СОН ГРАНАТОВОГО ДЕРЕВА

НА­ЧА­ЛО

 

На­ча­ло здесь. Здесь ко­лы­бель.

Дух Ви­зан­тии и Эл­ла­ды, все ды­шит им, - Алек­санд­рия, Хер­со­нес, Эдес­са, пред­го­рия Ар­ме­нии близ­ки, я слы­шу прая­зык и пра­ды­ханье.

На­ча­ло всех на­чал.

На­ча­ло - это свет, и он ро­дил­ся здесь, - по рус­лам тем­ных рек те­чет его оста­ток, - ту­да, где сон, и тлен, и снег, - там ку­по­ла об­ли­ты ка­ра­мелью, и мед­ный звон кру­га­ми по во­де, и толь­ко си­ний цвет, сгу­щаясь вда­ле­ке, на­по­ми­нает…

 

От­ку­да мы приш­ли.

Ку­да идем.

 

***

 

Мож­но ме­сяц блуж­дать по ла­би­рин­ту уз­ких уло­чек, сво­ра­чи­вать вле­во, впра­во, щел­кать зат­во­ром «мыль­ни­цы», от­ме­чая но­вый нео­жи­дан­ный ра­курс или по­во­рот, а мож­но под­нять­ся к раз­ва­ли­нам кре­пости, на­ру­шая при­выч­ки, про­дик­то­ван­ные жа­рой, ког­да каж­дый лиш­ний шаг восп­ри­ни­мает­ся как на­ка­за­ние, - вче­ра пе­ле­на ду­хо­ты прор­ва­лась тро­пи­чес­ким лив­нем и об­ру­ши­лась вла­гой, от ко­то­рой, как ока­за­лось, со­вер­шен­но не­ку­да де­вать­ся.

Раз­ве что уп­ря­мо ша­гать прочь из бам­бу­ко­вых и эв­ка­лип­то­вых за­рос­лей, - вдоль пес­ча­ной по­ло­сы, ве­ду­щей к кре­пост­ной сте­не, ко­то­рая, в свою оче­редь, ве­дет к ал­лее олив­ко­вых са­жен­цев, от­нюдь не тем­ной, а, нап­ро­тив, све­тя­щей­ся, - лег­ким се­реб­ром струит­ся она к об­ры­ву, за ко­то­рым вновь си­нее, все от­тен­ки си­не­го, и вот здесь уже не воз­ни­кает сом­не­ний, - вот она, древ­няя Эл­ла­да, рас­ки­ну­лась, по­ка­чи­вая приз­ра­ка­ми ко­раб­лей, осто­ва­ми ло­док, - упи­рает­ся в древ­ние кам­ни, на ко­то­рых пыль - и та пах­нет мо­рем, солн­цем, древ­ностью.

Здесь на­чи­нает­ся го­род, или, нао­бо­рот, за­кан­чи­вает­ся, - это смот­ря что счи­тать на­ча­лом, а что за­вер­ше­нием, - бе­лые ку­по­ла, под­пи­раю­щие не­бо, на ко­то­ром гру­бые маз­ки пы­лают и ак­ва­релью раз­мыт уга­саю­щий жар, - или не­боль­шую ча­сов­ню, за ко­то­рой - вне­зап­ная ти­ши­на, ти­ши­на пол­ная, на­сы­щен­ная, про­пи­тан­ная аро­ма­та­ми ла­да­на, ки­па­ри­са, веч­ности. Сю­да при­хо­дят, что­бы остать­ся, - вот эта скамья нап­ро­тив клад­би­ща приг­ла­шает к уе­ди­не­нию, - пос­ре­ди ухо­жен­ных, - так и про­сит­ся сло­во - «уют­ных» надг­ро­бий, - тор­жест­во бе­ло­го, и детс­кие го­ло­са, и нет отст­ра­нен­ной поч­ти­тель­ности на ли­цах вхо­дя­щих и вы­хо­дя­щих, нет ужа­са не­бы­тия и сквер­ны, не пах­нет мо­гиль­ной тос­кой, - ведь клад­би­ще ухо­дит в мо­ре, - оно по­хо­же на на­ряд­ный ко­рабль, пас­са­жи­ры ко­то­ро­го го­то­вы к бес­ко­неч­но­му пу­те­шест­вию, и остав­шие­ся на бе­ре­гу ма­шут им вслед, - ведь при­дет час, и они то­же отп­ра­вят­ся в путь, ту­да, где си­няя пе­ле­на на го­ри­зон­те буд­то за­на­вес, приотк­ры­ваю­щий вход в иные ми­ры.

 

 

СОН ГРА­НА­ТО­ВО­ГО ДЕ­РЕ­ВА

 

Вот и ве­чер опустил­ся на зем­лю.

Нак­рыл уста­лой ла­донью, сме­жил ве­ки, разг­ла­дил мор­щи­ны, по­дул прох­ла­дой, вы­дох­нул ти­ши­ну.

Бли­ки за­хо­дя­ще­го солн­ца, ро­зо­вею­щая че­ре­пи­ца крыш, плот­но зак­ры­тые став­ни - си­ние на бе­лом, - а вок­руг - про­растаю­щие сквозь сте­ны и кам­ни ис­по­линс­кие де­ревья - не де­ревья да­же, а ми­фо­ло­ги­чес­кие су­щест­ва с рас­пах­ну­ты­ми глаз­ни­ца­ми, от­кры­ты­ми рта­ми, буг­ря­щи­ми­ся мыш­ца­ми, спле­те­ния­ми наб­ряк­ших вен, - тес­ны­ми объя­тия­ми бе­дер, ко­лен, ступ­ней и за­пястий, - застыв­шие пос­ре­ди до­ро­ги, они безз­вуч­но кри­чат или поют, и, ес­ли днем ты про­хо­дишь ми­мо них, пог­ру­жен­ный в днев­ные мыс­ли и днев­ные де­ла, то на за­ка­те, в бла­гос­ло­вен­ной ти­ши­не и вла­ге, ты ви­дишь и слы­шишь их моль­бу, зак­ли­на­ния, уг­ро­зы. Об­ра­щен­ные вов­се не к те­бе, и не к это­му ми­ру, в ко­то­ром за­дер­жа­лись они слу­чай­но, - уж слиш­ком глу­бо­ко про­рос­ли кор­ни, - ес­ли и выр­вут­ся од­наж­ды, то вместе с плотью, ар­те­рия­ми, не­ви­ди­мым узо­ром ока­ме­нев­ших со­су­дов.

