АГОНИЯ ЦАРСКОЙ РОССИИ

Трагедия Баку 

Санкт-Петербург, 8 сентября.

Весьма любопытно воспринимаются здесь сообщения, поступающие из Японии. Пол­ное безразличие, по крайней мере, внешнее, с которым русский народ реагировал на последние телеграммы из Портсмута, когда решался вопрос быть войне или миру и безмятежность, наступившая после заключения мира, ֊ вот что характеризует Петер­бург сегодня, в то время как из Токио до нас доходят отголоски возмущения и смятения. Насколько японцы выражают недовольство заключенным договором, настолько русские приветствуют его подписание. Кроме, конечно, немногих сторонников войны, которые сокрушаются о великих, но, увы, несостоявшихся победах.

Тем не менее, в политических кругах, которые самым решительным образом были настроены продолжать военные действия, все больший вес приобретает дипломатичес­кая победа, одержанная господином Витте. В столице такое настроение умов ощущается острее, чем где-либо.

Поскольку меня не было в Петербурге на протяжении двух недель (я разъезжал в это время по России, чтобы рассказать вам о внутренней ситуации), то с момента подписания мира я еще не имел сличая оказаться среди приближенных царского двора. Я встретил совершенно другой Петергоф. Можно сказать, в нем царила радость: сдержанная, но искренняя, проявляющаяся в массе всевозможных мелочей, характерных для повседнев­ной жизни двора. Император после определенного перерыва возобновил свои обычные каждодневные верховые прогулки по парку и за городом, демонстрирующие царское достоинство. Приемы полны подчеркнутого радушия.

Вчера во время благодарственной мессы в ознаменование мира, состоявшейся в Пе­тергофе, на которой присутствовали буквально все государственные функционеры - а там было более тысячи человек, - звучали взаимные поздравления. Лишь едва заметную тень разочарования можно было прочесть на лицах тех, кому пришлось не по душе, что во время приема, устроенного после мессы, подавали чай и сандвичи, а не шампанское, как это было принято до сих пор.

Пребывание шаха, к которому до подписания договора в Петергофе относились как к тяжелому бремени, вдруг приобрело характер веселого и блистательного визита. Царь, ограничивавшийся в подобных случаях двумя торжественными обедами в честь проезже­го суверена, на сей раз был неразлучен с Музафером-эд-Дином. Главы двух государств почти постоянно вместе завтракали и обедали и совершали много совместных прогулок. Обращает на себя внимание тот факт, что эти почести оказываются шаху накануне заключения русско-японского договора и в тот самый момент, когда на улицах Баку идет кровопролитная бойня между персами и армянами.

Ситуация в Баку в эти дни особенно беспокоит царя, несмотря на массу других озабоченностей. Перед этой проблемой отступают все внутренние беды, раздирающие сейчас Россию: голод, опустошающий двадцать пять провинций, волнения и бунты, новой волной охватившие Варшаву и все области Прибалтики. Баку, несмотря на жестокую цензуру, пытающуюся скрыть от нас правду, является на сегодняшний день кульминаци­онным пунктом беспорядков в России.

Вчера пронесся слух, что в городе хозяйничает революция и что большие запасы нефти и керосина охвачены огнем. Надо расставить все на свои места. Конечно, дело серьезное, раз уж заинтересованные купцы потребовали от министерства финансов в Санкт-Петербурге, чтобы были приняты срочные меры, защищающие их интересы, а император, которому лично были адресованы донесения, сам контролирует ситуацию и телеграфировал наместнику Кавказа графу Воронцову-Дашкову, призывая его к энер­гичным действиям для наведения порядка, и в город были направлены артиллерийскиеподразделения; в то же время господин Нобель, с которым у меня состоялся разговор и которому там принадлежат крупные промыслы, считает, что полученные нами сообще­ния во многом преувеличены.

Неправда, мол, что нефтяные скважины объяты пламенем. Пламя охватило лишь наземные конструкции скважин. Безусловно, уничтожено большое количество нефти, но, когда я назвал цифру 2-3 миллиона пудов и сказал, что нахожу эту цифру огромной, господин Нобель улыбнулся.

«Вполне возможно, что эта цифра точна, - сказал он, - но это не имеет никакого значения. Известно, что в бакинском бассейне ежегодно добывают 600-700 миллионов пудов нефти».

«Надо, чтобы все знали, - добавил он, - что сезон уже закончен и вся добытая нефть вывезена из Баку; таким образом, не следует придавать серьезного значения депешам, которые уверяют, что если русские власти не примут срочных мер, то страна останется без нефти».

От огня, в основном, пострадали промышленные объекты, расположенные в окрест­ностях Баку, а именно, в Балаханах и Сабунчах. Продолжавшийся три дня штормовой ве­тер распространил пожары, зажженные мятежниками на промыслах господина Нобеля.

Развернувшаяся там борьба носит в большей степени национальный и религиозный характер, нежели классовый; эта борьба между татарами и армянами. Если верить поступающим сегодня телеграммам, то, кажется, наступает конец кровопролитию. Рели­гиозные лидеры обеих сторон прилагают все усилия, чтобы восстановить порядок, организуя шествия по улицам, призывающие к согласию.

Короче говоря, господин Нобель надеется, что беспорядки в Баку скоро прекратятся.

(9 сентября 1905)

 

Баку в руинах

 

Санкт-Петербург, 9 сентября

События в Баку, привлекающие внимание всей Европы, являются лишь резонансом всего того, что происходит на севере России. Славянская раса сама готова ринуться в бой, и ее отношение к борьбе, которую ведут между собой на юге империи татары и армяне, можно охарактеризовать как любопытство с оттенком сочувствия.

Если общественное мнение относится к событиям на Кавказе без волнения, то власти, мне это известно, уделяют им первостепенное значение и опасаются, как бы пламя, охватившее нефтяные скважины, не превратилось в огромный революционный пожар. Царь в гневе, так как кавказские власти не выполняют его распоряжений, хотя поток их не прекращался в течение трех дней, предшествовавших бакинскому мятежу.

Я вам вчера рассказал, насколько трудно из-за цензуры получать из тех мест сведения.

Как бы то ни было, правда просвечивает сквозь оптимизм одних и пессимизм другим Господин Нобель, которого я вчера интервьюировал, склонялся к мысли, что беспорядки скоро закончатся. Однако телеграмма, которую он получил сегодня, свидетельствует об обратном. Вот она: «Этой ночью в городе гремела перестрелка и раздавалась орудийная пальба; два дома сгорели».

В то же время, если верить господину Нобелю и другим управляющим нефтяных компаний, то промышленность не должна сильно пострадать от происшедших событий Я лишь повторяю слова заинтересованных лиц, за которые они сами несут ответствен­ность. Такое впечатление, что они все договорились и дружно утверждают, что это всего лишь неприятный инцидент, который надо преодолеть, и что потери незначительны пс отношению к огромному объему добываемого горючего.

Управляющий одной из кавказских компаний сообщил мне, что, наконец, после пятидневного молчания он получил депешу от своего агента из Шуши. «Шуша, - сказал он мне, - относительно спокойна. Там пострадало всего сто двадцать домов и магазинов. Несколько сот убитых и раненых, что побудило нашего агента решиться на переселение в местную казарму». Шелкоткацкие фабрики тоже сожжены.

Из Баку прибыли две телеграммы: одна гласит, что беспорядки продолжаются, что убийства совершаются прямо посреди улицы; из второй, полученной сегодня утром следует, что попытки войсковых подразделений приостановить столкновения меж армянами и татарами пока успеха не приносят и что шествия, организованные религиоз­ными лидерами, привели лишь к новой резне.

В конечном счете, когда анализируешь донесения бакинских нефтепромышленников то они в смысле персонального ущерба довольно оптимистичны, но им не удается скры- что пожары, из-за которых несут убытки в первую очередь страховые компании, сопро­вождались резней, умолчать о которой власти бессильны.

Входим в бакинское представительство русского нефтяного Акционерного Общества Здесь мы также встречаем почти полную индифферентность, несмотря на очень мрачные события. Управляющий сказал мне, что две трети города Баку сожжены, но конструкции скважин глубокого бурения (до пятисот метров) не пострадали. Он также добавил, что они уже привыкли к ежегодным беспорядкам, что ни один сезон не обходится без жертв и пожаров; нынешний сезон оказался тяжелее предыдущих, он спокойно ждет наступле­ния момента, когда можно будет восстановить разрушенное и возобновить работу. Он ­сказал мне, что этой ночью подожгли английские заводы Борн. В итоге, закончил он, на восстановление придется израсходовать около пятидесяти миллионов рублей, а ущерб оцененный в пятьдесят миллионов рублей, можно компенсировать. Ничего!

Я готов назвать вам те источники, к которым я обратился этим полуднем и с помощью которых подготовил предыдущую информацию, но я не могу сказать вам, откуда я почерпнул те новости, которые собираюсь сообщить вам сейчас. Они поступили сюда всего час назад. Баку тонет в огне и крови, идет непрерывная стрельба из орудий и пулеметов. Артиллерия стерла с лица земли дом Филипазианто, где пряталось много армян, устроив вокруг дома настоящие укрепления. Несмотря на этот первый и грустный успех войсковой части, она оказалась неспособной овладеть ситуацией и столкновения между армянами и татарами продолжаются.

«Баку, - дословно говорится в этой депеше, - представляет собой лужу крови». Со всех сторон прибывают подкрепления: из Тифлиса, из Батума, из Эривани. Но кроме трупов спасать уже нечего. В то же время, если верить официальным сообщениям, все б закончено в течение сорока восьми часов.

(10 сентября 1905)

 

Санкт-Петербург, 10 сентября

Политическая ситуация внутри страны резко обостряется, почти все партии готовы вступить в бой с самодержавием, опираясь на царскую Думу; за их предвыборной суетой стоят разногласия по поводу самой системы выборов. Власти не имеют намерения разрешить такого рода собрания, а партии решили все же собраться, и потому следует ожидать фатального столкновения.

Вчера в Москве прошло собрание врачей России. Официально было объявлено, что предстоит разработать меры по борьбе с голодом, при содействии земств, Союза врачей, женских ассоциаций, рабочих и крестьянских организаций. После обсуждения проблемы голода, как и следовало ожидать, говорили о позиции по отношению к Думе и о программе выборов. Опасаясь политических репрессий, врачи приняли решение начать всеобщую забастовку.

(11 сентября 1905)

 

Санкт-Петербург, 11 сентября

Известие о перемирии немного успокоило здесь воинствующие умы, начавшие было выходить из себя при чтении телеграмм из Токио, в которых рассказывается о беспоряд­ках и народной ярости.

