СЧАСТЛИВО ОСТАВАТЬСЯ, ДЖЕССИ

Пе­ре­ве­ла Татьяна Мартиросян

 

Пос­вя­щаю своей до­че­ри Ай­куи, ко­то­рая бы про­шеп­та­ла

сей­час вместе со мной: "Счаст­ли­во оста­вать­ся,

Джес­си. Счаст­ли­во оста­вать­ся, моя со­бач­ка..."

Ты умер­ла, Джес­си, моя со­бач­ка. Я не ожи­дал это­го. Мне и в го­ло­ву не при­хо­ди­ло, что та­кое мо­жет слу­чить­ся. Слу­чи­лось. Уже ко­то­рый ме­сяц про­шел, что я по­да­рил те­бя свое­му дру­гу. Дер­жать те­бя до­ма ста­но­ви­лось все труд­нее и труд­нее. У те­бя ужас­но вы­па­да­ла шерсть. Я каж­дый день рас­че­сы­вал те­бя, но тщет­но - и дом, и двор бы­ли пол­ны твоей шерсти, ко­то­рую со­би­ра­ла моя же­на. И вор­ча­ла: "Ну что это та­кое, до ка­ких пор это бу­дет про­дол­жать­ся? У те­бя внук, слы­шишь, не знаешь, что ли, чем это мо­жет кон­чить­ся?"

Я знал. У ре­бен­ка од­но­го из моих зна­ко­мых в лег­ких об­на­ру­жи­ли со­ба­чий во­лос. Опас­ней­шая опе­ра­ция, мно­го­ме­сяч­ное ле­че­ние, за­бо­ты, рас­хо­ды... Я знал. И при­нял ре­ше­ние. Бы­ло труд­но, но я его при­нял. Ра­ди семьи, род­но­го оча­га. Ра­ди на­ше­го обо­жае­мо­го вну­ка пер­вен­ца, ко­то­рый весь день но­сил­ся по до­му. И часто вместе с то­бой, по­то­му что не боял­ся те­бя, иг­рал с то­бой, прит­вор­но гро­зил, что хо­чет по­бить, и хлоп ру­чон­кой те­бе по мор­доч­ке. Сло­вом, ис­пу­гал­ся я. Да и друг, со своей сто­ро­ны, под­ли­вал мас­ла в огонь. "От­дай ее мне, - го­во­рил, - бу­ду ее дер­жать по­луч­ше твое­го, столь­ко мя­са и костей бу­ду да­вать, что разъест­ся, как свинья".

И вот од­наж­ды по­местил я те­бя в ма­ши­ну, со­ба­чеч­ка моя. Ты бы­ла нес­по­кой­на, встре­во­же­на. По­ло­жил я твою го­ло­ву к се­бе на ко­ле­ни, на­чал лас­кать. Ты ус­по­кои­лась.

У дру­га мое­го име­лось простор­ное по­ме­ще­ние - боль­шая за­бро­шен­ная ко­тель­ная, вся по­ру­шен­ная, раз­во­ро­чен­ная.

Ту­да-то и за­ве­ли мы те­бя, и за­сов зад­ви­ну­ли. Застиг­ну­тая врасп­лох, ты дол­го-дол­го лая­ла, бе­га­ла ту­да-сю­да. Яс­но бы­ло: вы­ход ис­ка­ла, что­бы выр­вать­ся на сво­бо­ду.

И ко­неч­но, зва­ла на по­мощь хо­зяи­на. Да и как бы­ло твое­му до­вер­чи­во­му сер­деч­ку по­нять, что имен­но хо­зяин и бро­сил те­бя ту­да. И, си­дя сов­сем ря­дом, за сте­ной, те­перь на­пи­вал­ся со своим дру­гом и его прия­те­ля­ми. Я те­бя расх­ва­ли­вал, пе­ре­чис­лял все твои достоинст­ва, а они в свою оче­редь кля­лись-бо­жи­лись, что все бу­дет хо­ро­шо: мол, соз­да­дут для те­бя чу­дес­ные ус­ло­вия, бу­дут за­бот­ли­во уха­жи­вать, кор­мить, вы­гу­ли­вать...