Смор­щен­ный гра­нат в дуп­ле ги­гантс­ко­го де­ре­ва.

Он сор­ван нез­ре­лым, и бе­лые зер­на под на­дор­ван­ной ко­жу­рой тес­нят­ся, точ­но плот­ный ряд зу­бов, пок­ры­тых еще детс­кой эмалью, проз­рач­ной на све­ту, - чья-то бес­печ­ная ру­ка не да­ла ему вы­расти, соз­реть, ли­ши­ла бла­жен­но­го пости­же­ния собст­вен­ной су­ти.

Ко­рич­не­во-зе­ле­но­ва­тый плод ло­жит­ся в ла­донь - уже не ди­тя, еще не ста­рик, но, увы, ды­ха­ние жиз­ни по­ки­ну­ло его, и луч­ше вер­нуть его в рас­ще­ли­ну, пусть оста­нет­ся частью пей­за­жа, зак­лю­чен­ный в объя­тия дре­вес­ных су­хо­жи­лий, ока­ме­неет, ска­тит­ся вниз, сое­ди­нит­ся с зем­лей, тра­вой, ста­нет грун­том, вла­гой, вос­по­ми­на­нием о гра­на­то­вом де­ре­ве, дол­гим сном, ко­рот­ким за­бытьем, стар­чес­ким вздо­хом, мла­ден­чес­ким всхли­пом, по­зыв­ны­ми ку­куш­ки с со­сед­не­го де­ре­ва, ле­жа­щим на до­ро­ге кам­нем, - по­ка вновь не про­бу­дит­ся неж­ным по­бе­гом, гра­на­то­вым зер­ном, алы­ми со­та­ми, пуль­си­рую­щим под бу­ро­ва­той ко­жу­рой сгуст­ком све­та, ти­ши­ны, том­ле­ния, страсти, поз­на­ния.

А вот и ви­ног­рад­ная ло­за. Вьет­ся вдоль стен, уп­ря­мая, гиб­кая, - со­че­та­ние си­лы и хруп­кости, но все-та­ки все­по­беж­даю­щей мо­щи. Од­на из вет­вей пе­ре­се­кает расту­щее ря­дом ли­мон­ное де­рев­це, ло­жит­ся по­пе­рек, об­ви­вает­ся вок­руг ство­ла, буд­то змей-ис­ку­си­тель, - про­тя­ги­вает клей­кие листья-щу­паль­ца, по­ка­чи­вает тем­нею­щей гроздью, - зо­вет, ма­нит, ис­ку­шает, но не ду­шит, остав­ляя прост­ранст­во для раз­ду­мий.

Кув­ши­ны в ок­не та­вер­ны, рас­пах­ну­той в сле­дую­щий мир, - они мол­чат, но это мол­ча­ли­вое приг­ла­ше­ние, очень сдер­жан­ное, пол­ное достоинст­ва, да­ле­кое от мирс­ких дел, - зво­на бо­ка­лов, ляз­ганья но­жей, ви­лок, гро­хо­та по­су­ды и рас­ка­тов дру­жес­ко­го сме­ха. Лишь тя­гу­чая му­зы­ка соз­вуч­на их глу­би­не и спо­койст­вию, - тя­гу­чая, ли­шен­ная страсти и ми­нут­но­го пы­ла, за­то ров­ная, сыт­ная, буд­то крестьянс­кий ужин, - хлеб, чес­нок, олив­ко­вое мас­ло, ви­но. Кру­пи­цы ка­мен­ной со­ли на бе­лой тря­пи­це. Горсть ост­ро-со­ле­ных мас­лин.

Жизнь го­род­ка струит­ся вдоль, наск­возь, про­хо­дит че­рез уз­кие гор­лыш­ки, про­ли­вает­ся ро­зо­вым и алым, расте­кает­ся по изог­ну­тым бед­рам и неж­ным предп­лечьям.

Они мол­чат, а мо­жет быть, взды­хают, то­мят­ся, пе­ре­го­ва­ри­вают­ся друг с дру­гом ед­ва слыш­но.

Как и мы, они сот­во­ре­ны из пы­ли, тле­на, пра­ха, гли­ны.

Мо­жет быть, они - это мы, а мы - это они?

Кто знает, ку­да все­ляет­ся ду­ша че­ло­ве­ка, - воз­мож­но, она опус­кает­ся на дно кув­ши­на и от­ту­да по­дает ед­ва слыш­ные сиг­на­лы: ус­лышь­те ме­ня, я здесь, я жи­ва, я пою, люб­лю, слы­шу, смеюсь и пла­чу.

А мо­жет, она ухо­дит в мо­ре, по­доб­ная ста­ро­му ры­ба­ку, - ухо­дит да­ле­ко, и остав­шие­ся на бе­ре­гу мо­гут ви­деть траек­то­рию ее пу­ти, мер­цаю­щую си­нюю точ­ку на ли­нии го­ри­зон­та, там, где не­бо сое­ди­няет­ся с мо­рем, - и ес­ли мы пос­ле­дуем за ней, то это бу­дет пу­те­шест­вие в веч­ность, - чем доль­ше мы бу­дем плыть, тем даль­ше ока­жет­ся цель.

