с гор. По­том на краю ущелья по­ка­зы­ва­лось солн­це, во­да убы­ва­ла, отсту­па­ла, на бе­ре­гу ре­ки оста­вал­ся лишь толстый слой ила, да и тот посте­пен­но вы­сы­хал, трес­кал­ся, кро­шил­ся и об­ра­щал­ся в пыль. Теп­лая, мяг­кая пыль луч­ше пес­ка... Ку­паешь­ся в теп­лых во­дах ре­ки, а пыль ще­ко­чет те­ло, лас­кает, кло­нит в сон... По­том мать зо­вет с края ущелья:

 

- Ар­так, Ар­так, не­год­ник, иди до­мой...

 

***

 

Аг­ва­новс­кая Эгин ска­за­ла, что лю­бит ме­ня.

- Это как? - уди­вил­ся я.

- Это так, что­бы я и ты ста­ли му­жем и же­ной.

А вот это мне не так уж и ин­те­рес­но бы­ло - мы уже мно­го раз иг­ра­ли в му­жа и же­ну. Но Эгин зая­ви­ла, что это сов­сем дру­гие муж и же­на. Она оста­но­ви­ла ме­ня под уте­сом, за­ки­ну­ла ру­ку за шею и ска­за­ла:

- Ну-ка, по­це­луй ме­ня.

Я по­це­ло­вал ее в ще­ку.

- Нет, в гу­бы...

По­це­ло­вал в гу­бы.

- Зна­чит, так, боль­ше ты ни на ком не мо­жешь же­нить­ся.

- Не же­нюсь.

- Ес­ли ска­жу - по­бей Со­по, побьешь.

- Хо­ро­шо.

- А ес­ли Вос­кан ме­ня побьет, ты дол­жен ме­ня за­щи­тить.

- Хо­ро­шо, - ска­зал я, твер­до зная, что по­бить Вос­ка­на мне все рав­но не удаст­ся.

- Ну, те­перь все, мы ста­ли му­жем и же­ной.

Ста­ли... Но этот день для ме­ня ни­чем не от­ли­чал­ся от дру­гих: та же ры­жая, мяг­кая пыль, в ко­то­рой ва­ля­лись Со­по и Эгин, а я при­нес в шап­ке во­ды, смо­чил пыль под уте­сом и строил из гря­зи двор­цы для ме­ня и Эгин...

Вос­кан и дру­гие пар­ни еще не приш­ли, а мать еще не поз­ва­ла ме­ня с края ущелья:

- Ар­так, Ар­так, не­год­ник, иди до­мой...

Я строил двор­цы, не до­га­ды­ваясь, по­че­му Со­по, ко­то­рая бы­ла все­го на два го­да стар­ше нас, ку­паясь в ре­ке, не раз­де­ва­лась до­го­ла. А меж­ду тем Со­по зна­ла мно­го че­го та­ко­го, че­го мы с Эгин не зна­ли, и иног­да фыр­ка­ла:

- Чтоб вам про­пасть... муж и же­на... По­ду­маешь, муж и же­на... ког­да вы­расту, у ме­ня лю­бов­ник бу­дет, вот...

Эгин воз­ра­зи­ла:

- Муж и же­на и лю­бов­ник - это од­но и то же.

- Ду­ра, что ты по­ни­маешь!

- А ты от­ку­да знаешь?

- Как это от­ку­да? - с важ­ностью от­ве­ти­ла Со­по. - Вот у ме­ня от­ца нет, а гас­па­ровс­кий Ру­бен - лю­бов­ник моей ма­те­ри.

Мы нем­но­го уди­ви­лись, но про­тив та­ко­го серьез­но­го ар­гу­мен­та воз­ра­зить не мог­ли, а Со­по, воо­ду­ше­вив­шись, сра­зи­ла нас на­по­вал, по­бе­дос­но до­ба­вив:

- Вся де­рев­ня знает.

