ЧЕРНЫЙ ПЕС ЧАУ-ЧАУ

 Пе­ре­ве­ла Арус Ага­ро­нян

 

Зя­тю Сте­фа­ну, сест­ре Лиан­не

и моей вос­хи­ти­тель­ной Гра­ции.

 

Первыми ощу­ти­ли расс­вет ро­систые тра­вы, кро­ва­во-крас­ные цве­ты с чёрны­ми ты­чин­ка­ми, уста­лые пос­ле ноч­ной бес­сон­ни­цы му­равьи, ис­кав­шие пше­ни­цу, и наб­лю­дав­ший за ко­зой чёрный пёс Чау-Чау. Вок­руг ца­ри­ла ти­ши­на, но в ней улав­ли­ва­лись ка­кие-то ше­пот­ки и кос­ми­чес­кие шо­ро­хи, слыш­ные ро­систым тра­вам, цве­там с чёрны­ми ты­чин­ка­ми, му­равью, ис­кав­ше­му пи­щу, псу, наб­лю­дав­ше­му за ко­зой. Неп­ри­частен ко все­му был толь­ко че­ло­век, ко­то­рый мо­лил­ся, прек­ло­нив ко­ле­ни на по­ля­не сре­ди ма­ков. Пёс за­ме­тил ко­зу, вы­хо­див­шую из сно­па сол­неч­ных лу­чей и, прик­рыв гла­за, лиз­нул ла­пы. При­кос­но­ве­ние си­не­го шер­ша­во­го язы­ка на­вея­ло дрёму, и в по­лус­не в ко­то­рый уже раз он уви­дел райс­кую по­ля­ну, где мать, ок­ружён­ная раз­ны­ми зверь­ми, пас­лась как тра­вояд­ная; пёс за­ры­чал. Он ни­ког­да не был в этой стран­ной мест­ности и не знал, что не­ко­то­рые из зве­рей, за­кон­чив борь­бу за вы­жи­ва­ние, иног­да на­хо­дят приста­ни­ще на этой по­ля­не. Не знал и не ве­рил в то, что нель­зя ощу­тить нёбом.

Восп­рия­тие ми­ра за­ви­сит от муд­рости, приоб­ретён­ной в жиз­ни, а чёрно­му псу Чау-Чау бы­ло все­го пол­то­ра го­да, и он мно­го­го ещё не знал. Не знал, что мать, ос­во­бо­див­шись от тя­жести не­на­вист­ной це­пи, бе­жа­ла от лю­дей, дра­лась с вол­ком, ох­ра­няя вход в пе­ще­ру, что она бы­ла са­мой храб­рой со­ба­кой чау-чау на пла­не­те. Мир, ко­то­рый он знал, ог­ра­ни­чи­вал­ся ле­систым скло­ном, пол­ным ди­чи и зверья. Ма­ло что сох­ра­ни­лось в блёкну­щей па­мя­ти: вкус ма­те­ринс­ко­го мо­ло­ка, по­лутём­ная, но тёплая пе­ще­ра и дожд­ли­вый день, ког­да мать при­полз­ла, исте­кая кровью. Всю ночь она ти­хо сто­на­ла, об­ли­зы­ва­ла ра­ны, не от­зы­ва­лась на по­виз­ги­ва­ние щен­ка и уш­ла ра­но на за­ре, что­бы боль­ше не вер­нуть­ся. Он ждал её весь день, за­тем и ночь, ску­лил, си­дя у вхо­да, а ут­ром, ког­да вы­шел из ло­го­ва, не­да­ле­ко от пе­ще­ры нашёл по­луобг­ло­дан­ный труп вол­ка, на ко­то­ром уже си­де­ли во­ро­ны. От­тал­ки­ваю­щий за­пах, ис­хо­див­ший от вол­ка, ис­пу­гал его, и он боль­ше не вер­нул­ся в ло­го­во. Дни и ме­ся­цы он бро­дил оди­но­ко в ле­су, ища мать, а в пол­но­лу­ние, зад­рав мор­ду к не­бу, ску­лил от тос­ки. Ел мы­шей и ля­гу­шек, яго­ды и ко­ренья, про­бо­вал да­же кис­лень­ких му­равьёв, но тос­ка оди­но­чест­ва прош­ла, ког­да он встре­тил нео­быч­но­го че­ло­ве­ка…

Знакомое блеяние заставило его открыть глаза: жи­вот­ное стоя­ло ря­дом, ис­пу­ган­но гля­дя в сто­ро­ну ле­са. Чёрный пёс Чау-Чау уже встре­чал эту ры­жую, с ис­сох­ши­ми сос­ка­ми вол­чи­цу, ког­да та, устав от неу­дач­ной охо­ты, за­ды­хаясь пле­лась че­рез по­ля­ну. Они не приб­ли­зи­лись, об­ню­ха­ли друг дру­га из­да­ли; пер­вой отсту­пи­ла вол­чи­ца. И пос­коль­ку пёс инстинк­тив­но знал, кто это, то не прес­ле­до­вал её , свер­нул с до­ро­ги и пошёл в об­рат­ном нап­рав­ле­нии.

