ТРЕТИЙ ВОЗРАСТ ГЛАНА ОНАНЯНА

Бла­жен, кто смо­ло­ду был мо­лод,

Бла­жен, кто вов­ре­мя соз­рел,

Кто посте­пен­но жиз­ни хо­лод

С ле­та­ми вы­тер­петь умел…

А.С. Пуш­кинВ биог­ра­фии лю­бо­го че­ло­ве­ка всег­да при­сутст­вуют две ли­нии: внеш­няя (со­бы­тий­ная) и внут­рен­няя (жизнь ду­ши). Пер­вая, как пра­ви­ло, оче­вид­на, вто­рая сок­ро­вен­на.

Глан Ар­ме­на­ко­вич Она­нян ро­дил­ся в 1933 го­ду в Тби­ли­си. По пер­вой про­фес­сии - фи­зик-ядер­щик, ра­диоин­же­нер, ки­бер­не­тик, кан­ди­дат тех­ни­чес­ких и док­тор фи­ло­софс­ких наук. Поэт, пе­ре­вод­чик, ав­тор 36 книг сти­хов и 43 книг пе­ре­во­дов поэ­зии (в том чис­ле ар­мянс­кой), а так­же ли­те­ра­ту­ро­вед­чес­ких ста­тей. По­след­ние двад­цать лет жи­вет в Моск­ве.

Это внеш­няя ли­ния жиз­ни, оче­вид­ная, из­вест­ная мно­гим. Од­на­ко па­рал­лель­но с внеш­ней биог­ра­фией, за фа­са­дом фи­зи­чес­кой и со­циаль­ной жиз­ни раз­во­ра­чи­ва­лась и тай­ная жизнь ду­ши поэ­та:

 

В га­лак­ти­чес­кой глу­ши,

В звёздных вих­рях чёрных вод

По­таён­ный мир ду­ши

Чёрным ле­бе­дем плывёт.

(«Пы­лаю­щий шар»)

 

Не каж­дый че­ло­век и да­же от­нюдь не лю­бой поэт рис­кует че­рес­чур глу­бо­ко заг­ля­ды­вать в этот мир. Пу­те­шест­вие по не­му мо­жет ока­зать­ся не­бе­зо­пас­ным - там свои под­вод­ные те­че­ния, во­до­во­ро­ты, ри­фы и да­же чу­до­ви­ща:

 

Под­соз­нанья спе­лео­лог,

Пе­ред спус­ком не за­будь,

Как он тру­ден, как он до­лог

В глубь ду­ши ве­ду­щий путь,

Как смер­тель­но он опа­сен,

До че­го же тёмен он

В ла­би­рин­тах ми­фов, ба­сен

И стра­ши­лок всех вре­мен…

(«Пе­ще­ра»)

 

Глан Она­нян пог­ру­жает­ся в мир своей ду­ши с ши­ро­ко отк­ры­ты­ми гла­за­ми, бесст­ра­шием ана­то­ма и скру­пу­лез­ностью исс­ле­до­ва­те­ля, стре­мя­ще­го­ся не упустить ни од­ной под­роб­ности:

 

Всё, что му­чи­ло и зли­ло,

Ум­но­жая жиз­ни страх -

Всё ду­ша моя из­ли­ла

В зашт­ри­хо­ван­ных сти­хах!

(«Поч­то­вый ро­ман»)

 

Поэ­ту, не­дав­но раз­ме­няв­ше­му де­вя­тый де­ся­ток, собст­вен­ные сти­хи представ­ляют­ся не­ким пись­мен­ным от­че­том о про­жи­той жиз­ни, тай­ных дви­же­ниях ду­ши, свое­го ро­да до­ку­мен­том, ко­то­рый он предъяв­ляет на расс­мот­ре­ние са­мых выс­ших инстан­ций:

 

И пись­мо свое отп­ра­вил

В Де­пар­та­мент выс­ших сил -

Вы­ра­же­ния не пра­вил,

Снис­хож­денья не про­сил…

(там же)

 