Эгин в шут­ли­вом прок­лятье расто­пы­ри­ла паль­цы - чтоб те­бе про­ва­лить­ся, и зас­мея­лась. Со­по то­же зас­мея­лась и дер­ну­ла Эгин за во­ло­сы. Они ста­ли ба­рах­тать­ся в пы­ли, а я сле­дил, что­бы Со­по не по­би­ла Эгин... Со­по ух­ва­ти­лась за ви­сев­шую на шее у Эгин нит­ку бус.

- Ой, обор­вешь! - ис­пу­га­лась Эгин.

И нить в са­мом де­ле обор­ва­лась. Чер­ные мел­кие бу­син­ки рас­сы­па­лись и уто­ну­ли в пы­ли. Обе ока­ме­не­ли. Со­по зап­ла­ка­ла рань­ше, чем я по­бил бы ее...

Бу­сы про­па­ли, про­па­ли в тот са­мый день, ко­то­рый дол­жен был стать та­ким зна­чи­тель­ным и празд­нич­ным для ме­ня и Эгин...

По тро­пе спус­кал­ся в ущелье Вос­кан. С края ущелья мать сер­ди­то зва­ла ме­ня:

- Не­год­ник, ты что, не слы­шишь, нес­част­ный те­ле­нок по­ды­хает до­ма с го­ло­ду, а ты...

Я ушел.

На тро­пе мы столк­ну­лись ли­цом к ли­цу.

- Ку­да нап­ра­вил­ся? - с нас­меш­кой спро­сил Вос­кан.

- Да так, - от­ве­тил я мрач­но.

А на бе­ре­гу ре­ки в го­лос ры­да­ли еще Эгин и Со­по...

...Не знаю, по­че­му я вспом­нил эту исто­рию. Ведь уже прош­ли дол­гие, дол­гие го­ды, бу­сы Эгин без­возв­рат­но ка­ну­ли в пыль на бе­ре­гу ре­ки...

Вос­кан тог­да на вся­кий слу­чай по­бил ме­ня - Со­по расс­ка­за­ла ему, что я и Эгин опять иг­ра­ли в му­жа и же­ну.

 

***

 

Сно­ва приш­ли ве­сен­ние сол­неч­ные дни,

...Лю­би­мая, свой узор­ный на­ряд на­де­ла ты...

Над про­га­ли­ной зву­чит груст­ная, обож­жен­ная пес­ня. Вос­кан прие­хал, что­бы заб­рать соб­ран­ный ви­ног­рад. Кол­хоз­ни­ки наг­ру­жают его гру­зо­вую ма­ши­ну, а он прис­ло­нил­ся к ви­ног­рад­ной шпа­ле­ре, чер­ным лип­ким кар­ту­зом прик­рыл от солн­ца гла­за и со стран­ной грустью в угол­ках губ поет:

...Лю­би­мая, свой узор­ный на­ряд на­де­ла ты...

Нем­но­го рань­ше, сос­ку­чив­шись, Вос­кан по­це­ло­вал ме­ня и креп­ко-нак­реп­ко на­ка­зал, что­бы в па­мять о бы­лой друж­бе я при­шел ве­че­ром на «хлеб-соль». Я поо­бе­щал. Встре­ча с Вос­ка­ном уже не опас­на, Вос­кан уже не побьет ме­ня, как в тот день, ког­ды мы с Эгин иг­ра­ли в му­жа и же­ну и в пы­ли на бе­ре­гу ре­ки я строил двор­цы для се­бя и для нее. Нет, не побьет. Вре­ме­на из­ме­ни­лись, и моя бед­ная ма­ма уже не зо­вет с края ущелья:

- Ар­так, Ар­так, не­год­ник, иди до­мой...