Чёрный пёс Чау-Чау нап­ряг­ся как пру­жи­на, насто­ро­жил­ся, по­вер­нул го­ло­ву в сто­ро­ну ле­са, но не учуял ни­че­го тре­вож­но­го. Единст­вен­ным зву­ком, ко­то­рый он уло­вил, бы­ло крях­тенье жу­ка, ка­тив­ше­го на­ход­ку. Он опять по­ло­жил го­ло­ву на ла­пы и краем гла­за пос­мот­рел на встаю­ще­го с ко­лен че­ло­ве­ка: он знал, что тот сно­ва вернёт­ся к хи­жи­не и, усев­шись нап­ро­тив ду­ба, уста­вит­ся на де­ре­во. Отец Ма­на­сэ был свя­щен­нос­лу­жи­те­лем трид­ца­ти лет от ро­ду, вы­со­ко­го роста. Настоя­тель мо­насты­ря отос­лал его сю­да от­ма­ли­вать гре­хи. На нём не бы­ло вла­ся­ни­цы − толь­ко ста­рая ря­са. И од­наж­ды ве­сен­ним ут­ром, с тя­жестью про­жи­тых лет на пле­чах, с сы­ром и хле­бом в истёр­том хурд­жи­не, ве­дя за со­бой мо­настырс­кую бе­лую ко­зу, что­бы она де­ли­ла с ним его судь­бу, он достиг ле­систо­го скло­на и уст­роил­ся в по­луоб­ва­лив­шей­ся заб­ро­шен­ной хи­жи­не.

Мо­нах взял потрё­пан­ную верёв­ку, ко­то­рой бы­ла при­вя­за­на ко­за, и мед­лен­но за­ша­гал.

«Нап­рас­но ищешь снис­хож­де­ния, − опе­ча­лил­ся он, вспом­нив рав­но­ду­шие братьев, − всё рав­но пос­лед­нее сло­во за Ним…»

Ма­на­сэ шёл к хи­жи­не.

Поис­ки Гос­по­да, страст­ное же­ла­ние най­ти Его шло от жаж­ды об­рести бесс­мер­тие, пос­коль­ку без веч­ной жиз­ни ве­ра ли­шает­ся смыс­ла. Вна­ча­ле, как и все, путь к веч­ности он ис­кал в исто­ках ве­ры и, бу­ду­чи истин­но ве­рую­щим, ли­шал се­бя мирс­ких благ. Но од­наж­ды ве­ра его бы­ла по­ко­леб­ле­на, и имен­но с той по­ры он по­те­рял сон.

А слу­чи­лось это в один из зим­них ве­че­ров, ког­да в мо­насты­ре при­ни­ма­ли братьев во Христе - еги­петс­ких ар­мян. Один из них, отец Га­за­рос, но­че­вал в его келье; он был под хмель­ком и выс­ка­зы­вал мыс­ли, при вос­по­ми­на­нии о ко­то­рых его и сей­час про­ши­ба­ла дрожь. Он го­во­рил, что ник­то не мо­жет досто­вер­но ут­верж­дать, что Спа­си­тель вознёс­ся, так как Его ис­чез­но­ве­ние бы­ло на ру­ку всем: и Пи­ла­ту, и жре­цам, и Его уче­ни­кам. Ска­зал, что ес­ли да­же Он и вознёс­ся, то под­нял­ся в не­бо как сын Бо­жий. Но впос­ледст­вии мир ве­ка­ми кор­мил­ся од­ной толь­ко ложью. Ска­зал так­же, что бесс­мер­тие − ле­ген­да, а воск­ре­се­ние − биб­лейс­кий миф. Го­во­рил и о дру­гих ве­щах, от­ра­вил Ма­на­сэ соз­на­ние.

− Ты пьян, свя­той отец, оста­вим бе­се­ду на завт­ра, − мо­лит­вен­но про­сил он его.

Отец Га­за­рос през­ри­тель­но улыб­нул­ся, а пе­ред тем как лечь, бро­сил: «Всёложь, вы­мы­сел, настоя­щее − толь­ко те бесс­мерт­ные, что по­чиют в еги­петс­ких пи­ра­ми­дах с ве­ко­вым клей­мом на че­ле. Смот­ришь на баль­за­ми­ро­ван­ные те­ла фа­рао­нов с ли­ца­ми му­мий, и внут­ри сра­зу уми­рает соб­лазн стать бесс­мерт­ным…»

И Ма­на­сэ не спал всю ночь. По­доб­но вог­ну­то­му зер­ка­лу, уро­дую­ще­му изоб­ра­же­ние, раз­мыш­ле­ния от­ца Га­за­ро­са о бесс­мер­тии пе­ре­вер­ну­ли его мир. На сле­дую­щий день он пы­тал­ся за­го­во­рить с ним, по­лу­чить разъяс­не­ния, но ба­тюш­ка под раз­ны­ми пред­ло­га­ми ук­ло­нял­ся от бе­се­ды, а в мо­мент про­ща­ния пос­мот­рел так, слов­но рассёк ко­жу лан­це­том, и в па­мя­ти ра­ны сох­ра­нил­ся хо­лод лез­вия.