Пер­вую кни­гу сти­хов поэт опуб­ли­ко­вал в 1962 го­ду, пос­лед­нюю по вре­ме­ни - в 2013-м. Так что «пись­мо» в не­бес­ные инстан­ции пи­са­лось дол­го (в те­че­ние бо­лее чем пя­ти­де­ся­ти лет) и по­лу­чи­лось весь­ма объем­ным, в том чис­ле и по ху­до­жест­вен­ной зна­чи­мости. Поэ­зия Гла­на Она­ня­на - яв­ле­ние боль­шой ли­те­ра­ту­ры, она достой­на серьёз­но­го раз­бо­ра «по гам­бургс­ко­му счёту». Ин­те­рес­но бы­ло бы прос­ле­дить ее раз­ви­тие и на те­ма­ти­чес­ком уров­не, и на сти­листи­чес­ком, уви­деть, как со вре­ме­нем ме­ня­лась про­со­дия сти­ха, грам­ма­ти­ка, син­так­сис, цве­то­вые и «тем­пе­ра­тур­ные» ха­рак­те­ристи­ки пред­ме­тов и яв­ле­ний, сло­вар­ный состав, ин­то­на­ция… Од­на­ко в рам­ках дан­ной статьи я хо­те­ла бы ог­ра­ни­чить­ся расс­мот­ре­нием сти­хов, на­пи­сан­ных поэ­том в пос­лед­ние двад­цать пять лет, то есть в тот пе­риод его жиз­ни, ко­то­рый при­ня­то по­лит­кор­рект­но на­зы­вать «третьим воз­растом».

Пе­ре­ход Гла­на Она­ня­на в этот но­вый воз­раст сов­пал во вре­ме­ни с гло­баль­ны­ми про­цес­са­ми транс­фор­ма­ции всей жиз­ни об­щест­ва: сме­ной по­ли­ти­чес­ко­го строя, лом­кой со­циаль­но-эко­но­ми­чес­кой фор­ма­ции, рас­па­дом не­ког­да еди­ной стра­ны - Со­вет­ско­го Сою­за, воз­ник­но­ве­нием но­вых ци­ви­ли­за­цион­ных па­ра­дигм, при­чем не толь­ко на пост­со­ветс­ком прост­ранст­ве, но и в ми­ре. А так­же с из­ме­не­ния­ми в лич­ной жиз­ни: пе­реез­дом на постоян­ное место жи­тельст­ва в Моск­ву и се­рией го­рест­ных ут­рат, са­мой тра­ги­чес­кой из ко­то­рых ока­за­лась преж­дев­ре­мен­ная кон­чи­на го­ря­чо лю­би­мой же­ны. Ему приш­лось ос­ваи­вать но­вый воз­раст в но­вых, неп­ри­выч­ных обстоя­тельст­вах, в си­туа­ции быст­рых со­циаль­ных из­ме­не­ний. В мои за­да­чи не вхо­дит ана­ли­зи­ро­вать ха­рак­тер этих из­ме­не­ний или да­вать им оцен­ку. Как пи­сал в своей зна­ме­ни­той кни­ге «Шок бу­ду­ще­го» из­вест­ный со­цио­лог и фу­ту­ро­лог Эл­вин Тофф­лер, для че­ло­ве­чес­кой пси­хи­ки бо­лее зна­чи­ма са­ма ско­рость пе­ре­мен, не­же­ли их нап­рав­лен­ность и ха­рак­тер. Имен­но ско­рость, с ко­то­рой ме­няет­ся мир, бро­сает вы­зов че­ло­ве­чес­кой пси­хи­ке, ко­то­рая не ус­пе­вает адап­ти­ро­вать­ся к быст­ро ме­няю­щим­ся ус­ло­виям су­щест­во­ва­ния.

Ос­вое­ние са­мо­го се­бя, но уже в дру­гом ка­чест­ве, в дру­гом воз­раст­ном из­ме­ре­нии и в дру­гом кон­тексте ока­за­лось для поэ­та доста­точ­но дра­ма­тич­ным:

 

Ре­жиссёр, ты бы­ка не бе­ри за ро­га -

Я еще не сог­ла­сен на роль ста­ри­ка,

Эта роль не моя, эта роль не по мне,

Я ее пости­гаю по­ка не впол­не…

………………………………………………….

…Так за­чем же я роль так при­леж­но учу,

Ес­ли да­же и слы­шать о ней не хо­чу,

 

Ес­ли я не оси­лил ее и на треть?