Со­по уже не хвастает­ся, что за­ве­дет лю­бов­ни­ка, Эгин не ба­рах­тает­ся го­лы­шом в ры­жей пы­ли на бе­ре­гу ре­ки и не иг­рает со мной в му­жа и же­ну, а Вос­кан уже не тот преж­ний дра­чун Вос­кан, нао­бо­рот. Я не ви­жу его глаз, но в угол­ках губ за­таи­лась грусть...

А с его сто­ро­ны вов­се и не иг­ра бы­ла. Да­же в те вре­ме­на, ког­да мы бы­ли еще деть­ми вось­ми-де­ся­ти лет и слад­кие яб­ло­ки и су­ше­ный ви­ног­рад бы­ли для нас ла­комст­вом, за­те­вая веч­ные дра­ки со мной и дру­ги­ми ре­бя­та­ми, он еще и лю­бил, лю­бил аг­ва­новс­кую Эгин. Эгин еще иг­ра­ла со мной в му­жа и же­ну, Эгин еще ва­ля­лась го­лы­шом в пы­ли на бе­ре­гу ре­ки, Эгин еще рас­сы­па­ла бу­сы и го­ло­си­ла из-за них на все ущелье, но Вос­кан лю­бил ее.

Сад при­ле­гал к са­ду, фа­со­ле­вые гряд­ки - к фа­со­ле­вым гряд­кам. Мать Эгин и мать Вос­ка­на, стоя ря­дом, про­па­лы­ва­ли гряд­ки с фа­солью, Вос­кан лю­бил Эгин.

Вос­ка­ну бы­ло че­тыр­над­цать лет, а Эгин и че­тыр­над­ца­ти не бы­ло, но вся де­рев­ня уже зна­ла, что крде­новс­кий Вос­кан лю­бит аг­ва­новс­кую Эгин. Под­рост­ки с тай­ной за­вистью и не без стра­ха взи­ра­ли на «от­бив­ше­го­ся от рук» Вос­ка­на, а аг­ва­новс­кий Ми­сак каж­дый ве­чер го­во­рил Эгин:

- Слу­шай, сест­рен­ка, ес­ли этот маль­чиш­ка взду­мает те­бя оби­жать, ты толь­ко ска­жи, я ему уши обор­ву...

Но «э­тот маль­чиш­ка» ее не оби­жал. Ему бы­ло впол­не доста­точ­но то­го, что он, как и преж­де, мог по­ко­ло­тить лю­бо­го пар­ня, сор­вать пер­вый осен­ний ви­ног­рад, что­бы тай­ком вло­жить гроздь в ла­дош­ку Эгин... В на­ших краях ра­но влюб­ляют­ся и креп­ко лю­бят с пер­вых дней юности. И хо­тя в на­ших краях ник­то не чи­тает ры­царс­ких ро­ма­нов, но по ста­рой, ста­рой при­выч­ке влюб­лен­ные юно­ши ста­но­вят­ся ры­ца­ря­ми. И ни­че­го хо­ро­ше­го в этом нет. Это оз­на­чает лишь, что влюб­лен­ный юно­ша по по­во­ду и без по­во­да бьет всех под­ряд, достает из-под по­лу­растаяв­ше­го сне­га пер­вый подс­неж­ник, что­бы отп­ра­вить лю­би­мой де­вуш­ке, и вооб­ще ста­но­вит­ся ан­ге­лом-хра­ни­те­лем... И «взрыв­ной» Вос­кан то­же стал воз­ле Эгин ан­ге­лом-хра­ни­те­лем.

До шест­над­ца­ти лет жи­ли ря­дом, а встре­ча­лись лишь нес­коль­ко раз. Я это хо­ро­шо знал, по­то­му что в эти го­ды Эгин боль­ше не иг­ра­ла со мной в му­жа и же­ну, я не ви­дел в ней все­го то­го, что ви­дел Вос­кан, и я был «ве­рен» Вос­ка­ну. Я пе­ре­да­вал Эгин крас­ные яб­ло­ки, и Эгин без слов по­ни­ма­ла, чье серд­це бы­ло в них вло­же­но.

