ЧЕРНОЕ МОРЕ, АЙВАЗОВСКИЙ, БОГ

Пе­ре­вел Гур­ген Ба­ренц

Ай­ва­зовс­кий умер. Это ка­жет­ся не­ве­роят­ным. Неу­же­ли смерть оз­на­чает кру­ше­ние мо­гу­че­го стар­ца? Неу­же­ли она не яв­ляет­ся од­ной из тех смер­тей, ко­то­рые вместо скор­би по­рож­дают вос­хи­ще­ние? Те­перь го­во­рят: он умер - и что с то­го? Ведь он про­жил дол­гую жизнь, ведь его жизнь бы­ла об­раз­цом для дру­гих лю­дей. Он жил в аб­со­лют­ном единст­ве с жиз­ня­ми ты­сяч и ты­сяч лю­дей. Вся его лич­ность бы­ла воп­ло­ще­нием энер­гии - ро­зо­вой, свет­лой. Гля­дя на не­го сни­зу вверх, от стоп до го­ло­вы, ты приз­на­вал за ним мир­ную и выс­шую си­лу. Ты чувст­во­вал, что он на­хо­дит­ся в своей ис­си­ня-зелёной сти­хии, не­зыб­ле­мый, ве­ли­ко­леп­ный, и ты го­во­рил се­бе чуть не со сле­за­ми, что он яв­ляет­ся По­ве­ли­те­лем мо­ря, ты соз­на­вал, что пе­ред его гла­за­ми бе­зус­лов­но всег­да мая­чи­ли го­ри­зон­ты - нав­сег­да от­да­лив­шие­ся, и став­шие в дым­ке приз­рач­ны­ми го­ры; что он постоян­но ви­дел воз­не­се­ние бе­лых об­ла­ков в си­не­ве, буй­ный взлет пла­ме­нею­щих об­ла­ков в вет­ре­ные ве­че­ра; пе­ред его гла­за­ми про­ле­та­ли сон­мы не­бес­ных улы­бок, стай­ки морс­ких ус­ме­шек; под его взо­ром, вни­зу, в пусто­те, не­сом­нен­но, об­ру­ши­ва­ло ва­лы веч­ное мо­ре. Все нес­мет­ные све­то­нос­ные струи на­чи­на­ли сиять в лу­че его при­зыв­но­го взгля­да, он с востор­гом вды­хал ви­де­ния безд­ны, с бла­женст­вом их ру­ко­тво­рил. Знал их дос­ко­наль­но, по­то­му что лю­бил их, по­то­му что они бы­ли для не­го не просто ху­до­жест­вен­ным ма­те­риа­лом, а состав­ны­ми эле­мен­та­ми его че­ло­ве­чес­кой сущ­ности, по­то­му что он состоял из дви­же­ния и све­та бесп­ре­дель­ности, то есть из субъек­тив­ной ве­се­лости этой бесп­ре­дель­ности, пос­коль­ку он ове­ществ­лял её ве­се­лостью своей соз­на­тель­ной сущ­ности, застав­ляя улы­бать­ся пер­воз­дан­ность кос­мо­са. Так как каж­дое ху­до­жест­вен­ное произ­ве­де­ние яв­ляет­ся для ху­дож­ни­ка кри­ти­чес­ким ос­мыс­ле­нием оп­ре­де­лен­ной реаль­ности, он пе­ре­соз­да­вал при­ро­ду в счаст­ли­вой гар­мо­нии то­наль­ностей и ли­ний. От се­бя при этом не до­бав­лял ни­че­го, кро­ме ду­шев­ности, улыб­ки, све­та. Он вкла­ды­вал в гроз­ную ма­те­рию та­кие од­но­му Бо­гу из­вест­ные, нео­ся­зае­мые нюан­сы, та­кую неж­ность, что это ка­за­лось бла­женст­вом не­бес, уми­рот­ворённостью гор, ли­ко­ва­нием об­ла­ков и птиц, ста­но­ви­лось рез­востью мо­ря, ста­но­ви­лось ра­достью мо­гу­чей сти­хии, ибо это бы­ло его тор­жест­во - тор­жест­во ве­ли­ка­на. Это бы­ла улыб­ка власти­те­ля собст­вен­ных ви­де­ний, и бо­лее то­го - улыб­ка ху­дож­ни­ка, впи­тав­ше­го, ос­воив­ше­го, вос­соз­дав­ше­го и сри­со­вав­ше­го эти ви­де­ния. В нём бесп­ре­рыв­но взды­ма­лось сок­ро­вен­ное мо­ре. Упое­ние собст­вен­ным мо­гу­щест­вом, ра­дость лич­но­го и кос­ми­чес­ко­го восп­рия­тия - он своим бо­жест­вен­ным оп­ти­миз­мом, ка­за­лось, при­да­вал сла­дость безд­не. Пос­ре­ди кос­ной ма­те­рии он был неп­рев­зой­ден­ным меч­та­те­лем, соз­да­те­лем ми­ра грёз, так как уме­рял мрач­ность при­ро­ды жиз­не­ра­дост­ностью своих маз­ков, кра­сок, своей ду­ши и отк­рыл нам оп­ти­мисти­чес­кую суть твор­чест­ва. Его мо­ре от­ли­ва­ло гиа­цин­том, изум­ру­дом, хрусталём, неизъяс­ни­мой пре­лестью аме­тиста - он при­ме­ши­вал к мо­рю ра­ду­гу. Его вол­ны яв­ля­ли со­бой смя­те­ние, на­пол­нен­ное не­бом и по­тусто­рон­ним ми­ром; его под­вод­ные ри­фы то­пор­щи­лись квер­ху с рос­кош­ной пер­воз­дан­ностью; бе­лый полёт его чаек был про­зрач­ным бе­зумст­во­ва­нием; по ту сто­ро­ну его пустын­ных го­ри­зон­тов жил Бог, и его об­ла­ка бы­ли сла­вос­ло­вия­ми; в его ко­раб­лек­ру­ше­ниях ощу­ща­лось ка­кое-то ужа­саю­щее бла­женст­во. Он поз­во­лял ко­раб­лям на всех па­ру­сах сколь­зить по во­дам или же бро­сал ко­раб­ли в объя­тия гроз­ных штор­мов, по­то­му что их прек­рас­ное пла­ванье или ги­бель бы­ли рав­но вос­хи­ти­тель­ны. По его же­ла­нию бесст­раш­ные лю­ди греб­ли, нев­ре­ди­мы, на изум­руд­ных вол­нах ли­бо то­ну­ли в пу­чи­не, а их лод­ки раз­би­ва­лись о ска­лы. Од­на­ко его ге­ний при этом был в рав­ной ме­ре ми­лостив, по­то­му что эти лю­ди бы­ли бесс­мерт­ны, бы­ли рож­де­ны в его вооб­ра­же­нии и засты­ли там в своём мгно­ве­нии, - ми­лостив под стать Бо­гу, ибо соз­да­ния, за­му­ро­ван­ные в мгно­ве­нии жиз­ни, бесс­мерт­ны в Бо­ге. Его произ­ве­де­ния бы­ли празд­нест­вом бесп­ре­дель­ности, по­то­му что необ­хо­ди­мо бы­ло по­ве­дать ми­ру, что каж­дая се­кун­да есть толь­ко лишь празд­нест­во безд­ны. Он был настоль­ко соп­ри­ро­ден мо­рю, что был сво­бо­ден, как мо­ре, сво­бо­ден в мо­ре и над мо­рем. Его кисть бы­ла все­мо­гу­щей, неб­реж­ной, бо­жест­вен­ной, слов­но тре­зу­бец По­сей­до­на. Его ду­ша бы­ла реа­ли­за­цией вол­ную­щей­ся без­бреж­ности; са­мым эфир­ным прояв­ле­нием его сущ­ности бы­ла морс­кая сти­хия; Чёрное мо­ре бы­ло од­ной его сле­зин­кой.