Мне хо­те­лось бы этот спек­такль дос­мот­реть:

Тра­ги­фарс доиг­рав, всем за всё зап­ла­чу -

Ре­жиссё­ру, суфлё­ру, шу­ту, па­ла­чу…

(«Роль»)

 

По су­ти, в ду­ше поэ­та прои­зо­шел не­кий раз­лом, и об­ра­зо­ва­лась дистан­ция меж­ду преж­ним «я» и ны­неш­ним, ко­то­рое он всё ча­ще со­зер­цает от­ку­да-то изв­не: «Я на се­бя гля­жу со сто­ро­ны…» Всё ча­ще но­вое состоя­ние восп­ри­ни­мает­ся им как неч­то «не­настоя­щее» и «не­долж­ное» - роль, мас­ка, ли­чи­на. А весь мир ви­дит­ся как «приют ко­ме­диан­тов», где ца­рят «глум и фарс идей».

В позд­них сти­хах Гла­на Она­ня­на уют­ное об­жи­тое прост­ранст­во фи­гу­ри­рует лишь в вос­по­ми­на­ниях и сно­ви­де­ниях. Ча­ще все­го это от­чий дом:

 

Мне снят­ся ло­за ви­ног­рад­ная,

Рож­де­ние и рож­дест­во,

И ма­ма моя не­наг­ляд­ная -

Мла­ден­чес­ких снов бо­жест­во…

(«Мла­ден­чес­ких снов бо­жест­во…»)

 

Ак­туаль­ное же дейст­вие сти­хов, как пра­ви­ло, раз­во­ра­чи­вает­ся в прост­ранст­ве пуб­лич­ном. Это цир­ко­вая аре­на, эст­ра­да, теат­раль­ные под­мост­ки, плац­карт ва­го­на. Ко­неч­но, это ме­та­фо­ры, но ме­та­фо­ры зна­чи­мые, приз­ван­ные вы­ра­зить ны­неш­нее са­моо­щу­ще­ние ав­то­ра:

 

Я пре­воз­мог, ост­ря иг­ри­во,

Жонг­ли­руя мя­ча­ми фраз,

И вопль ду­ши на гра­ни сры­ва,

И слит­ный блеск аст­раль­ных глаз…

(«Смерть кон­фе­рансье»)

 

Всё ча­ще он чувст­вует се­бя как на сце­не, где вы­нуж­ден иг­рать в пье­се, со­дер­жа­ние ко­то­рой ему не очень по­нят­но, а пред­ло­жен­ные ро­ли да­ле­ки от же­лае­мых. «Ста­рый клоун», «ду­ра­чок по­жи­лой», «уста­лый шут», «ры­жий олух», «ско­мо­рох», «ли­це­дей», «ста­рый маль­чик-ду­ра­чок», «юмо­рист», «бед­ный гном», «паяц», «ша­рик в ло­хот­ро­не» - вот не­пол­ный пе­ре­чень са­мо­ха­рак­те­ристик, ко­то­ры­ми изо­би­луют позд­ние сти­хи поэ­та. Это настоя­щий раз­гул кар­на­валь­ной сти­хии. И де­ло здесь не толь­ко в пер­со­на­жах, на ко­то­рые «рас­ще­пи­лась» лич­ность ав­то­ра. Их при­над­леж­ность к кар­на­валь­но­му дейст­ву (осо­бен­но та­ких фи­гур как шут и ду­рак) не вы­зы­вает ни­ка­ких сом­не­ний. Но и сам прин­цип пост­рое­ния мно­гих сти­хов Она­ня­на зиж­дет­ся на ам­би­ва­лент­ной ло­ги­ке кар­на­ва­ла: в пре­де­лах од­но­го и то­го же сти­хот­во­ре­ния ли­ризм мо­жет со­че­тать­ся с сар­каз­мом, вы­со­кий па­фос с ут­роб­ным хо­хо­том, вос­пе­ва­ние ка­ких-ли­бо че­ло­ве­чес­ких достоинств или идей с их ра­зоб­ла­че­нием. Здесь ца­рит сти­хия сме­ха: «го­го­чут и ржут // Кар­на­валь­ные мас­ки дель-ар­те…», ко­роль ду­ра­чит­ся как шут, а ли­ри­чес­кий ге­рой, пы­таясь пе­ре­хит­рить са­му Смерть, от­пус­кает комп­ли­мен­ты в ее ад­рес: «А Смерть, по­жа­луй, эле­гант­на // В при­ки­де траур­ном своём» - и фа­мильяр­но под­ми­ги­вает Ро­ку… Не­ред­ко фи­наль­ная мысль сти­хот­во­ре­ния выс­меи­вает идею, выс­ка­зан­ную в его на­ча­ле. Как, нап­ри­мер, в сти­хот­во­ре­нии «Ноч­ной круиз над тай­на­ми глу­бин», где изу­ми­тель­но кра­си­вое опи­са­ние воз­душ­но­го пу­те­шест­вия ду­ши поэ­та по аст­раль­но­му мо­рю «сквозь ска­зоч­ную ночь» на встре­чу с умер­шей воз­люб­лен­ной, в кон­це ока­зы­вает­ся не бо­лее чем «ро­ман­ти­чес­ки­ми бред­ня­ми уста­ло­го шу­та». Ха­рак­те­рен для мно­гих сти­хов и приём рез­ко­го сни­же­ния сти­листи­ки в пре­де­лах од­но­го и то­го же сти­хот­во­ре­ния, ког­да в «воз­вы­шен­ный» лек­си­чес­кий строй вдруг вры­вают­ся сло­ва из аб­со­лют­но дру­го­го ря­да, а па­те­ти­чес­кая ин­то­на­ция как бы со­вер­шает нео­жи­дан­ный куль­бит и прев­ра­щает­ся в фа­мильяр­ную. Это при­даёт сти­хам яв­ный прив­кус тра­ги­фар­са:

 

По­ра! Расстав­шись с брен­ным те­лом,

Зем­ные тя­го­ты кру­ша,

К иным ми­рам, к иным пре­де­лам

То­ро­пит­ся моя ду­ша…

……………………………………………….

Иг­рай, ду­ша, на кла­ве­си­не,

На ли­ре, лют­не, на пи­ле,

Вер­ши полёт в не­бес­ной си­ни,

Пар­дон, в од­ном, де­за­билье…

(«И по­нес­лась ду­ша в рай…»)

 

В свое вре­мя, ана­ли­зи­руя ро­ма­ны Достоевс­ко­го, Ми­хаил Бах­тин выс­ка­зал важ­ную мысль о том, что «кар­на­ва­ли­за­ция с ее па­фо­сом смен и об­нов­ле­ния… ока­за­лась уди­ви­тель­но про­дук­тив­ной для ху­до­жест­вен­но­го пости­же­ния раз­ви­ваю­щих­ся ка­пи­та­листи­чес­ких от­но­ше­ний, ког­да преж­ние фор­мы жиз­ни, мо­раль­ные устои и ве­ро­ва­ния прев­ра­ща­лись в «гни­лые ве­рев­ки» и об­на­жа­лась скры­тая до это­го ам­би­ва­лент­ная и не­за­вер­ши­мая при­ро­да че­ло­ве­ка и че­ло­ве­чес­кой мысли. Не толь­ко лю­ди и их поступ­ки, но и идеи выр­ва­лись из своих замк­ну­тых ие­рар­хи­чес­ких гнезд и ста­ли стал­ки­вать­ся в фа­мильяр­ном кон­так­те «аб­со­лют­но­го» (то есть ни­чем не ог­ра­ни­чен­но­го) диа­ло­га».[1]

 

И хо­тя на­ше вре­мя не иден­тич­но то­му, в ко­то­ром жил и тво­рил Достоевс­кий, и мы на­хо­дим­ся в иных ци­ви­ли­за­цион­ных обстоя­тельст­вах, тем не ме­нее са­ма мысль о кар­на­ва­ли­за­ции как про­дук­тив­ном ху­до­жест­вен­ном ме­то­де пости­же­ния эпо­хи пе­ре­мен представ­ляет­ся весь­ма зна­чи­мой для по­ни­ма­ния позд­них сти­хов Она­ня­на. И в пер­вую оче­редь это ка­сает­ся сфе­ры идей, ко­то­рые оз­ву­чи­вает ав­тор. Об этом хо­те­лось бы ска­зать чуть по­под­роб­нее.