В то самое время, когда мы узнали, что генералы Ноги и Нодзю подали в отставку, из Годзиодана пришло известие, что парламентер от Ойава, посланный к Линевичу, потре­бовал участия двух полномочных представителей для подписания мирного договора с японским делегатом, генералом Фукушима. Эта мера была необходимой, чтобы преодолеть пессимистические настроения сторонников войны, которые никак не могут согла­ситься с тем, что мир подписан.

У нас сейчас объявлен трехдневный праздник. Понятно, что трудности с получением точных сведений о событиях на Кавказе не уменьшаются. Как бы то ни было, я уверен, что в Баку для овладения ситуацией необходимо ввести войсковые части.

Мятеж в Шуше также утихомирился. К сожалению, в деревнях, особенно в горах, борьба обострилась. Мусульмане из Персии пытаются оказать поддержку татарам. Мощные, вооруженные до зубов банды пересекают границу, сжигая и разоряя все на пути и устрашая население своим фанатизмом.

Что касается внутренних событий, то они обыденны: в Варшаве убили одного жанда­рма и ранили офицера полиции; в Белостоке в дом владельца завода была брошена бомба, в результате чего погибла его дочь.

Санкт-Петербургу угрожает настоящее наводнение. Сейчас, когда я вам телеграфи­рую, пушка Петропавловской крепости палит безостановочно, предупреждая жителей о грозящей опасности. Нева и все ее каналы выходят из берегов. Громадная масса воды движется к нам из Ладожского озера, наперекор отчаянному ветру со стороны Финского залива. Многие жители уже бросились к набережным, чтобы стать свидетелями стреми­тельно надвигающегося бедствия. Подвалы и погребы в основном затоплены. Наиболь­шая опасность грозит Васильевскому острову. Можно понять царящее волнение, так как стихийные наводнения здесь часто были причиной больших разрушений.

(12 сентября 1905)

 

Санкт-Петербург, 12 сентября

Воды Невы, которые этой ночью заполнили многие подвалы и затопили многие улицы, постепенно, по мере того, как ветер с залива стал утихать, вошли в свое обычное русло.

Сегодня, на третий день праздника, жители предаются веселью на набережных, понимая, какой страшной беды избежали, ведь они уже пережили подобное два года тому назад. Завтра общественная жизнь войдет в свою колею и можно будет узнать последние подробности бакинской трагедии. Сегодняшняя информация основана на телеграфных сообщениях, из которых следует, что резня в Баку прекратилась, но усилились беспорядки во всем Кавказском регионе. Продолжается резня в Сухуме, куда из Кутаиса направлены артиллерийские подразделения.

Татары, к которым присоединились курды, с ожесточением продолжают свою крова­вую расправу над армянами, и невозможно скрыть тот факт, что русские войска в неко­торых местах ничего не предпринимают для того, чтобы остановить кровопролитие. И, наконец, надо сказать, что происходящие сейчас на Кавказе события являются в мень­шей степени результатом ошибки администрации, которая и не могла все предвидеть, чем действий местных властей, которые решительно ничего не хотели видеть. Я могу к этому еще добавить, что последние сообщения, переданные царю, лишь усилили его возмуще­ние и теперь следует ожидать крайних административных мер.

(13 сентября 1905)

 

Трагедия Кавказа

 

Санкт-Петербург, 13 сентября

Теперь почти определенно можно сказать, что в Баку ожидается относительное спокойствие. Со вчерашнего дня все депеши в один голос уверяют нас в том, что численность введенных войск достаточная и что они атакуют отдельные оставшиеся дома, где укрываются мятежники, а также обстреливают их на улицах города. Все основные дороги контролируются артиллерией. Короче говоря, создается впечатление, что если бы силовые меры были предприняты раньше, то они бы спасли живых, теперь же они повелевают мертвыми.

Оценку официальных телеграмм трудно назвать оптимистической! В то же время, в частных телеграммах, адресованных крупным нефтяным компаниям, прослеживается попытка доказать, что ущерб, нанесенный промышленности, очень преувеличен и что урон легко восстановить.

Я видел одну такую телеграмму, где подводился следующий итог ситуации: в Баку имеется около двадцати нефтяных компаний, четыре из них приступили к работе, шесть других смогут приступить в ближайшие дни, а десять - в ближайшие недели. Размер потерь оценивается в 80 миллионов рублей, но чтобы вернуть к действию всю нефтяную промышленность, необходимо немедленно располагать суммой в 15 миллионов рублей, и господин Нобель, которого я видел сегодня после полудня, сообщил мне, что прави­тельство готово пойти навстречу промышленникам. Еще бы ему не решиться на такой шаг, ведь оно получает ежегодно от промышленности Баку 140 миллионов рублей!

Не странно ли, что, получая такую прибыль, администрация не проявила достаточной проницательности и предпочла, оставаясь верной выбранной для этого региона политике, спокойно наблюдать чуть ли не с поощрением, как два народа в Баку втягиваются в кровопролитное взаимное истребление? Это тем более странно, что ненависть между татарами и армянами проявляется и в других местах, притом в такой форме, что можно было не сомневаться в фатальном исходе, а власти пытаются уладить конфликт между двумя народами, оспаривающими город с населением 400 тысяч человек, и сохранить общественный порядок с помощью шестидесяти казаков. По мнению господина Нобеля, нефтяной кризис приближается к концу, но борьба между татарами и армянами отнюдь не закончена.

Если мы теперь прислушаемся к тому, что говорят в торговых домах, которые обязаны исходить из определенного ежегодного потребления нефти и которые в настоящий момент испытывают дефицит, то это совсем другая колокольня и другой звон. Управля­ющий кавказским транспортным Акционерным Обществом сказал мне, что, судя по последней депеше, пароходы, плавающие по Волге и Каспийскому морю, будут испыты­вать недостаток горючего. Акционерное общество переправляет каждый год в сентябре-октябре 60 миллионов килограммов нефти. Общество опасается, что оно останется вообще без груза.

При всей важности нефтяной проблемы, общественное возмущение адресовано не столько нефти, которая не течет, сколько крови, которая продолжает литься. Тысячи семей, покинувших заводы, бродят по Баку, где они в любой момент могут оказаться под обстрелом. Черный город остается по-прежнему полем сражения между солдатами и мятежниками. Прошлой ночью снова палила пушка. В данный момент кровавые столкновения между армянами и мусульманами происходят, главным образом, за пре­делами Баку. Вся деревня опустела, превратясь в голое пространство, где любой очажок жизни тут же становится жертвой пламени.

Весть из Тифлиса о восстании грузин, желающих отомстить казакам за убитых, готова превратиться в сигнал нового восстания, на сей раз в самом сердце наместничества...

(14 сентября 1905)

 

Трагедия Баку

 

Баку, 18 сентября

Покинув Санкт-Петербург и проведя четыре дня в пути, мы просыпаемся в самом центре Кавказа. Еще накануне мы вдыхали запахи Азовского моря, и вот уже на горизонте видна гора, которая шлет нам свой воздушный привет. На юге ясно проступают очертания Эльбруса, огромного, с четкой прорисовкой глав. Кажется, что громадный, как исполин, казак поставил эту гору, чтобы взобраться на небо. Оставив позади первые отроги гор, мы оказываемся посреди плодородной равнины, которая в этом году должна дать отличный корм, судя по большому числу высоких стогов, не разрозненных как у нас. а подтянутых один к другому, образуя отдельные островки под общим укрытием, защи­щенные траншеями от внешних сюрпризов. Каждая ферма это маленькое оборонитель­ное сооружение. Повсюду лагеря казаков, конный рынок, где на небольшом пятачке среди бескрайней равнины топчутся пригнанные сюда лошади; то там, то здесь можно увидеть кавалеристов в остроконечных шапках, поднимающих пыль на дорогах.

Но вот занимается заря, золотит равнину, тянущуюся узкой полосой, и согревает ее. Неожиданно до нас доносится шум моря, которое плещется прямо у наших ног. Это Каспий. На берегу, усыпанном галькой, юноши, только что вышедшие из голубой воды, стекающей по их голым телам. Две шхуны со спущенными парусами мерно покачиваются на волнах, таких близких, таких знакомых, навсегда родных. Каково предоставленному воле волн судну, испытывая жажду покорять все воды мира и чувствуя, как все в нем напряглось и стремится подниматься ступень за ступенью по чудесной лестнице после­довательных горизонтов, каково ему видеть себя навечно приговоренным крутиться внутри этой тюрьмы, именуемой Каспийским морем?

После станции Минеральные Воды платформы которой кишат нищими в лохмотьях, голодными попрошайками и девушками в больших шляпах, волочащими за собой беже­вые манто и требующими, чтобы их развлекали по дороге между станциями, снова наступила ночь. Следующий день преподнес нам неожиданное зрелище. Исчезла шелко­вая и золотистая степь. Полоска земли становится все более узкой между цепочкой гор и морем. Мы находимся в желтоватом коридоре, грязном,-лалыленном, без единого деревца, где растительность заменяет ряд телеграфных столбов Уныние Иудеи. Справа от нас на горизонте тянется ярко голубая полоска Каспийского моря. Слева от нас странные бесплодные горы. Три одиноких осла бредут и поднимают плотное тяжелое облако пыли, которое они катят за собой по земле подобно упряжке. Два верблюда и погонщик плетутся, гордые и безразличные. Верблюды не обращают внимания на проходящие поезда.

Теперь вдоль пути на протяжении многих километров, нам встречаются небольшие группы казаков, охраняющих дороги. Мы въезжаем в опасную страну. Это здесь неско­лько дней тому назад фанатики взорвали дорогу, в результате чего поезд сошел с рельсов и погибло тридцать человек. Дикость зашла очень далеко, страна дичает, сдирает с себя кожу, паршивеет! Враждебные горы прячут солнце и шлют нам жгучий ветер, который создает ощущение теплой ванны, и мы покрываемся потом. При такой жаре, близкой к атмосфере парилки, мы встречаем надвигающуюся ночь, стремительное приближение которой дезорганизует наш конвой, подталкиваемый ветром, наполняющим воздух адской музыкой. В этом узком, вытянутом вдоль побережья коридоре невольно рождается панический страх. Я никогда не слышал такого штормового ветра. Какие раскаты, какое буйство, какие душераздирающие завывания! В этих звуках весь Кавказ, страдающий, стонущий, горюющий, рассказывающий о своих муках голосом поверженно­го титана. А мы несмотря ни на что продвигаемся в темноте, наугад, как рывки запыхав­шегося поршня; и вдруг мой сосед полковник показывает мне на темный клин в ночи, который темнее самой ночи; это Баку!