"Место для нее долж­но быть су­хим, - го­во­рил я, - и не при­вя­зы­вай­те ее. Ошей­ник там, цепь или дру­гие ка­кие прис­по­соб­ле­ния пусть у вас бу­дут, но на при­вя­зи ее не дер­жи­те. Она это­го не лю­бит. Жал­ко ее. Я ее ни­ког­да не при­вя­зы­вал. Не бес­по­кой­тесь, - про­дол­жал я, - моя со­бач­ка смир­ная и об­щи­тель­ная, на­па­дать, при­чи­нять вред - за ней та­ко­го не во­дит­ся. И боль­ше все­го она лю­бит бе­гать с деть­ми, иг­рать с ни­ми. Толь­ко на­до объяс­нять этим нес­мыс­ле­ны­шам, что они не долж­ны ее боять­ся..."

Пил я и чувст­во­вал, что ко­мок заст­рял у ме­ня в гор­ле. Знал уже тог­да, что мне предстоит, знал, как труд­но мне бу­дет без те­бя, пре­дан­ная моя под­руж­ка, с ко­то­рой я и на день не расста­вал­ся вот уже во­семь лет. Ме­сяч­ным ще­ноч­ком при­нес я те­бя в дом. С то­го дня мы и бы­ли вместе. Пи­шу это и пла­чу, со­бач­ка моя, пи­шу и не мо­гу ус­по­коить­ся, моя без­за­щит­ная и до­вер­чи­вая ма­лыш­ка. Что же я на­де­лал! Как мог сот­во­рить та­кое? А ведь сколь­ко раз пов­то­рял, что ты - мой та­лис­ман, что вместе мы еще лет де­сять про­тя­нем.Ну а по­том од­но­му Бо­гу из­вест­но.

Я дав­но уже сту­чусь в две­ри ста­рости (при­чем преж­дев­ре­мен­ной), внеш­не спо­кой­ный, внут­ри - че­го-то еще жду­щий, че­го, и сам не знаю. А ты бы­ла ов­чар­кой се­ми-вось­ми­ год­ков, по­то­му я и на­деял­ся, что впе­ре­ди у нас еще доб­рый де­ся­ток лет. Ил­лю­зии и меч­ты мо­ло­дости од­на за дру­гой ухо­ди­ли, оста­ваясь там, на сол­неч­ных скло­нах моей жиз­ни. Сей­час моя единст­вен­ная фи­ло­со­фия - неп­рия­тие это­го ми­ра, мое единст­вен­ное достоинст­во - не де­лать из своей жиз­ни уче­ни­чес­ко­го по­со­бия, по­же­ла­ние - пе­ре­даю­щий­ся из по­ко­ле­ния в по­ко­ле­ние при­зыв сюр­реа­лиз­ма: "Жи­ви­те, де­ти, но не так, как мы" [1]

По­том­ки и нас­лед­ни­ки по­ко­ле­ний, пе­ре­жив­ших ты­ся­чи бед, вир­туаль­ные де­ти это­го заб­луд­ше­го ми­ра, об­ре­чен­ные на реаль­ную и вы­ду­ман­ную боль, - вот порт­рет моей стра­ны и эпо­хи, вот кто мы, так и не поз­нав­шие, что унас­ле­до­ва­ли и за что мы от­ве­чаем. И есть ли у нас вооб­ще связь с Бо­гом, а у Не­го - с на­ми. Или как приш­ли мы, так и уй­дем.