Пос­ле отъез­да от­ца Га­за­ро­са он по­те­рял сон, стал разд­ра­жи­тель­ным, нерв­ным. Ког­да про­ме­жу­ток меж­ду сном и про­буж­де­нием раз­мы­вает­ся, че­ло­век не­воль­но ока­зы­вает­ся меж­ду реаль­ностью и бре­дом, от ко­то­ро­го до бе­зу­мия пол­ша­га… Нет, он не сошёл с ума - замк­нул­ся в се­бе и посте­пен­но стал чу­жим в оби­те­ли. Из­ну­ряю­щий приз­рак оди­но­чест­ва по­се­лил­ся в его келье, всё бо­лее уг­луб­ляя про­пасть от­чуж­де­ния…

 

***

 

Меж­ду плав­но сме­няю­щи­ми друг дру­га дня­ми и но­ча­ми на пер­вый взгляд нет свя­зи. Но каж­дый обо­рот пла­не­ты, каж­дый час и се­кун­да имеют своё наз­на­че­ние. День и ночь че­ре­дуют­ся, не дро­бя це­лое, пос­коль­ку их пол­но­та во взаим­ной свя­зи и про­ти­во­по­лож­ности: как мол­ния и дождь, солн­це и лу­на, жизнь и смерть. Поэ­то­му каж­дое но­вое ут­ро про­буж­да­ло в от­шель­ни­ке но­вые на­деж­ды, но ког­да насту­па­ла ноч­ная тьма, в го­ло­ве му­ти­лось, мыс­ли тек­ли по инер­ции. И ду­ша, опо­рож­нив­шись, как ды­ря­вый бур­дюк, хра­ни­ла толь­ко пре­лый вкус осад­ка. Да, бы­ва­ли мгно­ве­ния, ког­да ему хо­те­лось выть, ло­мать паль­цы, но с появ­ле­нием солн­ца мгла сом­не­ний рас­сеи­ва­лась, и на ду­ше ста­но­ви­лось свет­ло. Его представ­ле­ния о жиз­ни оп­ре­делён­но из­ме­ни­лись, и он, по­доб­но дрях­лой ло­ша­ди, боль­ше не плу­тал на нез­на­ко­мых тро­пин­ках: мир для не­го был те­перь чем-то гро­мад­но це­лым, как этот вы­со­кий дуб в гла­зах му­равья.

Ма­на­сэ си­дел оце­пе­не­ло и смот­рел на дуб.

Вся си­ла его ду­ха воп­ло­ти­лась во взгля­де, от нап­ря­же­ния он то и де­ло пок­ры­вал­ся по­том. Он сос­ре­до­то­чен­но гля­дел на толстое де­ре­во, но оно всё не сдви­га­лось с места. Он по­тя­нул­ся, по­том как-то удивлён­но ос­мот­рел­ся вок­руг: уже насту­пи­ли су­мер­ки. Отя­же­лев­шее солн­це уста­ло при­лег­ло на вер­ши­не го­ры, ни ве­тер­ка, и па­ра чер­нох­востых ор­лов с от­ра­жав­шим­ся в зрач­ках за­ка­том па­ри­ла в не­бе.

Чёрный пёс Чау-Чау зас­ку­лил, по­ма­хал ко­рот­ким хвостом. От­шель­ник мед­лен­но под­нял го­ло­ву, встре­тил­ся с его вы­жи­даю­щим взгля­дом.

− Лад­но, − улыб­нул­ся он, − иди охо­тить­ся…

Чёрный пёс Чау-Чау, ве­се­ло по­виз­ги­вая, выс­ко­чил из хи­жи­ны. Ма­на­сэ вздох­нул.

По­ка не поя­вил­ся пёс, му­ки оди­но­чест­ва бы­ли как рас­пя­тие. Но од­наж­ды он пришёл из без­вест­ности и за­пол­нил со­бой пусто­ту. Од­но­му Бо­гу из­вест­но, кто так рас­по­ря­дил­ся: про­ви­де­ние или судь­ба, но с появ­ле­нием пса чувст­во оди­но­чест­ва утих­ло и бес­плод­ные, бесц­вет­ные дни приоб­ре­ли но­вый смысл. К то­му же от­вер­жен­ные лег­ко по­ни­мают друг дру­га. Так они и под­ру­жи­лись. Под ве­чер пёс ухо­дил на охо­ту, при­но­сил зай­ца или птичьи яй­ца, и они вместе обе­да­ли. В хо­лод­ные но­чи, ког­да кровь в жи­лах сты­нет от мо­ро­за, го­ря­чий бульон из заячье­го мя­са был просто бла­женст­вом…

Ма­на­сэ встал, зашёл в хи­жи­ну и, приста­вив гли­ня­ную ча­шу к гу­бам, стал пить. Пил с удо­вольст­вием, струй­ка мо­ло­ка сте­ка­ла на грудь. По­ло­жил по­су­ду на место, вы­тер рот и по­чувст­во­вал, что го­ло­ден. Вы­та­щил из мед­ной каст­рюль­ки варё­ное пе­ре­пе­ли­ное яй­цо, очистил от скор­лу­пы, от­ло­мил ку­сок чёрство­го хле­ба и стал же­вать. Му­ку и пач­ку круп­ной со­ли принёс сын дья­ко­на. Сна­ча­ла он не хо­тел брать, но по­том усту­пил настой­чи­вой прось­бе, и сла­ва Гос­по­ду, ко­то­рый об­ра­зу­мил его. Сей­час ему лег­че, он нем­нож­ко ос­воил­ся и боль­ше ни­че­го не про­сит у жиз­ни. Цепь тре­вож­ных дней прер­ва­лась, оста­лась в сте­нах мо­насты­ря, а мно­гоо­бе­щаю­щее бу­ду­щее…

Мо­нах гром­ко вздох­нул.

Он не хо­тел приз­на­вать­ся се­бе в том, что бу­ду­щее ту­ман­но и завт­раш­ний день ни­че­го ему не су­лит, ни кру­пи­цы на­деж­ды. Он пра­виль­но посту­пил, уй­дя из мо­насты­ря, все рав­но изг­на­ние бы­ло неиз­беж­но: его стран­ное по­ве­де­ние от­пу­ги­ва­ло братьев. От­ны­не он был чу­жим в оби­те­ли Гос­под­ней, не­год­ным для ду­хов­ной жиз­ни, был дож­де­вой кап­лей, ко­то­рая, упав в лу­жу, прев­ра­щает­ся в воз­душ­ный пу­зырёк.