Никакого отблеска пожара, языки пламени не лижут звездную кровлю. Но кровавые облака, окрашивающие в красный цвет небо и море, стоят тем не менее перед нашими глазами, которые напряженно и с горечью вглядываются в огромную черную дыру, полную тайны и тишины. Оттуда не доносится никакого шума, не пробивается ни единый луч. Кроме огней, высвечивающих береговую линию для судов в открытом море, ничего нет, сплошное темное пятно, это Баку, который, вероятно, спит в пепле.

Мы продолжаем продвигаться. Теперь мы вдыхаем воздух Баку. Отчаянный разыгра­вшийся здесь ветер, кажется, решил донести до нас нефтяные запахи, откуда только возможно и даже домчался до окрестностей, чтобы пригнать к нам дым, который все еще поднимался над обгоревшими балками. О, Балаханы, Биби-Эйбат! Я еще вас не видел, но уже догадываюсь и воображение рисует мне ваш разрушенный образ!

Вокзал, пустая платформа, офицеры уже отправились, эскорт казаков исчезает в темноте, растворяется в неосвещенном городе. К восьми часам вечера все должно быть закрыто. Запрещается ходить по улицам. Что касается меня, то я не в состоянии двигаться. Я хочу только одного - немедленно отправиться спать. Двуколка, две малень­кие лошадки, извозчик татарин. В путь! Хорошие чаевые и удар кнута! Мы подпрыгиваем на острых булыжниках, но упорно продвигаемся. Двуколка без фонарей. Боже мой! Какая тишина! Я никогда не видел, чтобы в мирных местах царил такой покой, как в этом взбунтовавшемся городе! От этого холод ползет по спине. Такая тишина вокруг, лишь отдельные взрывы доносятся издалека и отголоски убийств, творящихся в пригородах, наполняют душу ужасом.

Повсюду запертые дома. Деревянные ворота, железные засовы, а на небе светят звезды. Сейчас мы находимся в центре города. Солдаты сидят на тротуарах и курят папиросы, держа ружье между коленями, иные прижались к краю ворот. К нам подбега­ет один унтер-офицер, разглядывает меня с любопытством, замечает чемодан, понимает, что я прибыл с вокзала, и пропускает. И все же если бы вдруг раздался хоть один выстрел, ответный огонь солдат, выполняющих приказ, мгновенно бы очистил улицу. Из-за ставен некоторых домов просвечивает свет. Сквозь оконные стекла я вижу осве­щенный интерьер лавочки и неясные лица людей, склонившихся друг к другу и что-то взволнованно рассказывающих.

Солдат стало больше; горестные тени, вооруженные дубинками - огромными палками, которые пытаются, прячась в подворотнях, смешаться с ночью. Такое впечатление, что эта гонка никогда не кончится, что мы в течение получаса кружимся вокруг одного и того же квартала, состоящего из низких домов. Наконец гостиница, ночлег, кровать!

- Добрый вечер, господин. Если вас разбудит выстрел, не переживайте, постарайтесь снова уснуть.

Проснувшись на другой день, я увидел чистенькие улицы и одноэтажные дома (верхние этажи будут надстроены позже, когда разбогатеют их хозяева), а между ними гуляет ветер, разносящий обжигающую пыль и собирающий всю грязь, заставляющий кружиться вихрем над неубираемыми тротуарами тряпье и бумаги, хлам, оставшийся от грабежей; я увидел несущиеся маленькие машины с солдатами на подножках, готовыми в любой момент открыть стрельбу.

С какой скоростью здесь все несутся по своим делам! Здесь никто не прогуливается. Каждая минута, проведенная на улице, может стоить жизни. Увы, нельзя сказать, что все кончено. Вчера на глазах у ошарашенных солдат были убиты десять армян. Сколько татар будет убито сегодня? Какая-нибудь шальная пуля может настичь вас в любое время. Один господин, бривший бороду у себя в умывальной комнате, оказался с разби­тым зеркалом и лицом. Сегодня в десять часов недалеко от Балаханского вокзала я встретил скорчившегося человека, который держал в руках собственные кишки. Никто на него не обращал внимания. В конечном счете, он и не жаловался. Что здесь удивляет больше всего, так это безразличие к умирающим. Им не мешают. Их оставляют в покое и если они ищут, куда прислонить голову, чтобы спокойно умереть, то никто этому не противится... разве что пройдет враг-татарин или армянин и прикончит умирающего. Трупы со скрещенными руками остаются лежать посреди улицы. Вчера в самом центре города перед конторой Французского Акционерного Общества по бурению лежал и исте­кал кровью татарин, проколотый двумя ударами ножа. Так как он лежал очень близко к трамвайной линии, то конки, проезжая мимо, всякий раз подталкивали его и обдирали вновь и вновь. В конце концов, городовой бросил его в стоявшую рядом двуколку и разозлившийся извозчик тронул лошадей, проклиная покойного.

Но чего стоят все эти истории по сравнению с адом Балаханов? Конечно, Баку долго еще будет хранить следы этих страшных дней, полных убийств, грабежей и пожаров. Я был церемонно принят в доме, испещренном пулями, с разбитыми стеклами, с зеркалом в звездообразных трещинах; я видел, как служащие работали, склонившись над письменными столами, изуродованными пулеметными очередями; я бродил вдоль обожженных стен... Но вот Балаханы, поле мертвецов, и всякое другое воспоминание тускнеет.

(3 октября 1905)

 

Ад меркнет перед руинами Балаханов

 

Баку, 19 сентября

Никто из жителей Баку не возвращался в Балаханы после этих страшных событий. На следующий день по прибытии в Баку я встретился с одним французом, героическое поведение которого воспринял не сразу и теперь хочу рассказать вам о случившемся с ним уникальном происшествии. Господин Вердавен, горный инженер, не пожелавший уступить ни армянам, ни татарам, ни русским солдатам, которые получили приказ своего генерала увезти его живым или мертвым, остался один в Балаханах и считался, само собой разумеется, погибшим. К счастью, произошло чудо, ему удалось выжить и даже спасти завод, который был у него на попечении. Я обещал господину Вердавену не называть его имя, по думаю, лучшего случая нарушить данное обещание мне не представится.

В то время когда никто не решался даже подойти близко, он провел меня в самый центр этого разрушенного города, где кроме догорающего пепла ничего не было. У выхода маленького страшненького вокзала нам попался извозчик татарин со своими двумя клячами и мы сразу оказались в гуще теплых руин, в неслыханной свалке еще дымящихся останков. О! если трупы сражавшихся исчезли, то трупы вещей все еще здесь. На пространстве многих квадратных километров торчат чудовищные скелеты машин. Вокруг нас, насколько хватает взгляда, видны фантастические силуэты, странные формы тысяч и тысяч обугленных предметов. Смотреть на это опустошение можно сколь угодно долго... Мы одни... Армяне или мертвы, или сбежали, татары укрылись там, в глубине своих поселков, за холмом, встающим на горизонте на краю песчаной пустыни. Ни одного солдата…

Улицы черны от копоти, пропитаны нефтью, которая все еще сочится из лопнувших нефтяных труб. До чего огонь обезобразил вещи! Как искорежил, искривил все, что было прямым, и с какой развязностью выпрямил кривые. Ничто не узнается. Нельзя понять что это такое и чем было. Какие замыслы владели пламенем и в какие игры оно играло? Где достало такие разнообразные материалы, чтобы устроить подобный хаос? Ища выхода своим мятежным силам, огонь завязывал железо в тугие узлы и снова их развязывал. Рыжий дым еще поднимается отовсюду, насыщая воздух не только запахом нефти и горелого дерева. Только кажется, что не осталось следов от трупов՜, надо лишь пошевелить пепел. Много армян сгорело заживо в своих собственных стенах; а трупы тех, которых татары убили на улицах и дорогах выстрелом из ружья или ударом кинжала, после ухода солдат привязывали к конским хвостам и тащили к наскоро устроенным кострам... И среди тех, кого волокли таким образом, не все, конечно, были мертвые. Татары поливали их нефтью, пламя получало новую пищу, и снова разгоралось кровавое зарево.

Мы с трудом пробираемся по заваленным обломками улицам, путаясь в нагроможде­ниях грязных и липких бесформенных вещей. Теперь, когда мы уже далеко от станции и военной стражи, нам попадаются кучки копающихся в мусоре татар. При нашем появлении они поднимаются, уползают за камни и исчезают, как зловещие птицы, застигнутые врасплох во время гнусного пиршества над падалью. Немного дальше на краю дороги, под нефтепроводом, сидят на корточках три женщины. Наклонившись над канавой, они погружают в жидкость свои тряпки и потом выжимают их над принесенными ведрами; прибыльное занятие при теперешних ценах на керосин.

Какие зияющие дыры в темных стенах на фоне светлого неба! Больше, чем повержен­ные конструкции разрушенного оборудования, чем тысячи тысяч траурно-черных буровых вышек, которые еще недавно возвышались над скважинами, контрастируя с вытянутым силуэтом деревянных бараков, больше, чем этот сырой и погребальный пепел, наше воображение поражают зияющие дыры стен, зияющие оконные глазницы, бесчисленные пустые глаза мертвых домов, гнусность разрушения и опустошения.

Идем дальше; приходится пробираться мимо «внутренностей» буровых вышек, обходя угрожающие обвалом козлы, лебедки и всевозможные железяки, используемые в буре­нии, переступая через длинные черпаки, желонки. Давно остались позади коляска и татарин-извозчик. Лошади запутались в телефонных проводах, валявшихся на дороге. Сейчас мы среди резервуаров. Справа и слева от нас громоздятся прикрепленные к земле теплые чаны. Одни из них сохранили прочность, другие осели, как ведра, сделанные из холстины и проволоки, или как высокая шляпа, потерявшая форму после свадьбы.

Но где же конец этому разрушению? Что это за город и что за неисчислимые богатства содержит в себе эта земля, покрытая обломками сооружений, построенных для того, чтобы отнять у нее эти богатства? Мы идем все дальше, обходим, переступаем, всматри­ваемся и вслушиваемся, в тишине слышно, как незаметно ползут протянувшиеся на тысячи километров лопнувшие трубы, развороченные змеи, по которым еще несколько дней назад текла драгоценная жидкость, неиссякаемый источник жизни, силы, тепла и света. И кажется, что эти удавы еще трепещут, то сбрасывая с себя лоскутья дряблой кожи, то разрывая в железном спазме свои тугие узлы, - апокалипсические твари, кольчатые, сказочные гады, сведенные предсмертной судорогой, не знающие пощады, суверенные хозяева на этой земле, которую они обнимают своими уродливыми кольцами и которая сама умирает от их агонии.