Од­ну из этих ред­ких встреч уст­рои­ла Со­по. Со­по ра­но выш­ла за­муж, и у нее ни­ког­да не бы­ло лю­бов­ни­ка. Со­по выш­ла за­муж за мое­го бра­та и в честь рож­де­ния свое­го пер­вен­ца приг­ла­си­ла к нам и Эгин, и Вос­ка­на. Что бы­ло по­том, не знаю, все как-то не­за­мет­но ис­чез­ли из ком­на­ты, оста­лись я, Вос­кан и Эгин... По­том Со­по дол­гое вре­мя шпы­ня­ла ме­ня:

- Вот бал­бес, неу­же­ли не сооб­ра­зил?

Нет, не сооб­ра­зил, что нуж­но и мне вый­ти из ком­на­ты.

Эгин мя­ла в ру­ке пла­то­чек, Вос­кан стоял крас­ный, мол­чал, а я ду­мал: «Ну ска­жи же...»

Не ска­зал ни­че­го. Постоял, постоял и вдруг вы­шел из ком­на­ты, про­бор­мо­тав:

- Пой­ду раз­ве­ду огонь для шаш­лы­ка.

Не ска­зал ни­че­го.

Но зря Со­по оби­жа­лась, Вос­кан и Эгин и без слов все друг дру­гу ска­за­ли, и ког­да я вы­шел, ра­дости Вос­ка­на не бы­ло пре­де­ла, и впер­вые в жиз­ни я ус­лы­шал от не­го лас­ко­вые сло­ва:

- Брат мой, уме­реть мне за твою та­кую, та­кую, ну, та­кую ду­шу...

- Брось, - от­ре­зал я.

А он по­вис у ме­ня на шее:

- Ведь ви­дел же...

Ска­за­ли. По­лу­чает­ся, что и ска­за­ли, и ус­лы­ша­ли....

Зря Со­по ме­ня ко­ри­ла.

 

***

 

Он и рань­ше был сла­бым, ху­день­ким, часто просту­жал­ся, бо­лел, по­то­му и проз­ва­ли его «Нас­морк Амо». Ког­да мы окон­чи­ли сельс­кую сред­нюю шко­лу - как раз в год на­ча­ла вой­ны, выяс­ни­лось, что у Нас­мор­ка Амо сла­бые лег­кие. Прав­да, мел­ко­новс­кая баб­ка ут­верж­да­ла, что Амо на­пил­ся та­бач­но­го от­ва­ра, что­бы увиль­нуть от фрон­та, но это та­кое де­ло, что ни­ко­му не под си­лу про­ве­рить, а вра­чи, меж­ду про­чим, вы­да­ли Амо та­кие ме­ди­цин­ские бу­ма­ги, что, по сви­де­тельст­ву той же мел­ко­новс­кой баб­ки, «швыр­ни на ка­мень - и тот трес­нет».

Од­ним сло­вом, Амо был про­во­жаю­щим, мы - уез­жаю­щи­ми.

Дош­ли до око­ли­цы. Зур­на­чи Бар­сег всю до­ро­гу за­вы­вал, брат мой «по-мужс­ки» по­це­ло­вал Со­по и го­до­ва­ло­го сы­на, пря­ча сле­зы, что­бы про­лить их в ва­го­не. Я, по прав­де го­во­ря, расп­ла­кал­ся, Вос­кан по­жал ру­ку Эгин и, отоз­вав в сто­ро­ну Амо, ска­зал:

- Амо джан, ты знаешь...

Амо по­су­ро­вел, по­ло­жил ру­ку на грудь и взвол­но­ван­но от­ве­тил:

- Будь спо­коен, Вос­кан джан.

Мы уе­ха­ли.