 

Он умер. Пусть его по­хо­ро­нят в Чёрном мо­ре. Пусть упо­доб­ле­ние от­ны­не бу­дет взаим­ным и пол­ным. Пусть его те­ло уне­сут во­ды Чёрно­го мо­ря; пусть ув­ле­кут его к го­ри­зон­там, в ко­то­рые он всмат­ри­вал­ся со скал Кры­ма, и там мо­ре пог­ло­тит его. Пусть ку­пель его кре­ще­ния, его по­ма­за­ния ста­нет его мо­ги­лой. Пусть всплеск его пог­ру­же­ния в мо­ре, его возв­ра­ще­ния бу­дет дол­гим, пусть он об­ретёт пер­воз­дан­ность, ос­мыс­лен­ность в отз­ву­ке вод­ной безд­ны на ве­ки веч­ные, точ­но так, как реа­ли­зо­ва­лось, кристал­ли­зо­ва­лось в его ду­ше ви­де­ние Чёрно­го мо­ря, прой­дя че­рез всю его жизнь до нет­лен­ных и не­до­ся­гае­мых го­ри­зон­тов его по­ло­тен. Пусть Чёрное мо­ре ста­нет его мо­ги­лой, па­мят­ни­ком, веч­ностью, ибо оно бы­ло его вдох­но­ве­нием, его жизнью, его бесс­мер­тием. Чёрное мо­ре пусть прев­ра­тит своё ве­ли­ко­леп­ное уми­рот­во­ре­ние в са­ван для не­го, пусть прев­ра­тит свои бур­ля­щие во­ды в баг­ря­ни­цу для не­го. Он был воп­ло­щен­ной сутью мо­ря - пусть же пог­ру­зит­ся ту­да, от­ку­да чу­дес­ным об­ра­зом вы­шел. Пусть мо­ре вос­сое­ди­нит­ся с его муд­ростью и, что­бы по­ве­дать о нем Бо­гу, из сот­во­рен­ной ими пу­чи­ны на ве­ко­веч­ные вре­ме­на пусть воз­не­сет­ся к не­бу столб сте­наю­щих вод.

 

Ис­кю­тар, 20 ию­ля 1900 го­да.

?>