Мой спутник жестом показывает мне каркас стены, закопченную ограду, черный холм, гнойную лужу... Вот здесь!.. Вот здесь!.. Вот здесь!.. Его рука медленно описывает круг по зловещему горизонту, останавливается, и снова описывает. «Здесь в огне погибло двести армян. Оттуда ринулись татары. Отсюда убегали солдаты. Пятьдесят несчастных было заперто в этом доме, и все погибли. Татары тысячами спускались с этого холма. Пламя поднялось вначале здесь, затем оно достигло завода, после чего, оставалось только одно пламя, которое сжигало землю и небо.

Вы знаете лишь общие очертания, я же расскажу вам всю историю. Она вам неизве­стна. До нас доходят отдельные обрывки, короткие рассказы, не всегда содержащие полную правду. Истина же так кошмарна, что выходит за границы воображения. Мы вернулись к эпохе варварства, к самым кровавым часам Золотой Орды...

(4 октября 1905)

 

На развалинах Баку

 

Баку, 19 сентября, 7 часов вечера

Я только что въехал в Баку, одно упоминание о котором в данный момент вызывает дрожь во всем мире, въехал посреди ночи и сразу был подхвачен кошмарным ветром со столбами пыли. Мрак, устрашающий мрак царит на улицах. Все лавки закрыты глу­хо-наглухо. Солдаты молча патрулируют. Из пригородов доносятся оружейные выстрелы.

Резня прекратилась, но убийства из-за угла продолжаются. Наконец-то власть в состо­янии контролировать происходящее, и губернатор Адеев, кажется, овладел ситуацией.

Безусловно, невозможно предотвратить отдельные проявления фанатизма, вспыхива­ющие то там, то здесь. Даже в момент, когда я пишу эти строки и думаю, что все спокойно, с крыши дома донесся выстрел и я увидел из окна, как замертво упал прохожий. Но такого рода события случаются все реже, тем более что губернатор сделал предупреж­дение об ответственности, которую понесет всякий дом, в малейшей степени заподозрен­ный в открытии огня.

Днем движение не прекращается, оно запрещено только вечером, и я, кажется, совершил героизм, отправившись из гостиницы на телеграф, поскольку для этого пона­добилось пересечь весь город. В меня могли выстрелить и имели на это право, и невоз­можно даже вообразить, кто бы в этом случае отправил вам депешу.

Как охарактеризовать подобную ситуацию? ... Только в состоянии возбуждения и на­деясь на чудо, можно рискнуть прогуляться по улицам и остаться живым.

Волнение в Баку не стихает, город окутан дымом страшных пожаров, ненависть по-прежнему царит в душах людей. Извозчик, который вез меня этим полуднем, был татарин. Не крикнув «берегись», он наехал на армянина, о чем я догадался по легкому толчку коляски, называемой фаэтоном, когда она переехала человеческое тело.

Так или иначе, конец страшного столкновения приближается; редкая перестрелка еще случается, но уже без энтузиазма, и малейшая попытка возобновить злодеяния тут же обрывается пушечным огнем: сюда притащили пушки и они иногда палят. Снаряды порой летят не в том направлении, но это не имеет значения, так как служат предупреждением соседним домам. Несомненно и то, что если татарин рискнет отправиться в армянский квартал, то у него немного шансов оттуда вернуться, а если армянину случится оказаться у татар, то это значит, что ему почему-то надоело жить.

Армяне не признают никаких уловок и в этом можно убедиться: один татарин, у которого было дело в городе, оделся на манер армянина, но, не будучи в состоянии объясниться по-армянски, оказался жертвой смертельных кинжальных ударов. Его тело долгое время продолжало лежать на обочине дороги, где ходит конка. Конки сопровож­даются двумя казаками, стоящими на подножке с ружьем наготове. Эти ружья часто стреляют в татар; у казаков одно извинение: большинство жертв - армяне. Многое можно еще рассказать, я это сделаю в следующий раз. Немыслимо все передать в одной депеше, она получилась бы очень длинной.

В целом положение поправляется. Но вот я отправился в пригород Баку, Балаханы, и застал там дымящиеся руины. Череп мой, полный кровавых впечатлений, раскалывает­ся. Я был единственным, кто туда вернулся вместе с французским инженером, а он в свою очередь единственным, кто там оставался, когда все вокруг пылало и дымилось.

Единственное, что я могу вам сказать после моего возвращения из этой экспедиции в страну мертвых и пепелищ, это то, что работа здесь возобновится не раньше чем через шесть месяцев. Я увидел гаснущий ад.

(21 сентября 1905)

 

Трагедия Баку

 

Баку, 20 сентября

Когда пытаешься добраться до истоков конфликта между татарами и армянами, то волей-неволей приходишь к выводу, что причина заключена в русском правительстве, которое не выполнило свой долг. Конечно! эти два народа разделяет пропасть. Как бы ни были вески аргументы, связанные с противоположностью характеров и инстинктов, с различием в составе крови, различием культурных идеалов, которым привержены одни и другие, эта пропасть образовалась в тот самый день, когда племянчатые внуки Чингиз Хана приняли ислам. Но эта причина отдаляет их не только от христиан Армении. Их жестокая религия, навсегда делая их неассимилируемыми, отдаляет их в такой же степени от православных, как и от армян. Живя между этими двумя народами, они не должны смешиваться ни с теми, ни с другими. В то же время, хотя с годами и укоренилось безоговорочное разделение двух народов, никакие конфликтные ситуации не грозили перерасти в ненависть между татарами и армянами. Она разгорелась потому, что хозяева страны, православные, имели свой расчет. Доминируя над этими двумя силами в опре­деленном смысле бурлящими, администрация нашла выход в создании дикой системы, прикрывающей ее слабость; система заключается в том, чтобы натравливать одну силу на другую, сталкивать их и таким образом сокрушать. Эта система неминуемо должна была породить множество бед.

Можно проследить, как в различных ситуациях русское правительство'евоим попусти­тельством помогало кошмарным злодействам татар, безотчетно принявших на себя право карать народ, который уже по своим идеалам опасен для исконно самодержавного правительства. Если говорить всю правду до конца, то здесь никто не сомневается в том, что резня прошедшего февраля была на руку администрации, напуганной стремительным развитием либеральных идей у армян. Несмотря на страшный удар, нанесенный конфи­скацией церковных ценностей, армяне были в еще большей степени оскорблены татарс­кой расправой. Февральская резня, происходившая в самом Баку, по масштабу намного превосходила кровавые события прошлой недели. Только в городе насчитывались тысячи погибших армян.

Опасно соглашаться с теми, кто считает, что татары прислушиваются к каждому слову православных и выполняют их приказы, но спокойствие, с которым они вершат свои дела и абсолютное отсутствие репрессий - что их, конечно, воодушевляет,- служит основанием для обвинения русского правительства, по крайней мере, в ошибке, которую нельзя считать полностью непредвиденной.

Татары, перейдя границу дозволенного и поняв, что все проходит безнаказанно, почувствовали себя хозяевами. У них развился вкус к армянской крови. Они стали опасными для самой администрации, которая, наконец, осознала, что новая резня будет иметь пагубные последствия для нефтяной промышленности. В самом деле армянам принадлежат от 35 до 40% предприятий в Баку. Если они увидят, что им готовят новую резню, то они предпримут очень жесткие экономические меры, такие, что прекратятся работы и полностью расстроится рынок. А правительство нуждается в Баку. Даже в неудачный год доход от бакинской нефтяной промышленности составляет полмиллиа­рда рублей. Так что же сделала администрация, чтобы предотвратить новую резню армян? Она разоружила татар? Нет! Она разрешила армянам вооружаться во имя их собственной безопасности. Она выдала им тринадцать тысяч разрешений на оружие. Такова, если проанализировать, логика системы, которая заключается не в том, чтобы править, а в том чтобы использовать беспокоящие правительство силы, натравливая их одну против другой.

Что касается самих событий, от которых я впредь не буду отвлекаться, то, не вдаваясь в детальные объяснения, можно сказать, что мы свидетели обнаженной и кровавой трагедии. Я вам представляю Баку: суббота, 2 сентября, 5 часов вечера.

Это час сирены, час свистка, пронзительные завывания которого слышны по всему городу, извещая портовых рабочих об окончании работы... И сразу же, в момент, когда лавочники торопятся закрыть свои лавки, лихорадочно закрепляют ставни, баррикадиру­ют двери, сотни людей, вооруженных до зубов, потрясая кулаками и револьверами, выбегают отовсюду, кидаются на улицы и воздух сотрясается от тысяч выстрелов. Бегут обезумевшие прохожие, преследуемые не менее обезумевшими убийцами. Странная вещь, но некоторые, как бы помешавшись от страха, стреляют куда попало, в никуда. Слышны ужасающие крики, затем выстрелы, затем снова крики, галоп беглецов, глухие выстрелы, грозные и отчаянные выстрелы по ставням домов, по плотно закрытым дверям гостиниц... мольбы, плач детей, душераздирающие просьбы: «Откройте! Откройте! Меня убьют, если вы не откроете!» ... «Я ранен! Сжальтесь! Меня сейчас прикончат!»... Но дверь не открывается. Татары с воплями устремляются в верхнюю часть города, в свои кварталы за оружием, призывая по пути единоверцев к новой резне; а там уже убивают армян и знают свое дело.

В самом центральном квартале города, который называют Молоканский Сад, в исклю­чительно армянском квартале, идет страшная резня. Никакой жалости! Надо отомстить за многих убитых! Вперед! Татары и персы изрешечены пулями. Здесь тоже битва началась точно с воем сирены. И те, кто не знал точного времени, но, несомненно, ждал «чего-то», несутся, выкрикивая на всех перекрестках: «Начали! Начали!»