Но по до­ро­ге мы ус­пеем от­ме­тить таинст­вен­ные ие­рог­ли­фы во­до­рос­лей, за­га­доч­ные пись­ме­на, остав­лен­ные пре­ды­ду­щи­ми пут­ни­ка­ми, и да­же по­пы­таем­ся про­честь их.

 

 

ЧАЕЧ­НЫЙ ДО­МИК

 

По­хо­же, на кры­ше на­ше­го до­ма пти­цы сви­ли пре­ми­лое гнез­дыш­ко - до­маш­ний очаг и он же се­мей­ный аль­ков, - «чаеч­ный» до­мик, - я слы­шу, как поют они и тан­цуют, и пла­чут, и ссо­рят­ся, и при­чи­тают, и ми­рят­ся. Еще вче­ра их бы­ло, ка­жет­ся, двое.

Со­ба­ки здесь стран­но мол­ча­ли­вы и оше­ло­ми­тель­но аристок­ра­тич­ны. Ко­шек вооб­ще не наб­лю­дает­ся. Воз­мож­но, унич­то­же­ны как класс. Ли­бо же их съе­ли чай­ки. Хо­тя, нет - сов­сем не так дав­но на по­бе­режье наб­лю­да­лась дю­жи­на пу­шистых и от­корм­лен­ных, и сов­сем доб­ро­душ­ных, жи­ву­щих в та­ких спе­циаль­ных до­ми­ках с от­верстия­ми-окош­ка­ми. Чай­ка - она вооб­ще вез­де­су­ща. В ды­мо­хо­де, на кры­ше, в океа­не и на су­ше. Иног­да она кри­чит оби­жен­ным детс­ким го­ло­сом, а иног­да го­ло­сит за­по­лош­но, по-бабьи. Вче­ра, нап­ри­мер, две чай­ки лая­ли как со­ба­ки, а две дру­гие бра­ни­лись, буд­то из­воз­чи­ки. Ес­ли прис­мот­реть­ся, то мож­но за­ме­тить, что ли­цо у чай­ки хоть и бла­го­род­ных очер­та­ний, но не­доб­рое. Хищ­ное ли­цо. Гор­дое и хо­лод­ное. Ра­дост­но наб­лю­дать, как взмы­вает она над океа­ном или пи­ки­рует на не­ви­ди­мую мне до­бы­чу. Ра­дост­но и од­нов­ре­мен­но неуют­но. Слиш­ком гор­дая кра­со­та, слиш­ком гор­дая.

И от­че­го-то вспо­ми­нают­ся ми­лые взъе­ро­шен­ные во­робьи, та­кие не­ка­зистые и неп­ри­хот­ли­вые. Здесь их вов­се нет, а так­же нет го­лу­бей, кро­шек и оп­ро­ки­ну­тых му­сор­ных ба­ков. Ви­ди­мо, все под­чистую подъе­дают гор­дые океанс­кие пти­цы.

Божьих лю­дей, жи­ву­щих по­дая­нием, здесь то­же нем­но­го. Раз-два и об­чел­ся. Смеш­но ска­зать ИХ бомж, до­ро­гие мои, не че­та на­ше­му. Нет в нем ни хмель­но­го от­чаянья, ни го­лод­но­го блес­ка. Ку­ра­жа нет. Нет, и все тут. Мест­ный бомж на ред­кость ле­нив и доб­ро­ду­шен. Нет-нет да и про­тя­нет ру­ку, но неу­ве­рен­но как-то, без дро­жи и на­по­ру.

За­то чай­ка дея­тель­на и шум­ли­ва. По все­му ви­дать, что бу­ду­щее за ней. Для нее весь этот бла­гоу­хаю­щий, цве­ту­щий, бе­лый, го­лу­бой, ро­зо­вый и изум­руд­ный мир. Для нее кап­ли ро­сы и тя­же­лые струи, сте­каю­щие с по­ка­тых крыш.

А еще для аистов, да-да, са­мых что ни на есть аистов, ко­то­рые жи­вут се­бе в гнез­дах прак­ти­чес­ки над каж­дым до­мом.

Бы­ва­ло, за­де­решь го­ло­ву к не­бу, а там - аист, и в клю­ве у не­го, са­ма по­ни­маешь что. Свер­ток, не то что­бы тя­же­лый, но до­воль­но уве­систый. А в сверт­ке том - че­ло­ве­чес­кий де­те­ныш, по­ка­чи­вает­ся мир­но так, впе­ред-на­зад, вле­во-впра­во. Го­лый че­ло­ве­чес­кий де­те­ныш, спит се­бе, рес­ни­ца­ми под­ра­ги­вает, весь в куд­ря­вых за­вит­ках и ямоч­ках. Чистый ан­гел.

Я вот о чем ду­маю, до­ро­гие мои.

От­че­го это в од­них местах аисты гнез­дят­ся, а в дру­гих - стаи туч­ных во­ро­нов?

От­че­го в од­них местах со­ба­ки как лю­ди, а лю­ди как пти­цы, а пти­цы как…

От­че­го си­не­ва и проз­рач­ность не­воз­мож­ны там, на моей да­ле­кой нес­част­ной ро­ди­не?

И от­че­го это серд­це мое так грустит и поет, поет и пе­ча­лит­ся, как буд­то не смеет ни окон­ча­тель­но воз­ра­до­вать­ся, ни бес­по­во­рот­но уме­реть.

От­че­го тос­ка по внут­рен­не­му раю не по­ки­дает нас да­же там, где, ка­за­лось бы, столь­ко счастья, чисто­ты и кра­со­ты?