...В пер­вый же ме­сяц вой­ны я был тя­же­ло ра­нен и вер­нул­ся. На вто­рой год вой­ны на Вос­ка­на приш­ла «чер­ная бу­ма­га». Но не­ко­му бы­ло от­нести «чер­ную бу­ма­гу» до­мой и омыть сле­за­ми. Мать умер­ла нес­коль­ко ме­ся­цев на­зад, и, по мне­нию мел­ко­новс­кой баб­ки, это да­же бы­ло хо­ро­шо.

- Хоть эта боль, за сы­на, обош­ла ее, - пов­то­ря­ла она, ког­да вместе с со­седс­ки­ми ста­ру­ха­ми «у­точ­ня­ла» спи­сок про­пав­ших без вести сельс­ких пар­ней.

Эгин не пош­ла в кан­це­ля­рию сель­со­ве­та за «чер­ной бу­ма­гой» Вос­ка­на, не пош­ла, и все - это не бы­ло при­ня­то; по мне­нию аг­ва­новс­ко­го Ми­са­ка: «Да у них там ни­че­го и не бы­ло, брось­те...»

«Чер­ную бу­ма­гу» при­нес­ла Со­по. И толь­ко я и Со­по знаем, где пла­ка­ла Эгин, как ры­да­ла, чи­тая две на­пе­ча­тан­ные на блан­ке строч­ки... И что за де­ло бы­ло до это­го аг­ва­новс­ко­му Ми­са­ку, ес­ли он счи­тал, что: «Там ни­че­го и не бы­ло, брось­те...»

 

...Ка­ти­лись горь­кие дни и ме­ся­цы вой­ны. Труд­но бы­ло на фрон­те, в ты­лу то­же бы­ло не­лег­ко, и мо­жет, имен­но по этой при­чи­не Нас­морк Амо за­был про бо­лезнь. Он вместе с нем­но­ги­ми остав­ши­ми­ся в де­рев­не мо­ло­ды­ми муж­чи­на­ми, жен­щи­на­ми и ста­ри­ка­ми «над­ры­вал­ся с ут­ра до ве­че­ра», как ут­верж­да­ла та же са­мая мел­ко­новс­кая баб­ка, за­быв преж­ние сплет­ни. Тру­дил­ся Амо до седь­мо­го по­та, дол­гое вре­мя да­же одеж­ды не сни­мал, за­сы­пая на влаж­ных про­га­ли­нах меж кол­хоз­ных по­лей...

Кол­хоз­ное хо­зяйст­во ра­бо­та­ло как бес­пе­ре­бой­ная ма­ши­на, и толь­ко сле­пой мог не уви­деть, что цент­раль­ным вин­том этой ма­ши­ны был Нас­морк Амо, или, как его уже на­зы­ва­ли, ма­ра­нов­ский Амаяк, пред­се­да­тель кол­хо­за.

Ка­ти­лись горь­кие дни и ме­ся­цы вой­ны. Де­рев­ня при­тих­ла, ста­ла слов­но еди­ным серд­цем, а бед­ная Эгин каж­дый ве­чер при­хо­ди­ла к моей не­вест­ке Со­по и, при­жав к гру­ди бланк с на­пе­ча­тан­ны­ми стро­ка­ми, пла­ка­ла.

Ве­ри­ла ли Эгин сви­де­тельст­ву о смер­ти Вос­ка­на, или ка­кой-то внут­рен­ний го­лос еще убеж­дал ее в об­рат­ном, не знаю... Но и мо­ря, кап­ля за кап­лей, вы­сы­хают... Сле­зы посте­пен­но вы­сох­ли. Эгин утих­ла, ус­по­кои­лась, по­доб­но глу­бо­ко­му озе­ру... А ког­да вер­нул­ся с фрон­та Гар­ник и втай­не от нее расс­ка­зал где-то, что он сам, собст­вен­ны­ми ру­ка­ми по­хо­ро­нил крде­новс­ко­го Вос­ка­на, Эгин в пос­лед­ний раз поп­ла­ка­ла вместе с Со­по и уш­ла...