Нетрудно понять, о каком начале идет речь. Несчастные персы, которые не имеют никакого отношения к этой истории, быстро догадались. Куда спрятаться, чтобы не погибнуть? Почти напротив гостиницы «Европа», где я живу, в этом армянском районе, молодой перс содержит лавку. Услышав шум, он высунул голову, понял, что происходит, и поспешил к своим ставням; вот сейчас он их закроет, почти добрался, уже считает себя спасенным, как вдруг, прямо у родного порога, его хватают армянские руки и, наградив тремя пулями в спину и ударом кинжала, швыряют на мостовую. Армяне продолжают свой путь. Перс поднимается, кое-как добирается до двери гостиницы, просит, чтобы его впустили. Хозяин готов открыть дверь, но служащие его останавливают и удерживают дверной замок. Среди служащих имеются армяне. Если в гостинице обнаружат труп татарина, татары будут утверждать, что его убили служащие-армяне. Какие репрессии! Потрясенные постояльцы видят, как перс продолжает просить, показывая на свои раны, на рану на груди, кровь на спине. Мимо пробегают армяне и приканчивают его. Можно ли сказать в этот скорбный час, кто - татары или армяне - совершили больше жестокости? И кто осмелится со спокойной совестью осудить убийц с той и другой стороны, ведь им надо отомстить за стольких убитых... Кто начал? Кто начал?.. И кто окончит? Преступление порождает преступление в этой стране, где ни для кого не существует ни закона, ни власти, ни правосудия. Преступление судит преступление. Такой вот круг смерти!

Жертвами усеяны мостовые и тротуары, несчастные агонизируют у порогов, просят ускорить их смерть последним ударом кинжала, взывают к стенам, которые глухи, и помощь не приходит. О, тишина домов, в которых умолкли живые, в то время как улица представляет собой выставку мертвецов! С наступлением вечера вспыхнули огни, пожа­ры освещают ограбленные магазины, татары нападают на армянские богатства в их кварталах, армяне нападают на татарские лавки. Малочисленные казаки без пользы стреляют то здесь, то там; патруль напрасно курсирует по городу, никого не пугая; за спинами солдат мятежники собираются небольшими группами на перекрестках, внутри своих кварталов. Стреляют также с крыш домов по последним пробегающим теням. На улицах сейчас уже не встретишь лошадей, кроме тех, которые потеряли своих наездни­ков, и иных колясок, кроме оставшихся без извозчиков. На исходе дня по улицам пронесся фаэтон, запряженный сумасшедшей лошадью, на сиденье которого подпрыги­вал совершенно новый чемодан из желтой кожи, наконец, он выпрыгнул и покатился, ударяясь о трупы, придавливая раненых. Где был извозчик, где был хозяин нового чемодана? Какая страшная драма заставила этот роковой чемодан, красный от огня и крови, сумасшедше скакать через весь город? ... В полночь тридцать пять домов пылали, как фонари, но это зрелище было не так страшно, как густой дым, надвигавший­ся из Балаханов.

(5 октября 1905)

 

Война двух народов

 

Баку, 20 сентября, 7 часов 16 минут вечера

Станем ли мы свидетелями того, как раздирающие друг друга народы заключат мир или хотя бы наступит временное перемирие... нет, ничего подобного. Армяне и татары далеки от того, чтобы сложить оружие.

Пожалуй, стала меньше литься кровь, от массовой резни перешли к тайным убийст­вам, от опустошающих грабежей к осторожному воровству. Если в центре Баку, кажется, наконец, установился относительный мир, то это следует отнести на счет хоть и запоздалых, но жестких мер и на счет неусыпного военного надзора.

Лучшим барометром ситуации служит главное событие дня: торжественное прибытие наместника Кавказа графа Воронцова-Дашкова. Многочисленная депутация армян от­правилась на вокзал, и в этой бурлящей толпе на платформе невозможно было обнару­жить хоть одно татарское лицо.

Армянскую депутацию возглавил епископ. Ни одного татарского представителя. Все только об этом и говорили, но вот выяснилось, что татары отправились на предыдущую станцию, в Баладжары, и что их депутация имела возможность встретить наместника раньше депутации врагов. Им можно простить этот маневр, который сами они считали законным и объясняли тем, что татары не могли расхаживать по центральным кварталам города без риска быть убитыми. Татары, естественно, представили себя в качестве жертв, которые стреляют лишь в ответ.

Наместник выслушал их очень спокойно, а затем обратился к ним со словами упрека по поводу тех разгромов, которые они учинили на набережных Баку.

Что касается нас, то мы постоянно в ожидании.

Наконец прибыл поезд и наместник сошел на платформу. Все представители власти были здесь, а также консулы и представители нефтяных компаний.

Наместник обошел строй солдат и приветствовал консулов. Сначала он обратился к немецкому консулу, который пожаловался, что германские подданные не были защи­щены и что во время последних событий пострадали их ценности. Затем слово предоста­вили консулу Франции, который сообщил, что французская компания по бурению потеря­ла все. Жалобы и претензии продолжались.

Наконец наступил торжественный момент...

Собирается ли наместник принять армянскую депутацию?

Полиция отдалила ее от представителей власти, не посчитавшись с армянским епископом, и эта развязная манера обращения с их главой испортила армянам настроение.

Но наместник сам пошел навстречу, протянул руку старому епископу и выслушал его. Сцена получилась очень впечатляющая, фигура этого крупного старого священнослужителя в просторной траурной одежде выглядела очень красиво.

Рассказ его был долгим и печальным. Он говорил о надежде, что прибытие наместни­ка восстановит мир, которого армяне ждут всей душой, а также ждут его суда, который, безусловно, будет справедливым и беспристрастным.

Наместник ответил очень холодно:

- Я приветствую высказанные вами пожелания, но меня удивляет, что при таких речах продолжаются грабежи и убийства...

В той же грустно-любезной манере епископ продолжил:

- Как я вам уже сообщил по телеграфу, армянская сторона сделала все от нее зависящее, чтобы эти ужасы прекратились, но это зависит не только от нее.

На что наместник ответил еще более холодно:

- Я надеюсь, что армяне на самом деле приложат все усилия и добрую волю для восстановления мира, но я обязан констатировать, что пока этого нет.

Это был упрек армянам, прямой упрек, и они ушли очень недовольные тем, как были приняты.

Было замечено, что наместник не обратился к персидскому консулу, стоявшему между французским и немецким консулами.

Персидский консул сказал мне, что получил приказ от своего суверена вернуть персов из Баку и его окрестностей; более 12 тысяч человек готовы отправиться немедленно. В самом деле, когда я подходил к гостинице, то заметил, как из всех улиц тянется вереница примитивных повозок, нагруженных соломенными тюфяками и коврами, поверх которых сидели персы, кричали и жестикулировали, ликуя, предвкушая скорую встречу со своей родиной.

Прибытие наместника должно было ознаменовать начало перемирия. Он уже присту­пил к обзору жалоб, затем он займется расследованием, посетит Биби-Эйбат, Балаханы. Эта программа вызывает определенное напряжение сторон. В ожидании допроса гото­вятся доклады и свидетельства очевидцев, подкрепленные требованиями и выводами.

Задача наместника трудная и опасная в том смысле, что его упрекнут в любом случае, независимо от того, какую из сторон он сочтет виновной, поскольку все хотят быть правыми, и его отъезд может послужить сигналом к новой волне массовых столкновений, а отдельные столкновения и не прекращались. Тем не менее есть надежда, что полити­ческий ум наместника сможет преодолеть все трудности настоящего момента и что его энергия и авторитет готовы покарать без каких-либо снисхождений и ту, и другую сторону, если это необходимо, заставить задуматься лидеров.

В обоих лагерях считают, что необходимы слова, которые могли бы убедить их в том, что русское правительство не будет в дальнейшем спокойно наблюдать за продолжаю­щейся дикой бойней и что на этот раз решительный удар не пощадит никого. Но, увы, это только слова, уносимые штормовым ветром, по-прежнему хозяйничающим в городе...

Иногда уже поздно опираться на добрые намерения, они превращаются в попусти­тельство - только так можно назвать мирное желание администрации не вмешиваться. Сейчас, чтобы не разжигать вражду, толпу не предупреждают о железной воле, которая наведет порядок. Лидеры, возможно, и поймут применение жестких мер, но толпа, поймет ли она? ... Глядя на то, что творится вокруг, несмотря на оптимизм, без которого нельзя, и особенно учитывая присутствие такой важной персоны, как наместник, необходимо предусмотреть возможность новых конфликтов и готовиться к их предотвращению.

Достаточно просто открыть глаза, чтобы увидеть, что толпа делится на две четко обозначенные несмешиваемые части. Каждый замыкается внутри своих кварталов, а ла­вочники, живущие в местах со смешанным населением, спешат скорее обменяться и оказаться среди своих единоверцев. О, это непрочное, обманчивое спокойствие! Что здесь будет? Наступает ночь, и тревога нависает над городом. Раздаются выстрелы... Кто пытается прострелить запертые двери, безобидные прохожие?... Шепотом рассказывают­ся истории о льющейся крови.

Если вы имеете несчастье быть отдаленно похожим на армянина, то даже в полдень небезопасно выходить на улицу, когда она не защищена солдатскими штыками. Произо­шло столько ужасов, что никакая охрана не может считаться достаточной.

Наместник не поселился в приготовленную для него квартиру в доме губернатора. Он живет на вокзале, в своем поезде.

Похоронили мертвых. Сейчас пытаются восстановить нефтяную промышленность. Какая энергия потребуется и сколько усилий надо приложить, чтобы предприятия не были остановлены злой волей противоположных сторон и блокадой предпринимателей. Три дня тому назад двадцать рабочих покинули Баку под угрозой смерти.

Принадлежавший наместнику промысел, до сего времени неприкосновенный, сгорел, как спичка, и буровые вышки представляют собой груду дымящихся балок.

Я могу вам сообщить скрываемые точные цифры по годовой добыче нефти. Так вы сможете легко оценить масштаб краха нефтяной промышленности. Согласно результа­там моего расследования, добыча нефти составляет 670 миллионов пудов в год, около половины из которых принадлежат восьми крупным Акционерным обществам: Нобель - 75 миллионов, Ротшильд - 55 миллионов, Манташев - 54 миллиона, Каспийское товари­щество - 42 миллиона и, наконец, четыре английских Общества - 85 миллионов. Всего 311 миллионов. Остальное, то есть вторая половина, распределяется между многочисленны­ми мелкими собственниками, большинство из которых уже никогда не оправится.

В самом деле, здесь каждый, у кого есть деньги, роет скважину. Бурение ему обходится около ста тысяч рублей. Если из скважины забьет фонтан, то можно получать до миллиона пудов нефти в день, причем, часто фонтан не ослабевает на протяжении четырех месяцев, что при средней цене двадцать копеек за пуд означает двести тысяч рублей в день. Но такой случай редкий, и, в основном, он бывает там, где новое месторождение; в обычном же случае, то есть на нефонтанирующей скважине, когда просто идет средняя устойчивая добыча, владелец может рассчитывать на десять тысяч пудов в день, и тогда через два месяца окупится стоимость бурения. Легкость, с которой деньги возвращаются, и притом немедленно, привела к тому, что здесь развелось множество мелких компаний, имеющих почти нулевой капитал. Случись катастрофа, они уже не воспрянут.