Один из лейт­мо­ти­вов позд­них сти­хов поэ­та - взыс­ка­ние смыс­ла жиз­ни, и своей лич­ной, и жиз­ни как та­ко­вой. Это по­пыт­ка заг­ля­нуть по ту сто­ро­ну ве­щей и со­бы­тий, уло­вить за фи­зи­чес­ким пла­ном ми­ра отб­лес­ки ми­ра ме­та­фи­зи­чес­ко­го. Глан Она­нян исс­ле­дует пласты реаль­ности - «от кор­пус­кул до по­лей», от мик­ро­ми­ра до ме­га­ми­ра, с упорст­вом и уп­рямст­вом естест­воис­пы­та­те­ля, от­ка­зы­ваясь при­ни­мать на ве­ру ка­кие бы то ни бы­ло априор­ные посту­ла­ты. (Воз­мож­но, здесь ска­зы­вает­ся и науч­ный склад его ума.) Он заг­ля­ды­вает в та­кие пласты реаль­ности, со­зер­цать ко­то­рые ре­шает­ся не каж­дый. Там всё виб­ри­рует, зы­бит­ся, вих­рит­ся:

 

Мир - про­дукт флук­туа­ции,

Игр азарт­ных про­дукт,

 

Он в по­лях ра­диа­ции

Звёздным вет­ром про­дут…

(«Че­люсти»)

 

Это мир, ко­леб­ле­мый в са­мых своих ос­но­ва­ниях, про­ду­вае­мый наск­возь. Че­ло­век, заг­ля­нув­ший за грань при­выч­ных представ­ле­ний, ту­да, где «всё двоит­ся и ря­бит», всё неп­редс­ка­зуе­мо, осоз­нав­ший, что «гео­мет­рией Эвк­ли­да … мир не спе­ле­нать», уже не мо­жет вер­нуть­ся к обы­ден­ным уют­ным ли­ней­ным спо­со­бам смыс­лооб­ра­зо­ва­ния. У не­го иная точ­ка об­зо­ра, иной масш­таб ви­де­ния, иной взгляд на зем­ную жизнь:

 

Мир ви­сит на ржа­вой шпиль­ке

С по­лу­сор­ван­ной резь­бой,

Ры­жий олух ест опил­ки

И смеёт­ся над со­бой…

(«Чик-чи­рик…»)

 

Мысль о не­пости­жи­мости ми­ра не даёт поэ­ту при­нять ка­кую-ли­бо ми­ро­возз­рен­чес­кую кон­цеп­цию в ка­чест­ве единст­вен­ной и окон­ча­тель­ной. От­сю­да по­ли­фо­низм, мно­го­го­лосье его поэ­зии. Он оз­ву­чи­вает мно­жест­во раз­ных, за­частую взаи­моиск­лю­чаю­щих то­чек зре­ния на один и тот же пред­мет, как бы ис­пы­ты­вая каж­дую из них на проч­ность, стал­ки­вая идеи в «аб­со­лют­ном, ни­чем не ог­ра­ни­чен­ном диа­ло­ге», не поз­во­ляя ни од­ной из них за­нять гла­венст­вую­щую по­зи­цию по от­но­ше­нию к дру­гим. При­чем за­частую этот «диа­лог идей», тя­го­тею­щий к бес­ко­неч­ности, осу­ществ­ляет­ся не толь­ко в пре­де­лах цик­лов, трип­ти­хов и тет­рап­ти­хов, к ко­то­рым ав­тор прояв­ляет яв­ную склон­ность, но и в пре­де­лах од­но­го сти­хот­во­ре­ния. И ча­ще все­го в сти­хах пос­лед­них лет это столк­но­ве­ние идей от­но­сит­ся к пос­лед­не­му со­бы­тию че­ло­ве­чес­кой жиз­ни - ухо­ду из это­го ми­ра. Как в ка­лей­дос­ко­пе, Она­нян прок­ру­чи­вает все­воз­мож­ные сце­на­рии жиз­ни за пре­де­ла­ми фи­зи­чес­ко­го ми­ра - от пол­но­го от­ри­ца­ния ка­кой-ли­бо фор­мы по­смерт­но­го су­щест­во­ва­ния («Мы при­хо­дим ниот­ку­да - // Ис­че­заем нав­сег­да») до на­деж­ды на то, что там, за ро­ко­вой чер­той «Вот-вот за­кон­чат­ся му­че­ния, // И оживёт твой ста­рый друг…» В этом воп­ро­се Она­нян ско­рее все­го аг­ностик, страст­но жаж­ду­щий ве­ры.