Ма­на­сэ бро­сил­ся на ци­нов­ку, прик­рыл гла­за.

Ког­да же им ов­ла­дел грех: пос­ле отъез­да еги­петс­ко­го ар­мя­ни­на или до то­го? Ведь че­ло­век рож­дает­ся во гре­хе, грех за­ло­жен в нём из­на­чаль­но. Поэ­то­му он и поп­ро­сил настоя­те­ля выс­лу­шать его. Ска­зал, что за­ви­до­вал дья­ко­ну, ког­да о нём го­во­ри­ли с пох­ва­лой, ска­зал, что это он нашёл пер­ла­мут­ро­вые чётки от­ца Кю­ре­га, но не приз­нал­ся, по­бояв­шись пе­ре­су­дов. За­тем приз­нал­ся в глав­ном: расс­ка­зал, как пос­ле бе­се­ды с от­цом Га­за­ро­сом в его ду­ше поя­ви­лись рост­ки сом­не­ния. Расс­ка­зал отк­ро­вен­но, не сгла­жи­вая углов. Не приз­нал­ся толь­ко в исто­рии с же­ной ие­рея: ви­но в том бо­жест­вен­ном со­су­де при­над­ле­жа­ло ему од­но­му. Это был пья­ня­щий грех, в ко­то­ром нель­зя бы­ло приз­на­вать­ся.

Но од­наж­ды На­нэ ис­чез­ла, растая­ла, слов­но сне­жин­ка, сев­шая на рес­ни­цу. Лю­бовь − соль жиз­ни. Ес­ли нет бесс­мер­тия, то счастье долж­но быть дол­го­веч­ным, а ес­ли и это­го нет, то ка­ко­ва же тог­да це­на стра­да­ния…

Выс­лу­шав его, игу­мен от ужа­са по­те­рял дар ре­чи: «Зло ов­ла­де­ло твоей ду­шой, Ма­на­сэ, ты дол­жен по­каять­ся». За­тем до­ба­вил: «По­каешь­ся иск­рен­не − Гос­подь по­мо­жет те­бе». За­тем, всё боль­ше рас­па­ляясь, зак­ри­чал в исступ­ле­нии: «Опом­нись, брат, бли­зок час су­да, из­го­ни из серд­ца змею-ис­ку­си­тель­ни­цу, в про­тив­ном слу­чае сго­ришь в геен­не ог­нен­ной». А ког­да по­чувст­во­вал, что пе­рег­нул пал­ку, сба­вил тон: «В уе­ди­не­нии ты дол­жен ис­кать ду­шев­ный по­кой. По­каешь­ся - найдёшь то, что ищешь. Че­ло­век без ве­ры − что пустой звук зо­ло­та, неч­то ма­ло­важ­ное. Жизнь не­дол­го­веч­на, иди ищи по­те­рян­ное и пом­ни, что ве­ра го­ры дви­жет». Три ра­за дро­жа­щим го­ло­сом про­чи­тал «От­че наш», исто­во пе­рек­рестил его, за­тем раз­ре­шил взять с со­бой мо­настырс­кую ко­зу…

Жи­вот­ное влаж­ной мор­дой потёр­лось о его ру­ку, заб­лея­ло.

− Сей­час, моя ум­ни­ца, − ска­зал он с улыб­кой, − по­тер­пи.

Ко­за лег­ла на ци­нов­ку, по­ло­жи­ла мор­ду меж­ду лап, а мыс­ли че­ло­ве­ка уже па­ри­ли да­ле­ко…

Го­ды про­ле­те­ли как один день, не оста­вив сле­да, прев­ра­ти­лись в пыль, сох­ра­нив лишь пе­чать вос­по­ми­на­ний, как ли­шай на ба­заль­те. Же­на ие­рея, его ма­лень­кая На­нэ, бы­ла единст­вен­ным свет­лым пят­ном во тьме. Вна­ча­ле он из­бе­гал её го­ря­че­го взгля­да, уе­ди­нял­ся, за­пер­шись в келье. Но слу­чи­лось неиз­беж­ное, и это бы­ло в обыч­ный душ­ный ве­чер. И осталь­ные но­чи ка­за­лись бы та­ки­ми же бес­ко­неч­ны­ми, ес­ли бы сказ­ка вне­зап­но не обор­ва­лась: На­нэ ис­чез­ла…

Где-то поб­ли­зости пос­лы­шал­ся звон­кий лай, и нем­но­го по­го­дя в хи­жи­ну вбе­жал чёрный пёс Чау-Чау. Ко­за ве­се­ло вско­чи­ла, по­пы­та­лась, лиз­нув его, вы­ра­зить свою сим­па­тию, но ви­но­ва­то-вы­жи­да­тель­ный взгляд пса был нап­рав­лен на че­ло­ве­ка. Ма­на­сэ ве­се­ло зас­меял­ся:

− Бы­вает, брат, и так бы­вает, ни­че­го, что-ни­будь при­ду­маем.

Пёс вы­бе­жал из хи­жи­ны, ко­за заб­лея­ла ему вслед. Мо­нах нео­жи­дан­но пом­рач­нел.