Резня между армянами и татарами происходит не только на улицах Баку, но и на территориях промышленных предприятий, у можно с уверенностью сказать, что претен­зии каждой из сторон к администрации и их взаимные претензии будут еще долгое время мешать возобновлению работ, и пока правительство не найдет пути решения этих противоречивых требований, будет литься кровь на улицах и пылать огонь в воздухе. Речь идет о том, чтобы найти компромисс между двумя народами, а это труднее, чем наказать. В ожидании выхода из положения рабочие бродят по улицам и просят хлеба. Еще одно осложнение, последствия которого скажутся в ближайшие дни. Но что делать?

Вчера я оказался лицом к лицу с человеком, который принял меня с револьвером на столе. «Господин, - сказал он мне, - я получил предупреждение, что буду убит, если мои рабочие возобновят работу».

(22 сентября 1905)

 

Резня в Балаханах

 

Баку, 21 сентября

Последние четыре дня отмечены не столько страшными событиями, происходящими в Баку, сколько кошмаром, который надвигался сюда из Балаханов. Оттуда двигался плотный дым, клубы которого, гонимые штормовым ветром, накрыли весь порт и море; ночью бухта превратилась в красное зеркало, отражающее далекие силуэты пылающих вышек. Толпа испуганных людей, которым удалось спастись от резни, неслась, оглушая все вокруг удручающими криками. Мертвых уже считали тысячами, и ярость татар, подогретая победой, готова была, покончив с разрушениями в Балаханах, ринуться в город и оставить там одни руины. Какие ночи провели армяне в Баку, и можно даже сказать, не только армяне, а большинство христиан! Как было не опасаться в эти жуткие часы общего восстания против всех, кто не признает ислам! Какой ужас навис над Баку! Разве не достаточно было главарям произнести слова «Этого хочет Магомет!», чтобы резня распространилась на всех? Никто, естественно, не рассчитывал на русские войска. Их было так мало...

Эта дополнительная катастрофа не разразилась. Татары уверяют, что такая опасность ни теперь, ни в будущем, не угрожает христианам, если они не армяне. Они утверждают, что подобная гипотеза могла исходить только от самих армян, заинтересованных в этом, чтобы создать призрак панисламизма и ослабить доверие правительства к татарам. «Но правительство не допустит распространения такого обмана, - кричат они, - так как оно знает, что татары - это верноподданные царя!»

И в самом деле, если и было несколько ошибок, то жаловаться на убийства не по адресу могли только мертвые.

А армяне, разве они не ошибались? Несколько лезгинов и много персов именно так и погибли. На нефтяных промыслах лезгины и персы составляют большую часть рабочей силы. Лезгины - это древние обитатели гор, принявшие ислам, которые спустились в равнину в поисках работы. Ни лезгины, ни персы обычно не вмешиваются в ссоры между татарами и армянами. Тем не менее, они настолько похожи на татар и кровь, текущая в их жилах, так близка к крови татар, что армяне путают их, и порой они оказываются лежащими на мостовых.

Остальные балаханские рабочие - это армяне, русские и татары. Было бы большой ошибкой, как нам это подтвердили рабочие, видеть в последнем столкновении какой-то конфликт между хозяевами и рабочими. Революционная и социалистическая пропаганда воспринимается только русскими рабочими, а они совершенно в стороне от конфликта. Эта ошибка, поддерживаемая определенными французскими газетами, связана с тем, что некоторые предполагают, что все хозяева - армяне, а рабочие - татары. Татары и армяне имеются как среди хозяев, так и среди рабочих. Верно, что армянин добывает нефть более эффективно, чем татарин. Но именно татарин является хозяином земли и сдает армянину три четверти своего участка. Таким образом, это ни в коем случае не война между богатыми и бедными. Господин Манташев, владеющий по крайней мере двадцатью миллионами рублей, - армянин, но господин Тагиев, у которого сто миллионов рублей - татарин. Армянин - либерал, противник самодержавия, но не социалист. Что касается рабочих, то как армяне, так и татары, здесь зарабатывают очень хорошо, тратят мало и экономят каждый грош. Ясно, что если в ближайшие десять месяцев работа на нефтяных промыслах не будет восстановлена в полном объеме, то вопрос рабочего класса появится и может носить угрожающий характер. Но это относится к будущему, а мы сейчас говорим о прошлом, о вчерашнем дне. А вчерашний день залит кровью ненависти и мести двух народов, находящихся во власти неумелого или преступного правительства.

Нефтеносные земли окружены татарскими поселками, наиболее крупный из которых - Балаханы скрыт за песчаным холмом, что на краю пустыни, которую однажды населили вышками и заводами. Пройдя сквозь этот город из дерева и железа, попадаешь в бесплодную степь. Тут сотни миллионов рублей зарыты в скважины, которые не дали ни капли нефти. В нескольких метрах отсюда пробурили и миллиарды. А здесь сколько ни бурят, нефти нет. Песок и руины. Куда ушел нефтяной пласт, где прячется чудотворный поток? Загадка? Еще не раскрыт геологический закон нефтяных залежей.

Идем дальше, взбираемся на середину косогора, слева остается озеро с тяжелой и стоячей водой; мы, наконец, в Боль-Бога, прибыли во Французское акционерное общество по бурению скважин. Мы находимся в ста метрах от татарского поселка Балаханы, но мысленно его уже видим и догадываемся о масштабе преступлений. Здание, в которое мы входим, единственное уцелевшее с этой стороны. Примыкавший к нему вплотную другой завод превратился в дымящиеся развалины. Французский завод был спасен не покинувшим егоинженером Вардавеном и ... татарами. Как вы догадывае­тесь, среди татар есть и добрые, и злые. Так, в момент, когда мы с господином Вардавеном появляемся на заводском дворе, нам навстречу идет черный человек, с огненными глазами, в остроугольной шапке. Я бы не хотел встретиться с таким субъектом где-то в темном переулке. Глухим и тихим голосом он произносит: «Здравст­вуйте!»

- Этого, - обращается ко мне мой спутник, - звать Раджаб. Он плохой рабочий и бандит. Я его прогнал во время резни, но он вернулся и, приставив револьвер к моему подбород­ку, сказал, что я ошибся, не оценив его преданности.

- Что же вы сделали? - спросил я.

- Как видите, я принял его на службу. Некоторые из его единоверцев просили разрешить им избавить меня от этого господина, но я уважаю человеческую жизнь. В конце концов, поверьте мне, он долго не прогнет, это написано у него на лице.

Несколько русских рабочих собрались вокруг инженера и униженно просят помочь им покинуть эту страну смерти.

- Главное, не уезжай во Францию! - говорят они, - а то, кто будет сообщать нашим женам, что мы еще живы!

По эстафете пришла информация: «Господин комиссар просит освободить ватеркло­зет, чтобы он мог убедиться, что там больше нет трупов».

Наконец, мы поднимаемся на крышу заводского здания, Балаханы теперь у нас под ногами, и вот что я узнаю:

31 августа один татарин, вернувшись из сада, в пяти-шести метрах от дома, в разгово­ре предупредил, что «готовятся серьезные дела». Он ничего не уточнил.

В субботу, 1 сентября, в тот момент, когда в Балаханы пришла весть о новой резне в Баку, татарин Гюльара, которому давно было поручено охранять завод в Боль-Бога и которому шефы доверяли, так как он их никогда не подводил, пришел предупредить, что обстановка по сравнению с февралем, когда он отвечал за все, очень изменилась, и сейчас он, к сожалению, ничего не может гарантировать и его охрана будет бесполезной.

Примечательный факт: трое татар, которые работали в Боль-Бога, покинули завод сразу после воскресенья и больше не появлялись. То же происходит и на других заводах.

В воскресенье и понедельник несколько отдельных выстрелов прозвучали между заводом Мирзоева и поселком Балаханы, находящихся на довольно большом расстоянии друг от друга. Было всего-навсего семьсот человек в отряде, которым командовал молодой офицер, почти ребенок, занимавший пост на высоте Боль-Бога около французс­кого завода. Его солдаты оказались между огнем армян, укрывающихся на заводах, и огнем татар, которых час от часа становилось все больше, а действия все более дерзкими, особенно тех, которые обосновались на Балаханской горе. Татары появлялись отовсюду, и перестрелка стала сплошной; к вечеру оказалось тысячи татар, и армяне, забаррикадировавшиеся на заводах, уже слабо отвечали на огонь своих врагов. Хотя татары были плохо вооружены и пользовались старыми ружьями, но их воодушевляло фанатичное бешенство, и современное оружие им заменял давно знакомый факел, которым они более тысячи лет размахивают перед миром.

Однако поджечь и уничтожить весь город в свое удовольствие им мешал солдатский пост. Они решили его убрать.

(6 октября 1905)

 

Ситуация в Баку

Кратковременная передышка, достигнутая благодаря предпринятым наместником мерам

 

Баку, 23 сентября

Сегодня вечером наместник отправляется в Тифлис и увозит с собой надежду, что здесь будет установлен мир. Высокий авторитет его имени, известного на Кавказе, безграничная преданность его старших лейтенантов, все это должно было содействовать положительному исходу, который уже ни у кого не вызывает сомнений.

Итак, наместник уезжает с впечатлением, что те несколько убийств, которые произо­шли в городе во время его пребывания, не имели резонанса и что попытки сблизить два непримиримых народа, по крайней мере формально, привели к успеху. В самом деле, после четырехчасовой дискуссии, проведенной у генерал-губернатора, представители татар и армян неожиданно приняли компромиссное решение, связывающее обязательствами обе стороны и позволяющее русскому правительству не предпринимать никаких мер для обеспечения порядка.

Никакой ответственности в случае общего или частного конфликта. Произойди такой конфликт хоть завтра, правительство уже уступило свою роль чрезвычайному трибуналу, состав которого пока не определен и по поводу которого известно только одно, он не поймет ни армян, ни татар. Та сторона, которая совершит поджог или убийство, понесет полную ответственность и должна быть готова компенсировать ущерб, размер которого установит трибунал.

Когда задумываешься над трудностью осуществления подобной системы и о той ситуации, в которой неизбежно окажутся богатые, а стало быть, и самые мирные, когда им придется платить за тех, кому нечего терять, то спрашиваешь себя с беспокойством, как долго могут продержаться такие несовместимые правила.