Спра­вед­ли­ва для поэ­зии Она­ня­на и мысль Бах­ти­на о том, что в эпо­ху пе­ре­мен об­на­жает­ся скры­тая до это­го, ам­би­ва­лент­ная и не­за­вер­ши­мая при­ро­да че­ло­ве­ка.

Бе­зус­лов­но, жизнь на раз­ло­ме эпох не толь­ко соз­дает но­вые проб­ле­мы, ко­то­рые на­до как-то ре­шать, но и об­на­жает проб­ле­мы «веч­ные», ант­ро­по­ло­ги­чес­кие: что есть че­ло­век и сколь под­лин­но его бы­тие? Не слу­чай­но в ли­те­ра­ту­ре мно­гих на­ро­дов так проч­но уко­ре­ни­лась ме­та­фо­ра теат­ра как сим­во­ла «не­настоя­щей», при­твор­ной жиз­ни, где все лю­ди яв­ляют­ся ли­це­дея­ми. Доста­точ­но вспом­нить шекс­пи­ровс­кое «Весь мир театр, и лю­ди в нём - ак­те­ры». Та­кая расп­рост­ра­нен­ность ме­та­фо­ры «теат­ра» как не­под­лин­ной жиз­ни сви­де­тельст­вует вов­се не о склон­ности пи­са­те­лей к поэ­ти­чес­ким штам­пам, а о чувст­ве неб­ла­го­по­лу­чия, ко­ре­ня­ще­го­ся в са­мих нед­рах че­ло­ве­чес­ко­го бы­тия.

В сти­хах Она­ня­на са­ма ду­ша че­ло­ве­ка предстает как неч­то не­долж­ное, еще не осу­щест­вив­шее­ся в той пол­но­те, в ко­то­рой она бы­ла за­ду­ма­на, она лишь наб­ро­сок ка­кой-то иной реаль­ности:

 

…Ду­ша, ты жи­ва ли,

По­жа­луйста, ска­жи -

Те­бя све­же­ва­ли

Про­вор­ные но­жи,

 

В кон­це без на­ча­ла,

В на­ча­ле без кон­ца

Ты кри­ком кри­ча­ла

На кух­не у Твор­ца,

Ты гну­лась под пыт­кой

Тре­пе­щу­щей ду­гой

Наб­рос­ком, по­пыт­кой

Реаль­ности дру­гой…

(«Реин­кар­на­ция»)

 

В ком­форт­ные пе­рио­ды жиз­ни это ощу­ще­ние, что с че­ло­ве­ком что-то не в по­ряд­ке, при­чем не на ин­ди­ви­дуаль­ном уров­не, а на об­ще­ви­до­вом, как бы обез­бо­ли­вает­ся. Но в кри­зис­ные пе­рио­ды оно обост­ряет­ся. Осо­бен­но ес­ли по­пасть в зо­ну тур­бу­лент­ности.

Не слу­чай­но в позд­ней поэ­зии Она­ня­на воз­ни­кает ме­та­фо­ра жиз­ни как «за­ху­да­ло­го поез­да», ко­то­рый мчит­ся под от­кос и где все трясёт­ся, дре­без­жит и подп­ры­ги­вает на сты­ках рельс. Кста­ти, от­сю­да же - и как бы «подп­ры­ги­ваю­щий» и прип­ля­сы­ваю­щий» ритм мно­гих его сти­хов, од­нов­ре­мен­но и про­ти­во­ре­ча­щий их тра­ги­чес­ко­му со­дер­жа­нию и уси­ли­ваю­щий его. Че­ло­век, по­пав­ший в прост­ранст­во, где все тря­сет­ся и подп­ры­ги­вает, вы­нуж­ден и сам подп­ры­ги­вать и гри­мас­ни­чать, как в шу­товс­кой пляс­ке:

 

Из­не­мо­гаю, ро­жи кор­чу,

Гло­таю слёзы и пля­шу…

(«Юби­лей­ное»)

 