«Всё ещё мо­жет из­ме­нить­ся, − по­ду­мал он, − не мо­жет же и даль­ше так про­дол­жать­ся…»

Нео­хот­но под­нял­ся с места и, взяв гли­ня­ный мо­лоч­ник, по­дошёл к ко­зе, нес­по­кой­но топ­чу­щей­ся на ци­нов­ке.

 

***

 

День убы­вал, кло­нил­ся к за­ка­ту, а ве­чер ещё не об­ла­чил­ся в свой тёмный на­ряд. Че­ло­век на­хо­дил­ся в хи­жи­не, при­вя­зан­ная длин­ной верёв­кой к де­ре­ву ко­за − ря­дом с псом, ко­то­рый по­лу­сон­ным взгля­дом пос­мат­ри­вал на пот­рес­ки­вав­ший костёр. Но пёс Чау-Чау не мог зас­нуть, ду­мал о том, что с ним слу­чи­лось…

Как обыч­но, он по­бе­жал в лес охо­тить­ся на зай­ца или поис­кать яиц. Бе­жал бес­шум­но, с зве­ри­ной осто­рож­ностью, слов­но сколь­зя­щая по зем­ле тень фи­ли­на. Часто оста­нав­ли­вал­ся и, под­няв пе­ред­нюю ла­пу, об­ню­хи­вал воз­дух. Чем глуб­же ухо­дил он в лес, тем гу­ще ста­но­вил­ся ту­ман, а на де­ревьях ле­жал мер­цав­ший си­ни­ми бли­ка­ми иней. Пёс за­мед­лил бег, и тут на гла­за ему бро­си­лись остат­ки пи­щи, пустые бу­тыл­ки и ржа­вые кон­серв­ные бан­ки. Он не оста­но­вил­ся, толь­ко по­меш­кал мгно­ве­ние, ког­да уло­вил ис­хо­див­ший от де­ре­ва за­пах мо­чи, остав­лен­ный ли­сой-сам­цом. Дой­дя до ве­се­ло жур­ча­ще­го ру­чей­ка, он за­мер − во­да с от­ра­жаю­щи­ми­ся в ней те­ня­ми де­ревьев тек­ла по по­лутём­ной мест­ности. Чёрный пёс Чау-Чау ло­вил лес­ные шо­ро­хи и был застиг­нут врасп­лох, ког­да ус­лы­шал жа­лоб­ный писк. Нет, это не был писк мы­шон­ка, то был горь­кий плач ка­ко­го-то нез­на­ко­мо­го ему зверь­ка. Пёс насто­ро­жил­ся, мыш­цы его нап­ряг­лись. Бес­шум­но пе­рестав­ляя но­ги, он дви­нул­ся вперёд и уви­дел хруп­ко­го, пу­шисто­го зверь­ка: обх­ва­тив ствол де­ре­ва кро­шеч­ны­ми лап­ка­ми, тот су­до­рож­но ца­ра­пал его.

Чау-Чау растя­нул­ся на зем­ле − на бо­ках зат­ре­пе­та­ли мыш­цы − и по­полз. Бель­чо­нок ещё не чувст­во­вал опас­ности, всё пы­тал­ся под­нять­ся на де­ре­во, а ког­да за­ме­тил пса, тот уже стоял ря­дом. Он не убе­жал, толь­ко съёжил­ся в ко­мо­чек, удивлён­но та­ра­щась на страш­но­го зве­ря.

Пёс расте­рял­ся.

Вспом­нил тот день, ког­да, без заз­ре­ния со­вести ра­зо­рив птичье гнез­до и соб­рав­шись уже вку­сить яиц, он вдруг об­на­ру­жил в них пуль­си­рую­щую жизнь. Вспом­нил так­же за­ду­шен­но­го им бе­зо вся­кой при­чи­ны лисён­ка, ко­то­рый вы­полз из ло­го­ва пос­мот­реть на мир.

Пёс об­ню­хал бель­чон­ка, и серд­це его за­мер­ло от за­па­ха мо­ло­ка. Вдох­нул, втя­нул в се­бя этот аро­мат и за­тем нео­жи­дан­но для се­бя, осто­рож­но схва­тив зу­ба­ми зверь­ка за шёрстку, поднёс его к де­ре­ву. Детё­ныш сра­зу ожи­вил­ся и, уси­лен­но дви­гая лап­ка­ми, вска­раб­кал­ся вверх по ство­лу, спря­тал­ся в густой кро­не…

Со сто­ро­ны го­ры донёс­ся шум вет­ра, раз­да­лись гул­кие рас­ка­ты гро­ма, заг­лу­шив­шие вол­чий скулёж. Чёрный пёс Чау-Чау встал, по­тя­нул­ся, выг­нув те­ло, прис­лу­шал­ся: вой не пов­то­рил­ся, но он уви­дел, как мол­ния ог­нен­ным зиг­за­гом про­ре­за­ла тем­но­ту. Пе­ре­пу­ган­ная ко­за прос­ну­лась, вста­ла ря­дом с ним. Не­бо опять гро­мых­ну­ло; жи­вот­ные уш­ли в хи­жи­ну, лег­ли ря­дыш­ком, прис­лу­ши­ваясь к до­но­сив­шим­ся сна­ру­жи зву­кам. Че­ло­век спал. Пос­лы­шал­ся стук пер­вых ка­пель, за­тем на кры­шу хлы­нул ли­вень.

Ма­на­сэ за­во­ро­чал­ся на ло­же, засто­нал.