Правда заключается в, том, что здесь никто не верит в искренность мира между двумя народами. Нужна была видимость починки, вызвавшей необходимость энергичных постановлений. Считается, что выход был найден и ложный оптимизм функционеров удовлетворен.

Остается выяснить, будут ли также удовлетворены наиболее заинтересованные лица, то есть нефтепромышленники, которые * вносят ежегодно в правительственную казну полмиллиарда в виде налога. В следующем месяце трое из них будут приняты императо­ром и, как показывает проведенное мною расследование, они намерены дать понять Его Величеству, что с помощью таких фальшивых мер и сомнительного выполнения им изданных приказов навряд ли можно надеяться на возобновление работ. Конечно, задача правительства в данных обстоятельствах была очень сложной, и здесь все понимают, что главная ошибка заключалась в неумении предвидеть ситуацию, несмотря на многократ­ные предупреждения и просьбы со стороны промышленников. В результате власть попыталась решить проблему Баку с помощью ловкости и осторожности. Но что она сделала? По мнению всех - абсолютно ничего.

Бесценное богатство уничтожено, тысяч, граждан убиты, а те, которые спасли себе жизнь, потеряли все. Три четверти рабочих, оставшись без работы и без средств, бродят и еще многие месяцы будут бродить по улицам, выпрашивая хлеба.

Не только никто не наказан за вчерашние дела, но и не предусмотрены меры наказания на завтра, а между тем банды, которые все разграбили и в адрес которых не было сказано ни одного неодобрительного слова, и, раз уж им так все дешево обошлось, готовые начать сначала, могут разрастись; к ним скоро присоединятся двадцать тысяч рабочих, которых еще долгое время будет невозможно обеспечить рабочими местами.

Кратковременная передышка, которую мы сейчас переживаем, увы, никого не вводит в заблуждение. Но люди доброй воли, вложившие свои капиталы, свой труд и свой ум, решили все бросить, если условия немедленно не изменятся, и отправиться испытывать судьбу в другом месте.

Ошибочно думать, что нескольких дополнительных, присланных сюда отрядов будет достаточно, чтобы прекратить экономические конфликты. Эта иллюзия культивируется, к сожалению, в высших сферах; я это обнаружил, встретившись с главной персоной города, генерал-губернатором Фадеевым, который принял меня сегодня утром. Его Превосходительство считает, что все идет хорошо и можно поздравить себя с заключе­нием мира.

Он считает, что тех отрядов, которыми он располагает, вполне достаточно, чтобы противостоять любому неожиданно возникшему осложнению! Ему очень хотелось, чтобы я узнал мнение наместника по этому вопросу. Оно простое. Баку находится во власти двух сил: одной материальной, создаваемой татарами, точнее их руками, другой мораль­ной, создаваемой армянами благодаря их способности к делам и их капиталам. Эти две силы, характеризуемые различными религиями, разделяющими их, никогда не договорят­ся и не поймут друг друга. Надо отказаться от идеи исторического сближения, но долг правительства состоит в том, чтобы противостоять гибельному столкновению этих двух энергий.

К сожалению, имеется и третья сила - революционеры, строящие свою политику на противоречиях этих народов и не упускающие случая создать те самые конфликты, которых власти стараются избежать. Эта третья сила действует с помощью коварства и террора, а также и клеветы. Она провоцирует социально неустойчивые элементы, извлекая свой интерес везде, где царит беспорядок и анархия.

- Что касается меня, - говорит губернатор, - то вы видите, каково мое положение: я стремлюсь всеми силами к уважению прав всех, но татары говорят, что я получил 150 ООО рублей от армян, а армяне говорят, что я получил 150 ООО рублей от татар. В итоге получается 300 ООО рублей, в то время как я не получал ничего, можете мне поверить.

- Революционные комитеты посылают мне прокламации и личные угрозы, приказыва­ют разрешить забастовку, ссылаясь на права рабочих. Теперь вы можете оценить мою ситуацию: армяне и татары жалуются, что сталкиваются с тысячами трудностей. Хорошо! А я что, почиваю на ложе из роз?

(24 сентября 1905)

 

Беспорядки на Кавказе

 

Баку, 25 сентября

По правде говоря, я сам не верил, когда рассказывал вам, что наместник увез лишь иллюзию мира. Обольщенный новизной системы, которая к тому же ограждала от неприятностей администрацию, в этот момент он верил, что татаро-армянская проблема была отрегулирована.

Однако не только не состоялись задуманные религиозные процессии, которые долж­ны были объединить две стороны и вылиться в огромную манифестацию согласия, но и знаменитый договор не был подписан, и сейчас даже выясняется, что стороны отказы­ваются подписаться под той системой, которую я вам описал в предыдущей депеше.

Вы помните, что речь шла о двухстороннем обязательстве, согласно которому постра­давшая сторона получает определенную сумму денег от своих врагов в случае грабежа, пожара или убийства.

Из-за татар создалось затруднительное положение, возмущенные армяне ни о чем слушать не желали. Татары отстаивали право не платить за убийство, считая, что кровь ничего не стоит.

Были и другие препятствия на пути реализации этой диковинной системы, и все вместе привело к тому, что уже нет никакой надежды увидеть сколько-нибудь продолжительный мир, даже если он официально будет заключен. Самые здравомыслящие люди, так же как и самые фантастические умы, лишь улыбаются при упоминании о концепции этого «Акционерного Общества Взаимного Истребления».

Была назначена сумма в два миллиона рублей, и этот капитал уже вложен, но договорились, что если этих денег окажется недостаточно (на год) для возмещения ущерба за разбой, то будет объявлен дополнительный сбор средств. Касса будет попол­няться по мере пролития крови. Новости последнего часа не позволяют сомневаться в том, что этот фантастический компромисс будет окончательно подписан.

Пока часть армян и татар продолжают верить в необходимость подписания договора, убийцы торопятся совершить свои последние злодейства. Вчера вечером и сегодня мы насчитали еще несколько поспешных убийств, в числе которых извозчик и его клиент, исчезнувшие невесть куда и оставившие кровавые следы на сиденьях коляски.

(26 сентября 1905)

 

Две пушки

 

Баку, 28 сентября

«Пушка снова громыхала прошлой ночью в Баку». Скорбная фраза, напоминающая о страшной, слепой и безжалостной бойне, о резне и разрушении. Командующий казака­ми на Кавказе генерал-майор, удивленный тем, что я еду в Баку лишь с тростью, непрестанно повторял на протяжении последних километров нашего пути, пока поезд, наконец, не въехал на вокзал фатального города: «Пушка грохотала, пушка грохочет...»

Увы! Я пропустил это, мне не пришлось услышать грохота бакинских пушек! То ли я слишком поздно приехал, то ли слишком рано выехал. Когда я вернулся, пушки уже молчали. Жаль! Я видел ружья, штыки, ятаганы, я даже видел удары ножом, но я не слышал пушечных залпов, залпов двух пушек. Утешусь ли я? Нет, конечно. Перестрелка трагична, канонада весела. А ведь всегда жалеешь, когда упускаешь случай посмеяться. Эти две пушки никого не убили, зато они всех насмешили. Царь телеграфировал: «Надо принять энергичные меры!» Тогда бакинский губернатор вытащил эти две пушки. Армя­нам и татарам не оставалось ничего другого, как успокоиться.

Как только ситуация в Балаханах утихомирилась, а вернее, когда уже нечего было грабить и поджигать, две пушки двинулись в направлении татарской деревни под высо­ким начальством генерала Светлова. Деревенские старосты сломя голову бросились на зов генерала, обратившегося к ним со следующими словами: «Господа, вы виноваты в убийствах и поджогах. Вы сами это хорошо знаете. Ясно, что вы и награбили, и я надеюсь, что вы как честные люди вернете украденное!»

Поразительное явление, но эти «честные» татары, в страхе убегавшие от пушечных затворов, когда те палили по зданию Союза нефтяников, где находились армяне, хлад­нокровно посмотрели на жерла пушек генерала Светлова и ... не вернули ничего.

Когда генерал кончил говорить, пушки удалились: они, видимо, считали, что короткая речь их командира не нуждается в эффектном сопровождении.

Не думайте, что две бакинские пушки вообще не стреляют. Они стреляют, и их тут же убирают. Но забавнее всего, когда они стреляют и их оставляют.

«Я вынужден буду открыть огонь по каждому дому, из которого раздастся стрельба», - объявил бакинский губернатор.

Едва он произнес эти слова, как над его ухом прогремел выстрел. То есть не просто выстрелили, а выстрелили по дому губернатора. Кто-то входит и говорит: «По дому губернатора выстрелили из дома Араникянца».

Вперед, две пушки! Пушки покарают! Их наводят на дом Араникянца, где живет господин Мекарт, поверенный в делах англичан. Сейчас там собралась целая группа иностранцев, главным образом, англичан, в том числе и дамы, прохлаждающиеся на балконе. Они не без интереса наблюдают за маневрами двух пушек. Неожиданно пушки останавливаются, и в тот же момент, вы уже догадываетесь, что происходит? Да, раздается залп!

Дамы убегают от смертельных «поцелуев» шрапнели, и они, конечно, правы. Обезу­мевшие служащие спешат в дальние комнаты, но там их встречает выстроившийся у стены отряд казаков, готовый открыть по ним огонь. В это время какому-то здравомы­слящему человеку удается втолковать губернатору, что у англичан не могло быть никаких оснований обстреливать его дом, что произошло недоразумение и дело может принять серьезный оборот. Отдается приказ немедленно прекратить огонь - и как раз вовремя. Я еще никогда не видел такого изрешеченного дома. В то же время пушки не убили никого, они лишь позабавили.

В конечном счете, эти две пушки обладали, по-видимому, чувством высокой ответст­венности и потому не стреляли ни в татар, ни в армян. Они были заняты только иностранцами, которых сначала напугали, а затем развеселили.

Татарин, посланный от Французского акционерного общества в Биби-Эйбат, услышав выстрел, сообщил, что в него стреляли с завода, принадлежавшего этому Обществу. Комиссар полиции Биби-Эйбата (пристав) засадил в тюрьму всех находившихся там русских и теперь грозит французскому инженеру пригнать к стенам завода две пушки.

- Что? - протестует инженер,- вам недостаточно случая с домом английского консула?

- Господин, - отвечает комиссар полиции, - это я должен удивляться, что этот случай вас ничему не научил! Мы осмелились, не имея на то оснований, открыть огонь по дому человека, представляющего интересы англичан! Неужели вы думаете, что у нас не хватит решимости обстрелять ваш дом? Что может значить ваше уверение, что вы не стреляли, вы, который никого не представляете!