От­че­го, ког­да над го­ло­ва­ми про­но­сят­ся аисты, а за ок­ном расте­кает­ся мо­лоч­ная пред­расс­вет­ная пе­на, а в ды­мо­хо­де вор­куют сует­ли­вые чай­ки и ще­бе­чут птен­цы…

Я слы­шу во­ронью пе­реб­ран­ку, и свет в да­ле­ких окош­ках, и туч­ные те­ни на гряз­ном сне­гу

 

 

ДЕНЬ ПЕР­ВЫЙ - ДЕНЬ ПОС­ЛЕД­НИЙ

 

Пос­лед­ний день не по­хож на пер­вый.

Путь ту­да не по­хож на до­ро­гу об­рат­но.

На­ча­ло ов­ла­де­вает то­бой, об­ру­ши­вает­ся, не да­вая вдох­нуть и вы­дох­нуть, сос­ре­до­то­чить­ся на ме­ло­чах.

Это по­том, при све­те дня и в су­мер­ках, - всплы­вают под­роб­ности.

Высту­пают бес­шум­но, - на­пол­зают те­ня­ми, по­лу­то­на­ми и зву­ка­ми.

Вот здесь - не­ров­ная клад­ка кам­ней, тем­неет лу­жи­ца на ас­фаль­те, а здесь - дом, в ко­то­ром дав­но нет жиз­ни. Он пу­гаю­ще тих, - это не ти­ши­на жи­во­го, ко­то­рое выш­ло на ми­нут­ку или на час, или ус­ну­ло, или прит­во­ри­лось спя­щим.

Это та­кая всеобъем­лю­щая ти­ши­на, про­вал - зияю­щая ды­ра меж­ду жизнью и не­бы­тием, - вот эта мерт­вая бу­рая че­ре­пи­ца и глу­бо­кая тре­щи­на в сте­не, по­хо­жая на тек­то­ни­чес­кий раз­лом, - ин­те­рес­но, что бы­ло пер­вым - тре­щи­на или ти­ши­на?

Что яви­лось при­чи­ной зияю­щей пусто­ты пос­ре­ди ве­ли­ко­ле­пия пло­до­но­ся­щих ви­ног­рад­ни­ков, бью­щих из зем­ли род­ни­ков, исте­каю­щих слад­ким со­ком смо­ков­ниц, - от­че­го од­но гра­на­то­вое де­ре­во усох­ло и пло­ды его по­чер­не­ли и смор­щи­лись, а вот это, дру­гое, сги­бает­ся, кре­нит­ся, ше­лестит лист­вой, отс­ве­чи­ваю­щей на солн­це?

Под­роб­ности над­ви­гают­ся, уг­лы и ше­ро­хо­ва­тости просту­пают из тем­но­ты, - нап­ри­мер, по­ка­чи­ваю­щий­ся от по­ры­вов вет­ра пустой га­мак, ни­чей­ный ко­те­нок с ры­жим пят­ном на бо­ку, - он сле­дует за то­бой по сту­пе­ням, ве­ду­щим из го­ро­да, и вот уже вся эта лег­кая, естест­вен­ная, простая на пер­вый взгляд жизнь остает­ся по­за­ди, - еще чуть-чуть, и она ста­нет вос­по­ми­на­нием, уй­дет в тень вместе со све­тя­щим­ся окош­ком, за ко­то­рым, как и сто лет то­му на­зад, проис­хо­дит чу­до - из са­ха­ра, му­ки и мас­ла, а еще усер­дия и сос­ре­до­то­чен­ности - проис­хо­дит важ­ное. Таинст­во. Древ­нее как мир. Взды­хает и то­мит­ся на про­тив­не вы­печ­ка, - пах­нет ко­ри­цей, яб­ло­ка­ми, са­хар­ной пуд­рой, ва­нилью, мар­ци­па­ном, слое­ным тестом, про­пи­тан­ным ме­дом и оре­ха­ми, - пы­шет жа­ром и спо­койст­вием. За­ре­ше­чен­ное окош­ко вы­хо­дит во внут­рен­ний дво­рик, в ко­то­ром не за­дер­жи­вают­ся празд­ные ту­ристы, - это из­нан­ка на­ряд­ной ули­цы, ос­ве­щен­ной ог­ня­ми.

На подсту­пах к мо­рю ути­хает жар, за­па­хи ста­но­вят­ся бо­лее рез­ки­ми, плотс­ки­ми, скольз­ки­ми. Ка­жет­ся, их мож­но ух­ва­тить за жаб­ры. На приста­ни по­ка­чи­вают­ся суд­на и лод­ки, - это мир ры­бо­лов­ных крюч­ков, се­тей, че­шуи, - очень конк­рет­ный и очень мужс­кой, - здесь пах­нет ра­кией и во­до­рос­ля­ми, слыш­на нег­ром­кая речь.

В пос­лед­ний день под­роб­ности обсту­пают те­бя, не да­вая вдох­нуть и вы­дох­нуть, - толь­ко и остает­ся, что пе­ре­би­рать остав­шие­ся ми­ну­ты, пе­ре­сы­пать в ла­до­ни, точ­но горсть мо­нет.

День на ис­хо­де, вол­ны на­бе­гают на бе­рег, унич­то­жая сле­ды, - галь­ка шур­шит и пе­ре­ка­ты­вает­ся, - про­ща­ние за­тя­ну­лось, - еще мгно­ве­ние - мирс­кая суе­та подх­ва­тит, уне­сет, не оста­вив сле­да от душ­ной вет­ре­ной но­чи, - по­жа­луй, толь­ко это, - во­рох цвет­ных отк­ры­ток и горсть ка­меш­ков, от­по­ли­ро­ван­ных во­дой, ты еще пы­таешь­ся унести в горсти все, что смо­жешь, но поп­ро­буй-ка удер­жи за­па­хи, вку­сы, же­ла­ния.