Ка­кое-то неоп­ре­делён­ное чувст­во, ох­ва­тив­шее его ещё днём, сей­час пе­реш­ло в неп­рият­ный сон и па­ра­ли­зо­ва­ло мозг стра­хом: буд­то он идёт по брев­ну, пе­ре­ки­ну­то­му че­рез ре­ку, и слы­шит мо­но­тон­ный шум по­то­ка. Прод­ви­гает­ся осто­рож­но, как ка­на­то­хо­дец, ши­ро­ко рас­ки­нув ру­ки, ощу­щая свист вет­ра в ушах. Вдруг бес­но­ва­тый по­рыв вет­ра уда­рил и сбро­сил его в ре­ку. Он пог­ру­зил­ся в во­ду, уви­дел илистое дно, но не мог вы­ныр­нуть: не­ви­ди­мый кто-то, по­ло­жив ему ру­ку на го­ло­ву, да­вил изо всех сил, без­жа­лост­но не да­вая вып­лыть. Те­ло све­ло су­до­ро­гой, гла­за вы­лез­ли из ор­бит, вок­руг рта соб­ра­лись пу­зырь­ки. Он по­ни­мал, что ко­нец бли­зок, но ни­че­го по­де­лать не мог. И имен­но в этот мо­мент он нео­жи­дан­но уви­дел чёрно­го пса Чау-Чау − схва­тив за ши­во­рот, тот та­щил его из во­ды…

Ма­на­сэ отк­рыл гла­за; све­та­ло.

Ла­донью он вы­тер пот со лба. Страх уто­нуть ещё не прошёл, и поэ­то­му Ма­на­сэ с осо­бой неж­ностью пог­ла­дил го­ло­ву пса − тот, отк­рыв гла­за, по­ма­хал хвостом.

− Да, те­перь мы вместе, − об­ра­тил­ся к не­му Ма­на­сэ, − оди­но­кий че­ло­век нес­частен. Мы бы­ли чу­жи­ми, а те­перь мы как род­ные, и знаешь по­че­му?

Чёрный пёс Чау-Чау бес­по­кой­но зас­ку­лил.

− А по­то­му, что до­вольст­вуем­ся тем, что даёт Бог. Че­ло­ве­ка гу­бят ли­бо чрез­мер­ный из­ли­шек благ, ли­бо чрез­мер­ная их нех­ват­ка…

На­вост­рив уши, пёс гля­дел на дверь. Ма­на­сэ опять при­лас­кал его.

− Да, дру­жок, − про­дол­жал он, − ты ну­жен мне, а я ну­жен те­бе…

Со сто­ро­ны ле­са пос­лы­шал­ся вой, и чёрный пёс Чау-Чау, сор­вав­шись с места, вы­бе­жал из хи­жи­ны.

− Эй, па­рень, − крик­нул Ма­на­сэ, − ку­да ты?

Ба­систый лай пса донёс­ся со дво­ра.

Мо­нах улыб­нул­ся под нос. Он встал, хо­тел прой­ти вперёд, но те­ло прият­но за­тек­ло. Он пох­ло­пал се­бя по ляж­кам, под­ры­гал но­га­ми, расс­лаб­ляя мыш­цы, и вы­шел из хи­жи­ны.

На дво­ре был прох­лад­ный бес­сол­неч­ный расс­вет.

Ма­на­сэ не спе­ша раз­вя­зал верёв­ку и, при­дя с ко­зой на по­ля­ну, встал в тра­ве на ко­ле­ни.

− Гос­по­ди, − про­бор­мо­тал он, − на Те­бя упо­ваю. Ты − Тво­рец и Веч­ность, На­ча­ло и Ко­нец все­го. Кем я был и кем стал? Жаж­дал бесс­мер­тия, а вза­мен ощу­щаю зло­вон­ное ды­ха­ние смер­ти. Кро­во­жад­ный червь гре­ха то­чит мне ду­шу, не за­сох­ло ещё се­мя сом­не­ния. Спа­си ме­ня, греш­но­го, ибо каюсь иск­рен­не…

Он встал, то­роп­ли­во пе­рек­рестил­ся и, по­дой­дя к хи­жи­не, стал умы­вать­ся. Толь­ко он про­тя­нул ру­ку к по­ло­тен­цу, как вдруг всё вок­руг за­пы­ла­ло: над ле­сом вспых­ну­ло солн­це, за­ли­вая све­том ок­рест­ность.

Ли­цо Ма­на­сэ оза­ри­лось улыб­кой.

− Гос­по­ди Бо­же, Ты ве­лик и бесп­рист­растен… − Воз­дев ру­ки к не­бу, он зак­рыл гла­за. − Знаю, Ты оди­на­ко­во от­но­сишь­ся ко все­му су­ще­му: и к тра­ве, и к цвет­ку, и к му­равью. Умо­ляю, не оставь ме­ня…

Вздох­нул и, от­ло­жив по­ло­тен­це, пошёл сел на ва­лун.

 

***

 

Гла­за уста­ли смот­реть в од­ну точ­ку. Пол­день заб­лу­дил­ся, по­те­рял чувст­во вре­ме­ни и тя­нул­ся как те­ле­га, пол­зу­щая вверх по скло­ну. Ма­на­сэ тос­ко­вал. Пос­ле На­нэ и мо­насты­ря, пос­ле всех по­терь ду­ша его бы­ла опусто­ше­на.

Остань­ся в нём ве­ра хоть с гор­чич­ное зёрныш­ко, де­ре­во бы оп­ро­ки­ну­лось и мо­на­хи не жда­ли бы, как стер­вят­ни­ки, ког­да он на­ко­нец по­гу­бит свою ду­шу.