«Чер­ная бу­ма­га» Вос­ка­на так и оста­лась в сун­ду­ке у Со­по.

 

***

 

Про­хо­ди­ли го­ря­чие дни и ме­ся­цы по­бед­ной вой­ны. Был Ста­линг­рад. Лю­ди вздох­ну­ли, в мяг­кой пы­ли на бе­ре­гу ре­ки сно­ва заз­ву­чал детс­кий смех. Как бы глу­бо­ка ни бы­ла ра­на, она за­тя­ги­вает­ся, ина­че нель­зя, ина­че ма­те­ри обя­за­тель­но уми­ра­ли бы пос­ле смер­ти сы­но­вей... Стра­на со сто­ном за­ле­чи­ва­ла ра­ны. Ма­ра­новс­кий Амаяк и аг­ва­новс­кая Эгин бы­ли сре­ди вра­че­ва­те­лей...

Кто ска­зал, что Эгин на­ве­ки за­бы­ла Вос­ка­на? Это неп­рав­да. Но ког­да в цент­раль­ной га­зе­те на­пе­ча­та­ли порт­ре­ты сельс­ких пе­ре­до­ви­ков и сре­ди них все се­ло уз­на­ло звенье­вую Эги­не Аг­ва­нян, Эгин уже улы­ба­лась. Нет, она не просто улы­ба­лась, а пол­ноз­вуч­но смея­лась, во всю си­лу лег­ких, и ник­то не ви­дел в этом гре­ха, ник­то, да­же я и Со­по.

Про­хо­ди­ли го­ря­чие дни и ме­ся­цы по­бед­ной вой­ны, стра­на со сто­ном за­ле­чи­ва­ла свои ра­ны. Лю­ди уже за­ме­ча­ли в са­дах яр­ких мо­ло­дых де­ву­шек, ро­вес­ни­ки мел­ко­новс­кой баб­ки уже за­ду­мы­ва­ли сго­во­ры:

- Вот Тиг­ран мой, с божьей по­мощью, прие­дет, дочь Србуи, Ай­куш, в дом при­ве­дем...

 

***

 

Свадь­бы у нас иг­рают осенью, но свадь­ба Амая­ка, сы­на Ма­ра­на, и аг­ва­новс­кой Эгин состоя­лась в мае, на сле­дую­щий день пос­ле окон­ча­ния вой­ны. Вся де­рев­ня пи­ро­ва­ла на приу­са­деб­ном участ­ке Ма­ра­на. Я и Со­по то­же бы­ли приг­ла­ше­ны. Со­по в эти дни бы­ла очень ве­се­лой, вой­на уже за­кон­чи­лась, а брат мой возв­ра­щал­ся це­лым и нев­ре­ди­мым... И раз­ве Со­по мог­ла пой­ти на свадь­бу Эгин без хон­чи[1]

? Че­го толь­ко не бы­ло в этой хон­че! Ведь да­же в вой­ну на­ша Ара­ратс­кая до­ли­на оста­ва­лась хле­бо­соль­ной. У нас для до­ро­го­го че­ло­ве­ка бе­реж­ли­вая хо­зяй­ка да­же ор­ли­ное мо­ло­ко доста­нет, а Эгин и Амо бы­ли для ме­ня и Со­по до­ро­ги­ми людь­ми, пусть Амо и не был Вос­ка­ном, как дол­го меч­та­ла Эгин и как хо­те­лось бы нам - мне и Со­по.

 

***

 

В пер­вый пос­ле­воен­ный год лю­ди счи­та­ли, сколь­ко мо­ло­дых не вер­ну­лись. На вто­рой год счи­та­ли по­лу­чен­ные де­ре­венс­ки­ми ре­бя­та­ми ор­де­на и с го­речью го­во­ри­ли:

- Вос­ке­ваз и то од­но­го ге­роя дал...