Они тают, точ­но ту­ман над во­дой, пе­ре­вер­ну­тый ка­та­ма­ран, па­рус­ни­ки со свер­ну­ты­ми па­ру­са­ми, где-то здесь бы­ла сту­пень­ка, а даль­ше - пе­сок, тро­пин­ка к до­му.

Чем бли­же к го­ро­ду, тем мень­ше воз­ду­ха. От ярост­ных по­ры­вов вет­ра не остает­ся сле­да. Мо­заи­ка бе­лых стен, че­ре­пич­ных крыш, си­них ста­вен, - расту­щий у до­ро­ги ви­ног­рад, пок­ры­тые до­рож­ной пылью ис­си­ня-чер­ные слад­кие яго­ды, - улыб­ка иду­ще­го навст­ре­чу по­жи­ло­го муж­чи­ны, рев про­ле­таю­ще­го мо­то­рол­ле­ра и раз­ве­ваю­щие­ся на вет­ру пря­ди се­дых во­лос. Детс­кие го­ло­са, плач но­во­рож­ден­но­го, две жен­щи­ны в чер­ном бе­реж­но под­дер­жи­вают третью, шаг за ша­гом спус­кают­ся по сту­пе­ням, - «ка­ла, ка­ла», - здесь то­же есть ста­рость, и не­мощь, но она ок­ру­же­на теп­лом.

Она так же естест­вен­на и прек­рас­на, как юность. Как вос­ход и за­кат - и тот и дру­гой неиз­беж­ны, и один не­воз­мо­жен без дру­го­го. Крас­ное солн­це, осе­даю­щее в безб­реж­ную си­не­ву. Жен­щи­ны, си­дя­щие в глу­би­не дво­ра. Зной выс­вет­лил гла­за, очер­тил ли­ца.

Вре­мя выт­ка­ло на них не­пов­то­ри­мый узор, по не­му мож­но узнать о каж­дом про­жи­том дне. Льет­ся пря­жа, струит­ся по тем­ным за­пястьям пря­мо на ко­ле­ни, расте­кает­ся нес­пеш­ной бе­се­дой.

А вот и та­вер­на на уг­лу. Проз­рач­ные ста­ка­ны с ле­дя­ной во­дой, - два глот­ка во­ды на гло­ток ко­фе, - та­бач­ная и ко­фей­ная взвесь в воз­ду­хе, прив­кус ани­са на гу­бах, - слыш­на нег­ром­кая му­зы­ка, впро­чем, она не по­ме­ха мужс­кой бе­се­де.

Му­зы­ка ор­на­мен­таль­на и ориен­таль­на - ско­рее фон, ритм, за ко­то­рым уга­ды­вает­ся ко­лы­ха­ние бе­дер, мо­но­тон­ное, за­жи­га­тель­ное, уми­рот­во­ряю­щее, ес­ли воз­мож­но что-то за­жи­га­тель­но-бес­страст­ное, - глу­би­ну дик­тует не вне­зап­ная страсть, а дань тра­ди­ции. Ор­на­мент на вы­ши­той по­лот­ня­ной со­роч­ке не пред­по­ла­гает раз­гу­ла страстей, - каж­дая пет­ля, каж­дый фраг­мент на своем месте. К то­му же, страсть отв­ле­кает от важ­но­го.

Фут­бол. Се­год­ня фут­бол.

Туч­ная ста­рая жен­щи­на на по­ро­ге свое­го до­ма. Прис­ло­нясь к жел­той сте­не, лег­ко улы­бает­ся иду­щим ми­мо.

Это ее мир. Ее ве­чер. Ее го­род. Ее за­кат.

Ог­ни да­ле­ких де­ре­ву­шек там, на дру­гом бе­ре­гу. Мер­ца­ние звезд, ост­рый серп лу­ны.

Еще вче­ра бы­ло пол­но­лу­ние. Лу­на ка­за­лась ок­руг­лой, женст­вен­ной, уми­рот­во­рен­ной. А се­год­ня пуль­си­рует, вспа­ры­вает тьму го­ря­чим иск­рив­лен­ным лез­вием.

Ночь обсту­пает, обх­ва­ты­вает, ще­ко­чет, усып­ляет, - терп­костью тимья­на, рез­костью роз­ма­ри­на, све­жестью ки­па­ри­са.

Где-то сов­сем близ­ко вскри­ки­вает ноч­ная пти­ца.

Крас­ное, си­нее, бе­лое, гор­чич­ное, ост­рое, со­ле­ное, слад­кое сме­ши­вают­ся, точ­но стек­ла в ка­лей­дос­ко­пе, - ме­ло­чи вновь ста­но­вят­ся це­лым, не­де­ли­мым, - частью ми­ра, ко­то­рый, не до­жи­даясь твое­го возв­ра­ще­ния или ухо­да, жи­вет се­бе и жи­вет, вды­хает и вы­ды­хает, - ут­ро, день, ночь, ут­ро.

 

 

ЗВУК ЗЕМ­ЛИ

 

Хо­ро­шо ве­че­ром остать­ся в ла­ге­ре, - так я на­зы­ваю это место, ко­то­рое с наступ­ле­нием тем­но­ты приоб­ре­тает неч­то таинст­вен­ное, мисти­чес­ки-прек­рас­ное, - сол­неч­ный луч усту­пает те­ни, а все цве­та и от­тен­ки зе­ле­но-жел­то-си­не­го - сла­бо­му струе­нию све­та, - да­ле­ко­му и мощ­но­му - от круп­ных мох­на­тых звезд, и близ­ко­му, скуд­но­му - от тут и там расстав­лен­ных све­тиль­ни­ков, при­тя­ги­ваю­щих все стре­ко­чу­щее и без­жа­лост­но впи­ваю­щее­ся.