Естест­вен­но воз­ни­кает пот­реб­ность ос­во­бо­дить­ся от этой тряс­ки, оста­но­вить мча­щий­ся поезд, а луч­ше все­го - вер­нуть­ся в прош­лое, в ра­дост­ные дни детст­ва, где «в серд­це празд­ник не кон­чал­ся». Од­на­ко иг­ры со вре­ме­нем чре­ва­ты нео­жи­дан­ностя­ми. Уст­рем­ляясь в прош­лое, мож­но вы­ле­теть в со­вер­шен­но иные прост­ранст­ва:

 

Там хо­ро­шо, там ве­се­ло,

Там все мои род­ные.

Там Смерть, рез­вясь, раз­ве­си­ла

Гир­лян­ды ле­дя­ные,

 

Там в зер­ка­лах за­ве­шан­ных

Дро­бят­ся го­лог­рам­мы,

Жи­вут во снах за­ве­щан­ных

Улыб­ки па­пы-ма­мы…

(Трип­тих «На кру­том бе­ре­гу»)

 

Ве­се­лый прип­ля­сы­ваю­щий ритм, очень по­хо­жий на ритм дет­ской пе­сен­ки «В ле­су ро­ди­лась ёлоч­ка, в ле­су она рос­ла» вы­но­сит ли­ри­чес­ко­го ге­роя за пре­де­лы об­жи­то­го прост­ранст­ва, ту­да, где ра­дост­ный се­мей­ный хо­ро­вод прев­ра­щает­ся в «данс ма­кабр» - пляс­ку смер­ти. Ста­но­вит­ся яс­ным, что жизнь и смерть за­коль­цо­ва­ны друг на дру­ге:

 

За­коль­цо­ван мир жесто­кий -

Где исто­ки, там и сто­ки,

Где рож­денье, там и смерть…

(Тет­рап­тих «Исто­ки и сто­ки»)

 

Сле­до­ва­тель­но, ис­кать вы­ход из при­род­но­го кру­го­во­ро­та рож­де­ний и смер­тей на­до не в при­ро­де, где «И бо­га­чи, и по­би­руш­ки - // Мы все до сро­ка // Все­го лишь мяг­кие иг­руш­ки // В ру­ках у Ро­ка…», но в ка­ком-то ином, надп­ри­род­ном из­ме­ре­нии. Тя­га к «реаль­ности иной» при­сутст­вует во мно­гих сти­хах Гла­на Она­ня­на:

 

Воз­дух пылью кру­то под­со­лен,

Сух и зноен он, как зо­ла…

Я - лох­ма­тый, ря­бой под­сол­нух,

Не сер­дись на ме­ня, зем­ля:

 

Уж та­ким я при­ро­дой соз­дан,

Я и твой, и не очень твой -

Ведь с рож­денья тя­нусь я к звёздам

Зап­ро­ки­ну­той го­ло­вой…

(«Жел­тое солн­це Ван-Го­га»)

 

Эта тя­га, эта ост­рая пот­реб­ность до­тя­нуть­ся ду­шой до ино­го уров­ня бы­тия, где воз­мо­жен дру­гой, выс­ший смысл, пе­рек­ры­ваю­щий со­бой всю тра­ги­чес­кую про­ти­во­ре­чи­вость че­ло­ве­чес­кой жиз­ни, про­хо­дит пунк­ти­ром че­рез всю поэ­зию Она­ня­на:

 

Проп­лу­тав по до­ро­гам

И сов­сем без до­рог,

Я стою пе­ред Бо­гом,

Я без ве­ры прод­рог…

…………………………….

Без за­щи­ты не­го­же

И в пос­лед­нем строю -

При­ни­май ме­ня, Бо­же,

Под за­щи­ту свою!

(«Я стою пе­ред Бо­гом»)

 

На­вер­ное, на этом по­ро­ге, у этой чер­ты меж­ду сом­не­нием и ве­рой, нам сле­дует по­ка поп­ро­щать­ся с ав­то­ром. Не бу­дем га­дать, в ка­ком нап­рав­ле­нии бу­дет даль­ше раз­ви­вать­ся его поэ­зия. По­дождём но­вых книг.

 


 

[1]

М. Бахтин «Проблемы поэтики Достоевского». М., 1979, с. 195.

?>