Да, со­бач­ка моя, хо­зяин твой был, мо­жет, и доб­рым, но та­ким же без­за­щит­ным и жал­ким, как ты. Мы раст­ра­ти­ли весь наш неп­ри­кос­но­вен­ный за­пас на то, что­бы вы­тер­петь боль и бед­ность. Мы прев­ра­ти­ли сми­ре­ние и прис­по­соб­ляе­мость в убе­жи­ще, скры­тое прост­ранст­во, ук­ры­ваясь в нем все глуб­же и глуб­же с каж­дым сиг­на­лом ду­шев­ной тре­во­ги. Но у вас нет та­ко­го прост­ранст­ва-убе­жи­ща, вы раск­ры­вае­тесь в люб­ви и ярости, не зная ни ме­ры, ни осто­рож­ности. Ва­ша лю­бовь вся­кий раз толь­ко и толь­ко ва­ша - безг­ра­нич­ное прост­ранст­во, где вы за­ды­хае­тесь от присту­пов тос­ки. Ты умер­ла, со­бач­ка моя. Умер­ла от тос­ки по мне. Умер­ла так кра­си­во и пра­виль­но, как я сам ни­ког­да не смог бы. Ты умер­ла в пе­ча­ли и оби­де. И имен­но это рвет мне ду­шу, пе­ре­во­ра­чи­вает нут­ро, ду­шит ме­ня. Да, я хо­тел бы, что­бы так не бы­ло. Из этой своей "убе­жищ­ной" пси­хо­ло­гии не хо­тел бы, что­бы бы­ло так. Я бы по­нял, при­нял, ес­ли бы ты от­ра­ви­лась, за­бо­ле­ла чем-то неиз­ле­чи­мым. Ка­кой-ни­будь бо­лезнью жи­вот­ных. Но это... это просто не уме­щает­ся в моей го­ло­ве. Ты по­ки­ну­ла этот мир от тос­ки по мне, со­бач­ка моя, хо­ро­шая моя, род­ная, вер­ная... Ма­ма, прости, прости, что вспом­нил о те­бе. Истаяв­шая, съе­жив­шая­ся от бо­лез­ни моя ма­моч­ка, ко­то­рая угас­ла в од­но­часье, си­дя ря­дом со мной, утк­нув­шись го­ло­вой в мою грудь, в ма­ши­не "ско­рой по­мо­щи". Ты уш­ла в люб­ви и по­кое, ма­ма, - ог­ром­ное, безг­ра­нич­ное бла­го, в ко­то­ром уга­ды­ва­лось кос­ми­чес­кое ма­те­ринс­кое на­ча­ло и бла­гос­ло­вен­ное ды­ха­ние Гос­по­да. Я, сколь­ко ста­рею, приб­ли­жаюсь к те­бе, ма­ма. Но сей­час, про­шу те­бя, при­ди ко мне, ма­моч­ка, по­то­му что я ни­ког­да не чувст­во­вал се­бя та­ким по­ки­ну­тым и оди­но­ким. Пом­ню, ты то­же лю­би­ла на­шу со­бач­ку, кор­ми­ла ее, в шут­ку сер­ди­лась: "Эй, сы­нок, пос­пе­ши, эта не­год­ни­ца ута­щи­ла мои та­поч­ки..." Я знаю, что ты два ра­за спас­ла ме­ня. От­ту­да. Пом­ню хо­ро­шо свой сон, в ко­то­ром ты бо­ро­лась за ме­ня, вы­тас­ки­вая из ка­кой-то чер­ной ямы. Го­во­ри­ла: "Это не твое место, сы­нок, иди до­мой, те­бе еще ра­но..." Мам, я уже не знаю, что мне де­лать в этом ми­ре. Ма­ма...

Во­семь лет мы про­жи­ли вместе, со­бач­ка моя. Зи­мой мы с то­бой иг­ра­ли в сне­гу, ле­том - в зе­ле­ной тра­ве, я те­бя уго­щал ту­том и по­луз­ре­лой алы­чой. Мы ку­па­лись в сту­де­ных во­дах Се­ва­на. И, ког­да ты дол­го оста­ва­лась в во­де, твои гла­за крас­не­ли. Вы­ле­зая на бе­рег, ты со­ва­ла го­ло­ву мне под мыш­ку, жал­кая, прис­ми­рев­шая, - яс­но, гла­за бо­ле­ли, и так те­бе ста­но­ви­лось лег­че. А в се­зон дож­дей мы с то­бой - единст­вен­но жи­вые ду­ши во всем До­ме от­ды­ха (я ра­бо­тал там) - уст­раи­ва­лись на ди­ва­не, при­жав­шись друг к дру­гу, и я, по­пи­вая чай, слу­шал по DVD Рек­вием Мо­цар­та. Как бы­ло чу­дес­но, со­бач­ка моя!