«А мо­жет, − по­ду­мал он, − из-за об­ман­чи­вости жиз­ни я не мо­гу най­ти то, что ищу. Жизнь сует­на, и че­ло­век толь­ко в кон­це свое­го пу­ти осоз­наёт, что про­жи­тые дни про­ле­те­ли как мгно­ве­ние, а ког­да хо­чет восста­но­вить в па­мя­ти ста­рое, пе­ред гла­за­ми всплы­вает что-то выц­вет­шее, уже по­те­ряв­шее свой пер­во­на­чаль­ный об­лик…»

Писк по­ле­вой мы­ши спу­тал его мыс­ли.

Мыш­ка стоя­ла, прис­ло­нив­шись лап­ка­ми к де­ре­ву, и об­ню­хи­ва­ла ко­ру, по­том, ис­пу­гав­шись че­го-то, опусти­ла лап­ки и юрк­ну­ла в кусты. А че­рез не­ко­то­рое вре­мя поя­вил­ся се­до­бо­ро­дый не­зна­ко­мец; ря­дом с ним шёл чёрный пёс Чау-Чау.

Ста­рец по­дошёл к ва­лу­ну, от­ды­шал­ся.

− Здравст­вуй, от­шель­ник.

Ма­на­сэ, лишь в пос­лед­ний мо­мент за­ме­тив­ший приб­ли­же­ние стар­ца, рав­но­душ­но от­ве­тил:

− Здравст­вуй.

Не­ко­то­рое вре­мя они мол­ча­ли, и толь­ко пёс, мни­тель­ный от ро­ду, по-родст­вен­но­му тёрся о но­ги стар­ца.

− Ищу яг­нят, − ска­зал он уста­ло, − сле­ды их при­ве­ли сю­да.

От­шель­ник, смот­рев­ший на его пыш­ную се­дую бо­ро­ду, по­жал пле­ча­ми.

− Один был бе­лый, дру­гой чёрный.

− Не ви­дел их, − ска­зал Ма­на­сэ.

− Жаль…

Ста­рец по­вер­нул­ся, что­бы уй­ти, но нео­жи­дан­но спро­сил:

− По­че­му си­дишь на хо­лод­ном кам­не, подсте­ли тряп­ку.

− Иди, ста­рик, ищи своих яг­нят.

Нез­на­ко­мец мяг­ко улыб­нул­ся.

− Я уже был здесь, ты спал. Боюсь, так и жизнь прос­пишь.

По те­лу Ма­на­сэ про­бе­жа­ла дрожь, он встал, спро­сил:

− Кто ты?

− Ищу яг­нят, − ска­зал тот, − один был бе­лый, дру­гой чёрный.

− Ты пастух?

− Ты сам ска­зал.

В гла­зах Ма­на­сэ по­гас­ли огонь­ки на­деж­ды.

− У хо­ро­ше­го пасту­ха, ста­рик, ни­че­го не про­па­дает, − нео­жи­дан­но сер­ди­то ска­зал он.

− Хо­ро­ший пастух ищет и на­хо­дит заб­луд­ше­го, − мяг­ко от­ве­тил тот.

И от­шель­ник опять по­чувст­во­вал, как по его поз­во­ноч­ни­ку про­бе­жа­ла дрожь.

− Хо­чу си­лой ве­ры сдви­нуть дуб с места, − по­че­му-то приз­нал­ся он, − два ме­ся­ца я здесь.

− Вон оно что!

Нез­на­ко­мец по­дошёл, сел на ва­лун; ли­цо его све­ти­лось улыбкой.

− Ве­ра − свет ду­ши, а муд­рость − якорь. Преж­де чем ис­пы­тать свою си­лу на ду­бе, по­пы­тай­ся сдви­нуть с места лу­чин­ку.

− Ве­ра го­ры дви­жет, − приу­ныл Ма­на­сэ, − а у ме­ня − все­го-нав­се­го дуб.

− Нуж­но воз­же­лать, − про­вор­чал ста­рец, − серд­цем воз­же­лать. Но преж­де на­до очистить храм ду­ши, что­бы вновь отк­рыл­ся источ­ник све­та. И ког­да найдёшь его, де­ревья сдви­нут­ся с места.

Он встал и, вы­та­щив из-за поя­са плос­кую бу­ты­лоч­ку, про­тя­нул от­шель­ни­ку.

− Что это? − спро­сил тот рас­сеян­но.

− На­ту­раль­ное ви­но.

− Ви­но?

− Вол­шеб­ный на­пи­ток, поп­ро­буй.

− Нет, мне нель­зя.

− Как хо­чешь, от­шель­ник, − опять улыб­нул­ся ста­рик, − де­ло хо­зяйс­кое.

И, под­не­ся бу­ты­лоч­ку ко рту, от­пил с удо­вольст­вием.

− Каж­дый день жиз­ни − это празд­ник, − вы­ти­рая гу­бы, про­бор­мо­тал он до­воль­но, − глав­ное, жить на­до пра­вед­но и отк­ры­то смот­реть на мир…

И, су­нув бу­ты­лоч­ку за пояс, рез­ко по­вер­нул­ся и уда­лил­ся быст­ры­ми ша­га­ми.

− Постой, отец! − поз­вал его мо­нах. − Постой ми­нут­ку…

Но ста­рец ушёл до­воль­но да­ле­ко, скрыл­ся за де­ревья­ми.