На­се­ко­мый мир, впол­не бе­зо­бид­ный днем, ночью прев­ра­щает­ся в ата­кую­ще­го вра­га.

До­воль­но неуют­но про­ди­рать­ся сквозь за­рос­ли бам­бу­ка, сту­пая по козьей троп­ке, прис­лу­ши­ваясь к шо­ро­хам оби­та­те­лей этих мест.

Где-то ме­то­дич­но скре­бут­ся че­ре­па­хи - упор­но про­ди­рают­ся к не­ве­до­мой це­ли, ци­ка­ды взры­вают тем­но­ту нео­жи­дан­но строй­ным мно­го­го­лосьем, - а вот и пар­тия свин­гую­щих как по­па­ло и на чем при­дет­ся обезьян, раз­ди­раю­щее слух ко­шачье со­ло.

Лег­кий ве­тер с мо­ря при­но­сит зву­ки этой зем­ли - вол­нооб­раз­ные, глу­бо­кие, низ­кие, - они произ­растают из са­мых недр, щед­ро на­поен­ных вла­гой, солн­цем, солью, - по­не­во­ле на­чи­наешь рас­ка­чи­вать­ся в рит­ме рем­бе­ти­ко или циф­тэ­те­ли.

Сло­во «циф­те­тэ­ли» по­хо­же на теф­те­ли, но на са­мом де­ле это сов­сем дру­гое, это женс­кий та­нец, очень древ­ний. Мож­но наз­вать его эро­ти­чес­ким, осо­бен­но, ес­ли вспом­нить, что Эрос - то­же из этих мест, - воз­мож­но, здесь он и ро­дил­ся, как и мно­жест­во по­ня­тий, ко­то­ры­ми мы так неп­ри­нуж­ден­но поль­зуем­ся.

Его Ве­ли­чест­во Эрос, ко­то­рый воз­ник здесь, в точ­ке пе­ре­се­че­ния ми­ров, - гре­чес­ко­го, ал­банс­ко­го, бал­канс­ко­го, арабс­ко­го, ту­рец­ко­го, - здесь ро­ди­лись ме­ло­дии Ма­лой Азии и Ви­зан­тии, - ме­ло­дии веч­ные и ме­ло­дии-од­нод­нев­ки - так на­зы­вае­мые ски­ла­ди­ко - со­бачьи пес­ни, ко­то­рые боль­ше вой, чем пе­ние, - про­тяж­ный, од­нооб­раз­ный, про­би­раю­щий.

Рит­мы этой зем­ли мо­но­тон­ны и усып­ляю­щи, за­жи­га­тель­ны и ост­ры, они пья­нят, как доб­рый гло­ток узо, пос­ле ко­то­ро­го но­ги са­ми пус­кают­ся в пляс, а пос­ле двух - толь­ко и остает­ся, что рас­ка­чи­вать­ся, пе­ре­ка­ты­вая во рту смеш­ные сло­ва, по­хо­жие на де­та­ли древ­не­го конст­рук­то­ра, - ха­са­пи­ко (та­нец мяс­ни­ков, а ста­ло быть, мужс­кой та­нец), зей­бе­ки­ко - та­нец пар­ти­зан - по су­ти - та­нец соп­ро­тив­ле­ния, кор­да­кас, циф­тэ­те­ли, рем­бе­ти­кос.

А есть еще звук. Я уз­наю его, выч­ле­няю из де­сят­ка дру­гих, - су­хой, под­роб­ный, ед­ва слыш­ный.

У мое­го от­ца бы­ли чет­ки. Они доста­лись ему от его от­ца. От мое­го де­да.

Глад­кие ко­рич­не­вые бу­сы в силь­ных мужс­ких паль­цах, - буд­то морс­кие ка­меш­ки, - трак-трак-трак, - это осо­бая му­зы­ка, - лег­кое пот­рес­ки­ва­ние, спо­койст­вие и ти­ши­на, и за­пах слад­ко­ва­то­го ки­зяч­но­го ды­ма.

Я вспо­ми­наю, что есть дру­гая зем­ля, - сов­сем ря­дом - толь­ко ру­ку про­тя­ни, и ме­до­то­чи­вые зву­ки усту­пят место иным - бо­лее сдер­жан­ным и страст­ным в то же вре­мя, - му­зы­ке ашу­гов, влюб­лен­ных, вои­нов и зем­ле­паш­цев.

Пло­до­род­ные зем­ли и си­ние го­ры оста­нут­ся по­за­ди, усту­пая до­ро­гу жур­ча­нию вод в гор­ных ущельях и всем от­тен­кам крас­но­го - от жар­кой ох­ры склад­ча­тых скал до алых соц­ве­тий ди­ко­го ши­пов­ни­ка.

За­па­ху ки­зя­ка и овечье­го по­ме­та, ко­то­рый от­чет­ли­во слы­шен и здесь, - теп­лый и смеш­ной, буд­то шерст­ка щен­ка, вы­бе­гаю­ще­го из слу­чай­ной ка­лит­ки слу­чай­но­го до­ма.

За­пах детст­ва и ста­рости, - нем­но­го вы­го­рев­ший на солн­це, су­хой и доб­рый, точ­но ма­куш­ка ре­бен­ка или ла­донь ста­ри­ка. Или горсть аб­ри­ко­со­вых косто­чек, рас­сы­пан­ных по сто­лу.

Тя­жесть ви­ног­рад­ной ло­зы, - тя­жесть, гиб­кость и уп­ру­гость, и сла­дость ка­пель, уто­ляю­щих жаж­ду и скреп­ляю­щих паль­цы про­зрач­ным тя­гу­чим со­ком.

Terra Armenia - так я на­зо­ву эти зву­ки, эти цве­та и за­па­хи, и пред­чувст­вие но­во­го пу­те­шест­вия.