Мы становимся свидетелями всевозможных сцен.

Одна из них происходит у комиссара. Продолжает действовать договоренность о не­допустимости убийств и разбоя во время пребывания наместника. Телефонный звонок нарушает тишину кабинета. Комиссар обращается к секретарю:

- Подойдите к телефону!

Секретарь склоняется к аппарату.

- Что? Режут? Режут? Что я должен сделать?

Комиссар:

- Режут в то самое время, когда наместник в Баку? Скажите ему, что это неправда! Через несколько мгновений новый звонок.

Звонит корреспондент, секретарь повторяет его слова:

- Алло, алло! Через полчаса меня подожгут!

Комиссар кидается к аппарату:

Откуда ты это знаешь? Он вешает трубку...

Но я еще не кончил рассказывать о двух пушках. Послушайте продолжение этой истории.

Из дома, расположенного неподалеку от дома датчанина Зейца, населенного англи­чанами и евреями, раздается выстрел. В доме Тагиева (это самый богатый татарин, его состояние оценивается в сто миллионов рублей) решают, что им угрожает непосредствен­ная опасность. Звонят в полицию и сообщают, что стреляли по дому Тагиева. Тотчас же появляются две пушки над начальством пристава и устанавливаются недалеко от дома Дильдарова. Следите внимательно за моим рассказом. Итак, четыре дома и две пушки: дом 1 - дом, из которого стреляли (можете о нем забыть, его не буду беспокоить): дом 2 - дом Тагиева. по которому стреляли (тоже можете забыть, больше не выстрелят); дома 3 и 4 - дома Зейца и Дильдарова. Пушки находятся между этими двумя домами. Кто-то случайно обронил: «Стреляли из дома Зейца». - и бесследно исчез. Этого было достаточно! Огонь! Пушки палят по дому Зейца и вслед за этим полиция его занимает. Сюрприз! Дом. густо населенный в мирное время, опустел во время беспорядков. Не найдя в доме живой души, пристав обращает свой гнев на дом Дильдарова и подает знак навести на него орудия. Ведь нужно же. в конце концов, доказать, что откуда-то стреляли! И разве есть какие-нибудь доказательства, что не из дома Дильдарова? И. по приказу пристава, пушки готовы прогреметь, снова прогреметь этой ночью в Баку... Господин Дильдаров бросается к артиллеристам, умоляет их. офицера, пристава, пощадить его. Наконец, пристав соглашается:

- Дайте мне (под видом штрафа) две тысячи рублей, и я не буду обстреливать ваш дом!

- Но у меня нет при себе таких денег! - восклицает господин Дильдаров.

- Подпишите чек! - хладнокровно отвечает пристав.

- Как вы предусмотрительны! - благодарит господин Дильдаров пристава и увлекает его в свой кабинет.

Через пять минут квартальный комиссар полиции выходит от него с чеком на две тысячи рублей сроком на шесть месяцев в карманеи пусть кто-нибудь попробует мне сказать, что это неправда.

На этой обетованной земле можно без всякого риска за пять рублей уговорить кого-нибудь убить господина, который вам мешает, а за двадцать пять рублей можно спокойно убедить комиссара полиции освободить убийцу (у меня есть доказательства). Вот почему в этом краю так легко живется. Вот почему здесь царит полная анархия Слабость и продажность администрации сделали нереальным установление мира, и пра­вительство не нашло лучшего решения острого конфликта между армянами и татарами, как официально позволить им вооружиться друг против друга. Если вы спросите меня, увидим ли мы снова эту страшную бойню, то я вам отвечу: наверняка! Введением штрафов за убийство для той и другой стороны (Акционерное Общество Взаимного Истребления), созданием системы, которая так нравится наместнику, невозможно оста­новить эти ужасы. Необходима сильная администрация, четко организованная и справе­дливая. Но, увы! нет никаких оснований думать, что такая администрация появится в Баку раньше, чем в других местах.

(11 октября 1905)

 

Санкт-Петербург, 30 сентября

Я только что проделал путь из Баку в Санкт-Петербург с представителями главных нефтяных компаний, которые должны вскоре встретиться с министром финансов Я вам рассказывал в предыдущих депешах о программе их требований и о том, с какой энергией они намерены отстаивать абсолютную безопасность работы, чтобы выйти из экономического кризиса. Кроме того, они собираются просить правительство купить с расчетом на год всю имеющуюся нефть, что положит конец биржевым сделкам и позволит установить нормальное снабжение топливом государственных и частных транспортных компаний.

Мы покидали Баку с тяжелым чувством, там все еще раздавались выстрелы по ночам, а в Балаханах продолжались пожары на нефтяных скважинах.

Когда я вернулся в Санкт-Петербург, мне сообщили со ссылкой на одно агентство, что принц Луи Наполеон является наместником Кавказа и на него покушались в Петергофе, куда он отправился по случаю своего назначения. Принц Луи Наполеон является всего лишь губернатором Эривани, которую он не покидал.

Здесь много говорят об изменении политической ситуации, связывая его с личнрстью господина Витте. Оказываемые ему знаки внимания, особенно дарованный недавно царем титул графа, позволяют считать, что на господина Витте возлагаются большие надежды по эффективному ведению дел в государстве. Увидим ли мы его в качестве канцлера империи или председателя коллективно ответственного совета министров? Об этом мы узнаем через несколько дней.

Господин Витте пока пребывает на яхте «Полярная Звезда», здесь его ждут завтра или послезавтра.

(1 октября 1905)

 

Санкт-Петербург, 3 октября

Теперь уже достоверно известно, это было решено во время визита господина Витте, нанесенного царю на борту яхты «Полярная Звезда», что будет создан коллективно ответственный совет министров. Естественно, что главой будет господин Витте, которому предстоит сформировать кабинет.

Это будет первый кабинет, который предстанет перед Царской Думой. Когда было оглашено это решение, на заседании Думы воцарилась гробовая тишина. Лишь через несколько недель это решение станет официальным. А пока господин Витте ведет себя весьма сдержанно. Не потому ли, отказавшись от всех встреч, он решил покинуть Санкт-Петербург и отправиться в Финляндию, с тем чтобы отдохнуть и подготовиться к предстоящей трудной работе.

Это временное уединение напоминает, в некотором смысле, ночь накануне сражения прославленного государственного деятеля. Он знает, что впереди большие бои. Его почти триумфальное возвращение в Европу не увеличило здесь число его друзей. Их немного при дворе, где считают, что он скоро будет раздавлен, оказавшись под воздействием, с одной стороны, слабости суверена, с другой - требований либералов. Чтобы быть до конца правдивым, надо сказать, что либералы сами не верят Витте; они уважают его за гибкость, ценят его высокие качества политического тактика, но все сходятся на том, что у него никогда не было достаточно прогрессивной программы, позволяющей надеяться на него. Я вам повторяю слова, которые можно услышать из уст всех либеральных лидеров в Москве и Санкт-Петербурге.

Парламентский режим, еще не начав своего существования, уже определил свои жертвы. Повестку дня, провозглашенную земствами на их последнем заседании в Моск­ве, надо признать чрезвычайно угрожающей. Они объявили, что намерены воспользо­ваться возможностями, которые предоставляет им правительство, и отправятся в Думу, готовые разрушить все, что будет противостоять быстрому продвижению к свободе. Итак, открытие национальной ассамблеи знаменуется борьбой. Невозможно скрыть, что в этой борьбе будут сброшены лидеры прежней формации.

История повторяется; сегодня утром вышел указ, регламентирующий систему выбо­ров. Очевидно, что двор надеется на реакционное большинство. Он его получит, либера­лы сами это признают, но это их совешенно не пугает. Они рассчитывают на непреодоли­мую моральную силу. Что касается императора, обрадованного иллюзорной передышкой, то он, придя в восторг от уступок, сделанных народу, и от будущей Думы, продлил свое пребывание в Финляндии.

Царская семья развлекалась позавчера, присутствуя на испытаниях подводной лодки «Лосось», прибывшей сюда из Невской верфи для маневров под водой вокруг импера­торской яхты. Царица и юные принцессы аплодировали и поздравляли командующего Ристника. Вчера царская семья, встреченная овацией толпы, посетила церковь Биорки и подарила пастве орган.

Странно, что все, от императора до самого мелкого чиновника, стремясь отдохнуть, отправились в Финляндию и находятся там в тот самый момент, когда Великое Княжество кажется взбудораженным близкой революцией, когда не проходит и дня, чтобы не обнаружилось з Хельсингфорсе, Або или на островах оружия и боеприпасов, как неоспо­римых доказательств борьбы за свободу.

(4 октября 1905)

 

Санкт-Петербург, 5 октября

Из Финляндии к нам продолжают поступать очень тревожные новости. Все здесь кажется готовым к мятежу, которого правительство опасается, и в то же время понимает его неотвратимость, так как князь Оболенский только что объявил, что Финский сейм не откроется в этом году. Эта чрезвычайная мера предпринята, чтобы успокоить умы.

Я говорил вам еще вчера, что все усилия господина Витте, направленные на установ­ление мира, оказались напрасными и не помогли ему преодолеть ненависть к своим врагам - приближенным двора, с одной стороны, и недоверие к либералам, постоянно упрекавшим его в эгоистической политике, - с другой. Дума Санкт-Петербурга большин­ством голосов, с перевесом, в 80 членов отказала господину Витте в почетной манифеста­ции, мотивируя это тем, что договор в Портсмуте это не что иное, как попытка искупить ошибки, совершенные им во время пребывания у власти, ошибки, приведшие к войне.

Начались студенческие волнения, к ним присоединились все учащиеся как в Санкт-Петербурге, так и в Москве. Ректор Московского Университета издал приказ о закрытии своего учебного заведения. Предвидятся беспорядки.

(6 октября 1905)

 

Перевела с французского Ирина Ольтециан

 

Известный французский писатель и журналист Гастон Леру (1868-1927) начал свою карьеру в газете «Эхо Парижа» и продолжил в «Матзн». В качестве специального корреспондента газеты «Матэн» с 1894 по 1906 год он объехал весь мир и прославился своими острыми репортажами. Особенно захватывающими были его статьи, посвященные революции 1905 года и ее последствиям в России, где он провел несколько месяцев.

В 1907 году Леру опубликовал свой первый роман «Тайна желтой комнаты». С тех пор на протяжении двадцати лет, до самой смерти, успех сопутствовал всем его произведениям: романам, пьесам, эссе.

?>