На тре­тий год ста­ру­хи счи­та­ли уже птен­цов у на­се­док, мо­ло­дые - ро­див­ших­ся пос­ле вой­ны де­тей.

- Мел­ко­новс­кий Ти­ко и дочь Србуи, Ай­ка­нуш - удар­ни­ки, у них уже трое.

На чет­вер­тый год у Эгин ро­дил­ся ре­бе­нок, сын. Еще до его рож­де­ния Амо и Эгин твер­до ре­ши­ли, что на­зо­вут его Вос­ка­ном.

... И имен­но в этот год от­ку­да ни возь­мись поя­вил­ся Вос­кан...

Ста­ло яс­но, что Гар­ни­ку просто пон­ра­ви­лась его пе­чаль­ная ложь.

Вер­нул­ся.

Ма­те­ри не бы­ло, до­ма не бы­ло, Эгин не бы­ло...

При­шел к Со­по, про­чи­тал на­пе­ча­тан­ные на блан­ке стро­ки, выс­лу­шал расс­каз Со­по, пом­рач­нел. Не зап­ла­кал, нет, для это­го он был слиш­ком опе­ча­лен.

- В де­рев­не пол­но чу­дес­ных де­ву­шек, - за­ме­ти­ла Со­по.

Но он буд­то не слы­шал.

В на­ших краях ра­но влюб­ляют­ся, креп­ко лю­бят с пер­вых дней юности. И хо­тя в на­ших краях ник­то не чи­тает ры­царс­ких ро­ма­нов, но по ста­рой, ста­рой при­выч­ке влюб­лен­ные пар­ни ста­но­вят­ся ры­ца­ря­ми...

 

***

 

Ма­лень­ко­му Вос­ка­ну уже де­вять лет. Боль­шой Вос­кан, встре­чаясь с Эгин, уже не крас­неет. Эгин для не­го от­ны­не «сест­ри­ца Эгин», и са­мое боль­шое счастье для не­го - про­ка­тить сы­на Эгин на своей гру­зо­вой ма­ши­не.

Но до сих пор белье Вос­ка­на сти­рает же­на мое­го бра­та Со­по.

...Се­год­ня я прие­хал из го­ро­да в де­рев­ню. Прие­хал по приг­ла­ше­нию Со­по, она прис­ла­ла пись­мо:

«Я наш­ла для Вос­ка­на та­кую прек­рас­ную де­вуш­ку, что ни в сказ­ке ска­зать, ни пе­ром опи­сать, гля­деть не наг­ля­деть­ся...»

Я прие­хал, что­бы уго­во­рить Вос­ка­на, да­же вспом­нил по до­ро­ге стро­ку Джи­ва­ни: «Чу­жая оби­тель твоей оби­телью не ста­нет...»

Прие­хал, что­бы его уго­во­рить.

На про­га­ли­не кол­хоз­ни­ки скла­ды­вают толь­ко что сор­ван­ный ви­ног­рад - Вос­кан прие­хал за уро­жаем. Кол­хоз­ни­ки наг­ру­жают ма­ши­ну, а он прис­ло­нил­ся к ви­ног­рад­ной шпа­ле­ре, зак­рыл лип­ким кар­ту­зом гла­за и со стран­ной грустью в угол­ках губ поет:

...Сно­ва приш­ли сол­неч­ные ве­сен­ние дни,

Лю­би­мая, свой узор­ный на­ряд на­де­ла ты...

Ве­че­ром я, очень серьез­но наст­роен­ный, пой­ду и ся­ду нап­ро­тив Вос­ка­на, про­дек­ла­ми­рую - со зна­че­нием - стро­ку из Джи­ва­ни: «Чу­жая оби­тель твоей оби­телью не ста­нет...»

Но... Кто знает...

В на­ших краях ра­но влюб­ляют­ся, креп­ко лю­бят, и лю­бят навсегда.

 


 

[1]

Ханча – корзинка или большой узел со свадебными подарками.

?>