 

Гре­ция, Пе­ло­пон­нес, Мес­си­ния.

Июль-ав­густ 2013

 

 

ЗА­ТО

 

За­то у нас в под­зем­ке про­дают средст­во от па­пил­лом и бо­ро­да­вок.

И, вооб­ще, до­воль­но жи­во.

Спра­ва - ту­рец­кие шар­фи­ки, ра­дую­щие глаз пест­ро­той и мно­гооб­ра­зием, сле­ва - мир­но по­са­пы­ваю­щие мла­ден­цы ко­шачье­го ро­ду-пле­ме­ни, а не­по­да­ле­ку - толсто­бо­кие щен­ки не­по­нят­ной, но неизъяс­ни­мо пре­лест­ной по­ро­ды. Цит­ру­со­вые - тут же, в ящи­ках, и при­бив­шая­ся сбо­ку ста­руш­ка с вя­за­ны­ми иг­ру­шеч­ка­ми, на­ни­зан­ны­ми на все де­сять паль­цев от­мо­ро­жен­ных рук.

У нас ве­се­ло. Че­го толь­ко нет! Плот­ные струч­ки лу­ка-по­рея и рос­кош­ные, воисти­ну жи­во­пис­ные, ло­паю­щие­ся от из­быт­ка со­ка пло­ды гра­на­то­во­го де­ре­ва. Но это все се­зон­ные ра­дости.

За­то средст­во от па­пил­лом и бо­ро­да­вок есть всег­да! Этот ок­руг­лый пе­ву­чий го­во­рок, эта расто­пы­рен­ная у вхо­да женс­кая фи­гу­ра в пу­хо­ви­ке, это аб­со­лют­ная уве­рен­ность в ка­чест­ве и на­деж­ности то­ва­ра, а глав­ное, - в неиз­мен­ности спро­са.

По­ка че­ло­ве­чест­во су­щест­вует, средст­во от бо­ро­да­вок ак­туаль­но.

От бо­ро­да­вок, пры­щей и про­чих ма­лоп­рият­ных штук.

Приз­нать­ся, я сос­ку­чи­лась. По ли­цам, го­ло­сам, ин­то­на­циям.

По над­ви­ну­тым на лбы плат­кам, по вет­хим ста­руш­кам, гнез­дя­щим­ся на обо­чи­не. По ан­гельс­ко­му све­че­нию глаз в се­ти прав­ди­вых мор­щи­нок. По нап­ря­жен­ным ла­до­ням, по паль­цам с об­ло­ман­ны­ми ног­тя­ми, по этой дав­ниш­ней при­выч­ке, - тер­петь, ми­рить­ся, не роп­тать.

- Возь­ми, до­чеч­ка, не­до­ро­го от­дам.

На­ши лю­ди, вооб­ще, ес­ли хо­ти­те знать, луч­шие.

Лег­ко быть доб­рым, ког­да не дует и не кап­лет за ши­во­рот.

А вот поп­ро­буй­те на мо­ро­зе, со смеш­ной пен­сией, до ко­то­рой еще до­жить…

Поп­ро­буй­те улыб­нуть­ся сми­рен­ной улыб­кой, об­на­жаю­щей без­зу­бые дес­на.

Поп­ро­буй­те по­лю­бить все, что вы ви­ди­те, - пе­ре­куп­щи­ков, яд­ре­ных те­ток в пу­хо­ви­ках, по­луос­ве­щен­ный пе­ре­ход и стек­ле­нею­щие лу­жи, в ко­то­рых от­ра­жают­ся ве­чер­ние ог­ни

 

 

ПО­КА ВАС НЕ БЫ­ЛО

 

Возв­ра­щаясь, убе­ди­тесь, что все на местах.

Нап­ри­мер, в том, что стол стоит на том же месте, люст­ра ви­сит пер­пен­ди­ку­ляр­но по­тол­ку, а зак­лад­ки меж­ду стра­ни­ца­ми не вы­па­ли и не за­те­ря­лись. По­ка вас не бы­ло, ули­цы де­сят­ки раз за­но­си­ло сне­гом, - снег таял и чав­кал под но­га­ми, а по­том про­ли­вал­ся дож­дем, а не­бо оста­ва­лось та­ким же се­рым и сум­рач­ным, ка­ким вы ус­пе­ли его за­пом­нить.

По­ка вас не бы­ло, мно­го раз зво­нил те­ле­фон, де­сят­ки раз сни­ма­лись труб­ки и, воз­мож­но да­же, иног­да произ­но­си­лось ва­ше имя. По­ка вас не бы­ло, поч­та при­но­си­ла пись­ма, нуж­ные и вто­росте­пен­ные, а не­нуж­ные ак­ку­рат­но за­но­си­ла в спам.

Возв­ра­тив­шись, убе­ди­тесь, что все на местах.

По­то­му что че­ты­ре не­де­ли или да­же три - это не слиш­ком мно­го и не слиш­ком ма­ло. Для ко­го-то - це­лая жизнь, а для ко­го-то - один бес­ко­неч­ный день, на­по­ми­наю­щий оче­редь в по­лик­ли­ни­ке. В обыч­ной ра­йон­ной по­лик­ли­ни­ке, в ко­то­рой сте­ны вык­ра­ше­ны в уны­лый туск­лый цвет, а зак­леен­ные ок­на не про­пус­кают и ун­ции воз­ду­ха.

Для ко­го-то это до­ро­га на ра­бо­ту и об­рат­но, в за­би­том ва­го­не мет­ро или при­го­род­ной элект­рич­ки, - или се­рый расс­вет, или ка­тыш­ки на одея­ле, а мо­жет быть, нес­част­ная лю­бовь или слу­чай­ное пись­мо со штем­пе­лем на кон­вер­те. Или зво­нок, как всег­да нео­жи­дан­ный, осо­бен­но ес­ли ран­нее ут­ро и позд­няя ночь, а вы не го­то­вы.