− Как же так, − расте­рян­но, с до­са­дой про­бор­мо­тал Ма­на­сэ, − да­же к сто­лу не приг­ла­сил че­ло­ве­ка…

Он опять сел на ва­лун, уст­ре­мил спо­кой­ный взгляд на де­ре­во: в ду­ше его ца­рил уди­ви­тель­ный мир, го­ло­ва бы­ла яс­ная, и ког­да в кро­не де­ре­ва пос­лы­шал­ся треск и боль­шая, пок­ры­тая листья­ми вет­ка с шу­мом упа­ла на зем­лю, не тро­нул­ся с места − он нашёл источ­ник све­та.

 

***

 

На по­ля­не Ма­на­сэ, опер­шись на ло­коть, рас­сеян­но смот­рел на стра­ни­цу раск­ры­той Биб­лии. В ду­ше был мир, нич­то не тре­во­жи­ло со­весть, но по­кой он обрёл пос­ле ис­чез­но­ве­ния стар­ца и по­се­ще­ния настоя­те­ля, ког­да весть уже раз­нес­лась. Он зак­рыл Свя­щен­ное пи­са­ние, и по­че­му-то опять нах­лы­ну­ли тяжё­лые мыс­ли. И что­бы из­ба­вить­ся от из­ма­ты­ваю­щих раз­ду­мий, он по­пы­тал­ся вспом­нить всё…

Пос­ле ухо­да стар­ца он по­те­рял сон. Бы­ва­ли дни, ког­да рож­дён­ные в меч­тах кар­ти­ны ожи­ва­ли, преоб­ра­жа­лись в пе­ри или злых ду­хов и то­пи­ли его в тря­си­не бре­да. Но од­наж­ды его оза­ри­ла свет­лая мысль: он при­вя­зал ко­зу в хи­жи­не, по­ло­жил пе­ред ней се­но и во­ду и вместе с псом пустил­ся в путь.

Хо­дил по го­рам, по­се­щал даль­ние и ближ­ние паст­би­ща, рас­спра­ши­вал пасту­хов, расс­ка­зы­вал о слу­чив­шем­ся, но ник­то не слы­шал о стар­це, по­ка од­наж­ды один мо­ло­дой под­па­сок, пос­лу­шав его исто­рию, по­лу­шу­тя не бро­сил:

− Воз­мож­но, ба­тюш­ка, ты ви­дел ан­ге­ла…

Ска­зал и, на­вер­но, за­был, но Ма­на­сэ, в вос­палён­ном моз­гу ко­то­ро­го по­пе­ре­мен­но уст­раи­ва­ли пир­шест­ва то пе­ри, то чер­ти, восп­ри­нял сло­ва под­пас­ка как раз­ре­ше­ние своих сом­не­ний…

Весть о чу­де по­ка­ти­лась вол­ной из уст в уста и дош­ла до слу­ха игу­ме­на. И в сол­неч­ный день, през­рев свой вес и воз­раст, со сви­той, он под­нял­ся в хи­жи­ну от­шель­ни­ка. Сел ря­дом с Ма­на­сэ, спро­сил о жиз­ни, о пе­ре­несён­ных ли­ше­ниях, по­том поп­ро­сил расс­ка­зать о слу­чив­шем­ся. И мо­нах, пе­ре­жи­ваю­щий свой звёзд­ный час, раск­рас­нев­ший­ся и счаст­ли­вый, из­ло­жил исто­рию о стар­це, о ста­ром ду­бе и вет­ке, сор­ван­ной си­лой ве­ры, а под ко­нец по­вест­во­ва­ния, по­ло­жив ру­ку на Биб­лию, ска­зал:

− Братья, всё, что я расс­ка­зал, прав­да. Хо­чу вы­ра­зить свою бла­го­дар­ность игу­ме­ну за то, что он отк­рыл мне гла­за, и вам, что не оста­ви­ли ме­ня в час ис­пы­та­ний…

− Аминь, аминь! − пос­лы­ша­лись со всех сто­рон хва­леб­ные возг­ла­сы.

А отец Кю­рег, стоя в сто­рон­ке, хму­ро слу­шал расс­каз, по­том взял его под ру­ку и про­шеп­тал:

− Не ве­рю, Ма­на­сэ, что­бы ук­рав­ший чётки мог уз­реть ан­ге­ла.

Ма­на­сэ с ужа­сом пос­мот­рел на не­го, не по­ни­мая, кто мог раск­рыть ему тай­ну ис­по­ве­ди. По­том, ког­да насту­пи­ла ти­ши­на и все жда­ли ре­ше­ния настоя­те­ля, сло­во поп­ро­сил отец Кю­рег. Сна­ча­ла взял в ру­ки пок­ры­тую листья­ми вет­ку, не­до­вер­чи­во по­щу­пал её, за­тем, скри­вив ниж­нюю гу­бу, с ус­меш­кой ска­зал:

− Прав­да ли, что пос­ле то­го, как вет­ка упа­ла, на неё сел бе­лый го­лубь?

Исто­рию про го­лу­бя при­ду­ма­ли лю­ди. Ма­на­сэ оне­мел, не зная, что от­ве­тить. А отец Кю­рег с дья­вольс­кой улыб­кой на ли­це по­бе­до­нос­но воск­лик­нул:

− Братья, бе­лый го­лубь − сим­вол Бо­га, раз­ве в ле­су бы­вают го­лу­би?

Спас по­ло­же­ние отец Си­мон, слыв­ший доб­ро­де­тель­ным и сдер­жан­ным свя­щен­ни­ком. Он взял вет­ку, ос­мот­рел её и, об­ра­тив­шись к от­цу К

?>