Мно­го лет на­зад так сло­жи­лось, что дер­жать те­бя до­ма ста­ло су­щим ис­пы­та­нием. И од­наж­ды я за­хо­тел от­дать те­бя ко­му-ни­будь, по­да­рить и по­кон­чить с этим. Моя млад­шая доч­ка Ай­куи два дня проп­ла­ка­ла. Нет, она не про­ти­ви­лась, не воз­ра­жа­ла. Просто пла­ка­ла и пов­то­ря­ла: "Па­па, но ведь я при­вык­ла к ней, я люб­лю ее..."

Не от­дал я те­бя тог­да, со­бач­ка моя, по­то­му что и сам, хоть и не приз­на­вал­ся в этом, при­вык к те­бе и по­лю­бил...

Каж­дую суб­бо­ту я хо­дил к мое­му дру­гу. Го­во­ри­ли о том о сем и пи­ли. Ни ра­зу я не приб­ли­зил­ся к твоей ко­ну­ре. И не поз­во­лял, что­бы те­бя при­ве­ли ко мне. Го­во­рил, как бы ей (то есть те­бе) пло­хо не ста­ло, вдруг не смо­же­те от ме­ня отор­вать. И не приз­на­вал­ся, что сам от­чаян­но по те­бе тос­кую. Что это ме­ня сю­да и тя­нет. Сколь­ко раз со­бу­тыль­ни­ки мои во вре­мя по­поек бро­са­ли мне с улыб­кой: "Знаешь, а со­ба­ка твоя все вре­мя буд­то не в се­бе, грустит вро­де бы. Мо­жет, доч­ка твоя ску­чает по те­бе?» Ку­сая гу­бы, я бор­мо­тал в от­вет что-то столь же по­лу­шут­ли­вое. Мне го­во­ри­ли: «Как ты вы­дер­жи­ваешь?" Вы­дер­жал. Вы­дер­жал, а как же! Вы­дер­жал, ду­рак, эта­кий тео­ре­тик заб­ве­ния, идиот. Вы­дер­жал, не по­ни­мая, что я че­ло­век, а ты все­го-нав­се­го со­ба­ка, без­за­щит­ная пе­ред болью, чуж­дая пре­да­тельст­ву...

Вот ес­ли бы ты не вы­дер­жа­ла и под­ня­ла та­кой лай и вой, что­бы все пе­ре­по­ло­ши­лись, по­ня­ли на­ко­нец, что что-то тут не так, мол, приез­жай пос­ко­рее, с со­ба­кой твоей что-то слу­чи­лось...

Что-то слу­чи­лось, лю­ди, с на­ми со все­ми что-то слу­чи­лось, необ­ра­ти­мое, не­поп­ра­ви­мое. И жизнь прев­ра­ти­лась в су­щест­во­ва­ние. Мы все ищем и ищем че­го-то в жиз­ни, так и оста­ваясь неп­ри­част­ны­ми к са­мой жиз­ни.

Гос­подь ми­ло­серд­ный, прости ме­ня, что мо­лю те­бя за свою со­ба­ку. В том Твоем ми­ре, ку­да Ты по­че­му-то при­ни­маешь толь­ко лю­дей, один ма­хонь­кий уго­лок от­ве­ди моей Джес­си. Кля­нусь, она хо­ро­шая со­бач­ка, она бу­дет хо­ро­шо се­бя вести, она...

Кля­нусь, кля­нусь, кля­нусь…

 


 

[1]

Строка из известного стихотворения Ованеса Туманяна.

?>