Убе­ди­тесь, что все на местах. За­пис­ные книж­ки, но­ме­ра. Го­ло­са, ли­ца.

 

 

ПОС­ЛЕ ВСЕ­ГО

 

Это как ес­ли вы бы­ли на лу­не и вер­ну­лись, а здесь все по-преж­не­му, но это вам так ка­жет­ся, что по-преж­не­му, - на са­мом де­ле мно­гое из­ме­ни­лось: де­ти вы­рос­ли, ро­ди­те­ли поста­ре­ли, од­нок­ласс­ни­ки ста­ли окон­ча­тель­но и бес­по­во­рот­но неуз­на­вае­мы.

Вы бы­ли на лу­не, и все в вас ста­ло лун­ным: мыс­ли, дви­же­ния, чувст­ва, - при­вык­ли к лун­ным цве­там и лун­ным от­тен­кам, а о лун­ной му­зы­ке и го­во­рить не­че­го, и по­то­му неп­ри­нуж­ден­ная и впол­не доб­ро­душ­ная раз­бор­ка у мест­но­го су­пер­мар­ке­та мо­жет стать пос­лед­ней… не для них - для вас, по­то­му что слух ваш истон­чил­ся и наст­роен толь­ко на тон­кие, неж­ные виб­ра­ции, а вся­кие сло­веч­ки из се­рии «реаль­но», «кру­то», «ва­ще» об­ры­вают что-то внут­ри, ка­кую-то нить, ко­то­рая сое­ди­ня­ла вас с лу­ной, с ее зыб­ким све­том, - нить про­ви­сает, во­ло­чит­ся, а лу­на ста­но­вит­ся не­дости­жи­мой, не­мыс­ли­мой, не­воз­мож­ной, хо­тя вы бы­ли на ней, вот толь­ко что, пов­то­ряе­те вы, но как-то неу­ве­рен­но, - да и ко­му пов­то­рять, - по­ка вас не бы­ло, приш­ли те, дру­гие, - им пле­вать на лу­ну, да и нет ни­ка­кой та­кой лу­ны, нет и ни­ког­да не бы­ло.

 

 

СНЕГ И ВСЕ ОСТАЛЬ­НОЕ

 

Ока­зы­вает­ся, я все это люб­лю.

Это очень труд­ная та­кая лю­бовь, выст­ра­дан­ная.

Раз­ве все то, что те­бя ок­ру­жает, мож­но лю­бить? Как-то спе­циаль­но к это­му от­но­сить­ся?

К зе­ле­но­му за­бо­ру, белье­вым ве­рев­кам, ста­ру­шечье­му де­сан­ту во дво­ре?

Раз­ве мож­но как-то осо­бен­но лю­бить все, что ок­ру­жает те­бя с рож­де­ния? Всю эту бо­лее чем реаль­ную реаль­ность, в ко­то­рой все са­мое пер­вое, а ста­ло быть, важ­ное? Сло­ва, ша­ги, ли­ца.

Раз­ве мож­но лю­бить то, что дает­ся аван­сом, - ка­за­лось бы, на всю жизнь.

Сан­ки, стоя­щие у по­ро­га, крас­ные ва­лен­ки в га­ло­шах, ва­реж­ки на ре­зин­ках, - пом­ни­те та­кое хит­рое прис­по­соб­ле­ние, из ко­то­ро­го так слож­но бы­ло вы­пу­тать­ся, - вся взмок­нешь, по­ка ста­щишь шуб­ку, га­ло­ши, рей­ту­зы…

Вот и снег, вот и снег. Ока­зы­вает­ся, это кра­си­во. А ког­да за­жи­гают фо­на­ри, все све­тит­ся, иск­рит­ся, - ка­жет­ся, буд­то для те­бя весь этот на­ряд­ный фе­йер­верк, и та­кая глу­бо­кая ти­ши­на, в ко­то­рой тают лю­бые зву­ки.

Ока­зы­вает­ся, я это люб­лю. Необъяс­ни­мо, необъяс­ни­мо. Очень труд­ная лю­бовь.

Слож­ная. По­то­му что вместе со сне­гом при­хо­дит­ся как-то счи­тать­ся с хо­ло­дом, за­мер­заю­щи­ми пти­ца­ми и бро­шен­ны­ми пса­ми. С людь­ми, ко­то­рые не ре­шают­ся за­хо­дить в на­ряд­ные су­пер­мар­ке­ты, в ко­то­рых все рав­но все не­настоя­щее, пласти­ко­вое. Му­ля­жи.

Но за­то у ме­ня есть…

Знае­те это вол­шеб­ное сло­во - за­то?

За­то у ме­ня есть ти­хий ан­гел - шар­каю­щие зву­ки ша­гов из глу­би­ны ком­на­ты и это ра­дост­ное: але, де­точ­ка, я так и зна­ла, что ты поз­во­нишь, уже нес­коль­ко дней о те­бе ду­ма­ла.

Ко­неч­но, поз­во­ню, - поз­во­ню и обя­за­тель­но при­ду.

В том месте, ко­то­рое я дейст­ви­тель­но люб­лю, круг­лый стол и ча­сы на сте­не. Смеш­ная суе­та вок­руг чай­ни­ка, - детс­кое удив­ле­ние, возг­ла­сы, и та­кое... ти­хое, очень ти­хое счастье, за ко­то­рым лю­ди го­нят­ся, бы­вает, всю жизнь, а оно здесь, на де­ся­том эта­же вы­сот­но­го до­ма, ла­ко­мит­ся ирис­ка­ми, ше­лестит фан­та­ми, при­хле­бы­вает из пу­за­той чаш­ки.

?>